Спектакль: Акт Второй / Acta est fabŭla

Альбедо ставит в углу комнаты мольберт, поворачивается спиной к окну и слабо вздыхает — свет совсем не тот, что и неудивительно. Разложив кисти и краски на подставку, он переводит взгляд на Кадзуху, который, слабо вздрагивая, держит в руках белую рубашку, неосознанно сминая ее в кулаках. — Что-то не так? — художник подходит к юноше и опускает руку тому на плечо. — Выглядишь как перед экзаменом. Я не хочу на тебя давить, так что можем бросить эту затею. — Что? Нет, что ты… я ведь сам предложил… — тихий едва уловимый вздох, и робкий взгляд алых глаз падает на кровать, где лежат красные верёвки. — К тому же… я и правда этого хочу. — Ладно, тогда не буду тебя смущать, — Альбедо мягко улыбается и склоняется над верёвками, принимаясь разматывать узлы, которые бросил в прошлый раз. — Переодевайся пока. — Эм… я в ванную… — еле слышно проговаривает и быстро скрывается за дверью комнаты. — Ага, — Альбедо занят развязыванием узлов, от чего не сразу уловил слова Каэдэхары. — Стоп… а зачем в ванную-то? Он выравнивается и поворачивает голову в сторону закрытой двери — Кадзухи уже нет. Хмыкнув, медик продолжил заниматься верёвками. Приняв душ, Каэдэхара стоит перед зеркалом в ванной комнате. Высушенные феном волосы кажутся слегка неопрятными и пушистыми, взгляд скользит вниз по отражению — ужасно стыдно смотреть на себя. Юноша нервно закусывает губу и наконец надевает белую рубашку на полностью нагое тело. Конечно, для картины ему не нужно быть полностью обнаженным, но рисование сейчас интересует его меньше всего. «И почему я не мог прямо попросить его… зачем искать предлог…?» — юноша прикладывает ладонь к своему отражению в зеркале и вздыхает. Он опускает голову, вспоминая, что кроме того, чтобы не надевать белье, он еще планировал надеть чулки. «Буду выглядеть смешно… — думает, уже натягивая на тонкую ногу красный как прядь в волосах, тканевый чулок. Следом за ним — второй. Он вновь смотрит на своё отражение: распущенные волосы, широкая белоснежная рубашка, которая прикрывает ноги почти до середины бедра — так Альбедо точно не заметит, что на Кадзухе нет белья, а ниже — высокие тканевые чулки на широкой резинке. — Смешно… и почему мне вдруг захотелось это сделать…?» Юноша робко возвращается в комнату. Он заглядывает через приоткрытую дверь — Альбедо сидит за картиной, что-то на ней поправляя. — Долго ты, — не отрываясь от рисования, проговаривает художник. — Решил душ принять… — неуверенно отвечает Каэдэхара. — Тогда приступим. Альбедо встает, и наконец переводит взгляд на Кадзуху: — Оу… выглядит эротично. — Тебе нравится…? — смущение берет верх, и юноша отворачивает голову в бок. — Нравится, — с мягкой улыбкой отвечает художник. — Красная прядь, красные верёвки, красные чулки и белая рубашка. Я в любви. Ну, садись, — он жестом приглашает юношу присесть на кровать. Сделав несколько аккуратных шагов на носочках, Каэдэхара присаживается на пол на колени у ног Альбедо. Секундное замешательство, и медик стягивает с кровати красную верёвку и опускается рядом с Кадзухой. Он заводит руки юноши за спину и складывает одна на одну. Его лицо сейчас так близко к лицу Каэдэхары, он буквально дышит тому в шею, вызывая дрожь и мурашки по всему телу. Красные верёвки скользят по груди, вырисовывая спереди симметричный узор, так умело подчеркивающий худобу и костлявость чужого тела. Верхние пуговицы расстегнуты, оголяя выпирающие острые ключицы. На шее появляется подобие красного ошейника, от которого вниз спускается алая нить, создавая визуал портупеи. Грудь тяжело вздымается, и Альбедо сразу улавливает это волнение: — Всё хорошо? Не туго? — Н-нет… всё в порядке… Обездвижен. Кадзуха пытается пошевелиться, но понимает, что его руки умело завязаны за спиной, нигде не пережимая, но не позволяя шевелиться. Широкая рубашка мнётся, создавая весьма аккуратные и эстетичные складки. Каэдэхара слабо ёрзает, всё еще ощущая дыхание Альбедо у себя над ухом. Ноги затекли, и юноша решает наконец собраться и перехватить инициативу. Он хотел этого давно, но самоуверенности никогда не хватало, а сейчас… сейчас он уже связан, уже в чулках, уже без белья, решив для себя, что обратной дороги нет, он глубоко выдыхает, отбрасывая все переживания в сторону. — Альбедо… — игриво протягивает Кадзуха. — Кажется, у меня чулок неудобно сидит… сможешь поправить? — Конечно, где? Собравшись с мыслями, Каэдэхара падает назад на спину, рубашка задирается, позволяя медику увидеть, что юноша без белья и уже возбуждён. Нога в красном чулке упирается Альбедо в грудь, скользит выше — на плечо, а затем вновь опускается на грудь, на живот, и ниже — на пах. — Вот здесь… — так же игриво и с некой ехидной интонацией протягивает Кадзуха, нащупывая стопой, что плоть под мягкими домашними штанами Альбедо начинает твердеть. — Оу… — художник берет хрупкую ногу юноши за щиколотку и поднимает вверх, открывая себе бóльший вид на нагое тело под широкой рубашкой. — Меня смущает, что ты туда смотришь… — еле слышно проговаривает Кадзуха, поджимая к себе вторую ногу и пытаясь закрыться. — Да ладно? И поэтому ты не надел белье? — лёгкая усмешка, и Альбедо подвигается к юноше ближе. — Ты знал, что шибари базируется на эстетической красоте, Казу…? Ты бы себя только видел сейчас. Само произведение искусства, — тонкие и до дрожи холодные пальцы художника скользят по лежащей на его плече ноге. Он пробирается под широкую резинку красного чулка и немного стягивает его вниз. — Ты сам по себе — воплощение эстетики… а обездвиженный и смущенный, с красными верёвками на шее и груди, в невинной белой рубашке, да еще и без белья… сводишь с ума… Альбедо проводит языком по внутренней стороне бедра, откровенно наслаждаясь запахом чистоты, который исходит от Кадзухи. — «Дзэттай-рёики», — томно проговаривает медик, — так называется неприкрытая часть ноги между чулком и одеждой. Ты знал…? — Мхх… мне… щекотно… — У некоторых людей есть фетиш на это, хехе, — добавляет и припадает губами к нежной коже, оставляя багровый засос. — Ахм… у тебя тоже, да…? — У меня фетиш на тебя, Казу. Мокрый язык скользит, приближаясь к паху, юноша заметно напрягается, но Альбедо не торопится: — Знаешь, в чем еще прелесть шибари…? При правильном обвязывании узлы будут находиться на биологически чувствительных точках тела… А я ведь медик, Казу. — … — юноша нервно сглатывает, каждый узел на спине так возбуждающе и ненавязчиво давит, щекочет, вызывает какое-то непонятное чувство, хочется прогибать спину и тихо стонать, хоть ничего еще не произошло. — Основная цель — подчеркнуть сексуальность и эстетику, — продолжает, уже стягивая с юноши чулок. — Но для меня ты и без того — само воплощение сексуальности. Такой невинный, и лишь я один знаю, какой ты на самом деле. — К-какой…? — Игривый, пошлый и развратный, — так неожиданно ладонь Альбедо опускается на возбужденную плоть Кадзухи, от чего тот заметно вздрагивает. — Думаю, картина была только поводом, да? — Д-да… — такие долгожданные ласки заставляют юношу ронять тихие стоны. Его речь прерывается, мысли путаются, а тело уже изнывает от желания. — Твои руки уже, наверное, затекли… Он помогает юноше подняться, а затем бросает его лицом на кровать. Кадзуха падает на колени, ударяясь об пол, и роняет слабый болезненный писк. Он лежит головой на мягких простынях, руки завязаны за спиной, а колени упираются в твёрдый паркет. Тело уже затекло, сотни маленьких иголочек покалывают каждую клетку. Альбедо разводит ноги юноши шире и поглаживает его по ягодицам. — Тебе удобно, Казу? — Д-да… — дрожит от нетерпения и возбуждения. — Альбедо, п-пожалуйста, не томи… — Невмоготу? — на лице художника проскакивает ехидная улыбка. Он проводит пальцем по позвоночнику, и Кадзуха непроизвольно прогибается. — Я еще не насладился твоей красотой… Такой хрупкий, такой чистый и невинный… но такой пошлый и развязный… Альбедо опускает ладонь на волосы Каэдэхары, сжимает их и отрывает его голову от кровати. Медик склоняется к уху юноши и жарко выдыхает: — Хочу, чтобы твой невинный рот и чистый ангельский голосок попросили меня выебать тебя, Казу. Это выше его сил — не сможет, точно не сможет. Хотя…? Разве он не делал этого раньше? Каэдэхара пытается задуматься над словами, пока его голову тянут за волосы назад, его шею кусают и оставляют следы, будто бы специально — на видном месте. Верёвка, исполняющая роль ошейника, неприятно трёт, Альбедо продолжает тянуть голову Кадзухи назад, из приоткрытого рта тонкой дорожкой стекает слюна, которую медик быстро слизывает. Стоило художнику убрать руку — внутри сразу какое-то опустошение. Каэдэхаре необходимо чувствовать Альбедо. Каждую минуту, каждую секунду, постоянно… — Аль… Договорить не получилось, смазанная анальная пробка одним движением проскользнула внутрь парня. Глаза широко распахнулись, от неожиданности тело заметно дёрнулось. — Мхм… ах… — кое-как рваный стон слетает с уст. Это прекрасно. Это — именно то, чего он хотел — быть связанным и скованным в умелых руках Альбедо. Ощущать себя его вещью, всецело ему принадлежать. Хотеть чувствовать его власть, его господство, его величие… — П-пожалуйста… — юноша жалобно стонет, пытаясь вытолкнуть из себя игрушку, которую тут же вгоняют обратно. — Хочу тебя… чувствовать тебя… — Мой милый Казу, — Альбедо мягко целует того в ягодицы и надавливает пальцем на пробку, — тебе хорошо? — Д-да… только… хочу… я хочу, чтобы ты выебал меня, Альбедо… хочу чувствовать, что я — твой… и душой и телом… весь твой… мх… — Сегодня ты более разговорчив, чем обычно… — художник задирает белую рубашку и целует юношу в поясницу. Один за одним, он продолжает усыпать низ спины невесомыми поцелуями. Язык скользит вниз — по ягодицам и между них. Медик наконец вынимает пробку и сразу же проталкивает в раскрытый анус два указательных пальца. Он растягивает в стороны и проводит языком по розовому колечку мышц. Кадзуха, очевидно, готовился, и поэтому провозился в душе почти час. Осознание приходит только сейчас, и Альбедо мысленно усмехается сам с себя. Язык проходится по кругу, а затем проскальзывает внутрь, от чего с уст юноши вновь слетает стон. Жарко. Каэдэхара тяжело дышит, он уже весь вспотел, рубашка местами мокрая и неприятно липнет к телу. Ему безумно стыдно, что он сейчас находится в таком положении перед Альбедо, и одновременно с этим — до невозможного заводит само осознание происходящего. Член уже давно истекает влагой, хоть его особо и не касались. — Ах… Аль-бедо… мхм… п-пожалуйста… — юноша принимается раскачивать бёдрами из стороны в сторону. — Не могу больше ждать… Шелест упаковки презервативов вызывает какое-то чувство облегчения — наконец-то он получит то, чего так сильно жаждет. Запах лубриканта так и витает в воздухе, в этот раз его так много, что Кадзуха ощущает себя ужасно мокрым и липким. Наконец, спустя это мучительное, но до безумия приятное время ожидания, юноша ощущает, как в него входят, растягивая стенки, медленно и сдержанно, как никогда ласково и аккуратно. — Всё хорошо…? — тихо спрашивает Альбедо, ощущая сильную дрожь в чужом теле. — Д-да… Непривычно мягкий и заботливый, Альбедо не торопится, позволяя парню привыкнуть. Войдя на всю длину, он склоняется к чужой шее и проводит языком по багровому засосу. Лёгкие поцелуи устилают красную от верёвки кожу, руки хаотично гладят хрустальное тело, пробираются под рубашку, скользят по плоскому животу ниже. Палец касается влажной головки, и Кадзуха роняет очередной стон. — Могу начать двигаться? Такой обходительный и нежный, сегодня Альбедо как никогда осторожный, словно боится сломать нечто важное и ценное для себя. — Д-да, пожалуйста… Неторопливые аккуратные движения, руки сминают ягодицы, разводят их в стороны, открывая Альбедо полный вид на происходящее и до безумия смущая Кадзуху. Сегодняшняя нежность и забота так бережно укрывает душу Каэдэхары от всех тягот и нервов. Он забывает обо всем, просто растворяется в ласках и любви, которую дает ему Альбедо. «Люблю, — проносится в голове Кадзухи, — до безумия тебя люблю…» Медик постепенно ускоряется, выбивая из юноши всё более громкие стоны. Каэдэхара ёрзает, немного подмахивает бёдрами и закидывает голову. Мятая простынь уже пропиталась потом, верёвки вдруг начинают неприятно резать, ноги дрожат, а сердце вот-вот вырвется из груди. Чувствуя, как напряглось тело Кадзухи, Альбедо ускоряется и подстраивает движения руки в такт. Обхватив возбужденную плоть пальцами в кольцо, он двигает рукой вверх-вниз, размазывая предэякулят. Выпирающие венки пульсируют, член в руке заметно напрягается и, с очередным движением по основанию, Каэдэхара кончает, пачкая свой живот, руку Альбедо и бок кровати в сперму. Альбедо отстраняется и резко разворачивает Кадзуху. Теперь юноша сидит на полу, опираясь о кровать, вытирая сперму белой рубашкой и связанными за спиной руками. Художник стягивает презерватив и бросает в сторону, он подносит к губам юноши донельзя напряжённый член, и Каэдэхара послушно открывает рот. Это именно то, чего он хотел — чувствовать Альбедо везде, слышать его сбитое тяжёлое дыхание, ощущать его руку на своей голове. Кадзуха старается ласкать языком, брать глубже или хотя бы просто не задевать зубами, он хочет доставить максимум удовольствия, хочет, чтобы Альбедо тоже стонал, хочет слышать его снова и снова. Альбедо обхватывает основание пальцами и ведёт к головке, Каэдэхара с интересом наблюдает, как медик доводит сам себя до финала. Видя, что он уже на пределе, юноша высовывает язык и жадно смотрит на затвердевшую плоть. Альбедо ускоряется и закидывает голову назад. Еще мгновение, и Кадзуха чувствует на своём языке странную на вкус солоноватую вязкую жидкость, которую он тут же проглатывает. ~ Один за одним Альбедо распутывает узлы, послабляя красную верёвку и позволяя юноше наконец вдохнуть полной грудью. — Тебе было хорошо, Казу…? — холодные пальцы пробираются под очередной узел, пока привычно пустые голубые глаза безотрывно всматриваются в живой взгляд алых. — Да… ты… ты сегодня такой мягкий, Бедо… — как-то растеряно проговаривает, отводя смущенный взгляд в сторону. Подобные разговоры всегда вызывают чувство стыда, хоть он и понимает, что обсуждать секс с партнёром — это нормально, но всё еще не привык к этому. — Потому что ты сегодня словно фарфоровая кукла, — отвечает Альбедо, уже полностью стягивая верёвку. — Такой хрупкий и утончённый… я боялся тебя сломать… захотелось быть особо аккуратным. — Эта твоя сторона… она очень милая… я даже не думал, что ты можешь быть настолько обходительным… Взгляд изумрудно-голубых глаз падает на красное колено. Кажется, из-за того, что юноша упирался в твёрдый паркет, у него будут синяки. Альбедо присаживается на пол около сидящего на кровати Кадзухи и припадает губами к красной отметине на коленке. Такие воздушные, но такие чувственные поцелуи заставляют Каэдэхару прослезиться. Он опускает ладонь на мягкие светлые волосы медика, принимаясь поглаживать того по голове. Всегда холодный, отрешённый, саркастичный, часто раздражённый, властный и сдержанный Альбедо сидит у ног возлюбленного, словно верный пёс, так бережно целуя сбитые коленки. И лишь только Кадзухе позволено видеть его таким. «Люблю.»