Мы влюбились в октябре

23. 10. 2003.

Драко.

Терять страшно, если не знать об этом наверняка. Привязываться к человеку, отпускать сквозь горькие слезы, цепляясь за любую возможность удержать и ломаться, когда он исчезает за углом. Расставание как снег на голову. Когда знаешь, легче принять. Вы расходитесь, потому что так предначертали звезды, так должно быть. Это предназначено судьбой. Я знал, но почему-то мне чертовски больно. *** «У меня появилась привычка смотреть на звёзды. И я могу делать это только здесь, тогда мне начинает казаться, что ты рядом. Но мне по-прежнему чего-то не хватает. В последнее время слишком тихо, и как бы мне это не нравилось, начинает казаться, что я медленно схожу с ума. Хотя, было бы прекрасно. Ты уничтожила меня, Грейнджер, и это заставляет любить тебя ещё сильнее. » Пожелтевший смятый лист рвётся из-за чрезмерного давления на перо и отправляется в мусорную корзину, как и все предыдущие. «Бумага терпит все»? Бред. Все, кроме моих мыслей о ней. Это не помогает, а только вводит меня в еще более отвратительное состояние. Я разваливаюсь изнутри, рассыпаюсь в пепел, и пытаться исцелить мою душу с помощью этой чёртовой тетради — то же самое, что заклеивать пластырем раны от Сектумсемпры. Её тень всегда была рядом. В каждом сне, на каждом шагу. Она убеждала, что моей вины нет абсолютно ни в чем, и мне не хотелось спорить. Я снова сдавался перед ней и одновременно перед разъедающими изнутри словами прощения. Твой образ состоял из обрывков фантомных воспоминаний, которые никак не удавалось сложить в цельную картину, но даже этого было более чем достаточно. Все, что мне оставалось — тупо смотреть в стену напротив, представляя, что скоро все наладится. Так, как когда она была рядом. Все приходило в норму. Но сейчас это невозможно, потому что в моих руках все рушится. Я не смогу исправить. Это выше моих сил. Наверное, оставаться там, где все напоминает о Грейнджер, было не лучшим вариантом. У меня были её фотографии, её любимые книги, даже один из галстуков, когда-то (кажется, целую вечность назад) забытый ею в моей спальне. Это смотрелось ярким пятном среди серого безобразия моей жизни. Осторожно достаю свою любимую колдографию, сделанную, кажется, на пятом курсе, где она улыбается так искренне и чисто, что мне страшно прикасаться, провожу дрожащими пальцами по изгибам её шеи и тонко очерченным пухлым губам — то, что было недоступно раньше. Она была неприкосновенна. Недоступна. Слишком чиста для этого мира, чтобы у меня поднялась рука прикоснуться к ней. И я не смог удержать. Пустоту можно заполнить, но заменить отсутствие невозможно. Я больше не чувствую себя нужным, и это ощущается как Поцелуй дементора или даже в тысячи раз хуже. Словно из меня выпили всю душу, все, что заставляло жить и дышать. Когда реальность отталкивает, разум все сильнее цепляется за воспоминания, и те из них, что раньше хотелось забыть как можно скорее, в такое время становились самыми желанными и тёплыми. Хочется делать что угодно, лишь бы жизнь не становилась такой пустой и, кажется, тянущейся на целую вечность вперёд, как жвачка, потерявшая вкус. Найти замену невозможно, ведь что-то в самом сердце кричит о том, что ни одни сигареты не будут такими же тёплыми, как её нежные губы. Ни одни таблетки не будут давать такого ощущения целостности и покоя, как это делала она. Потому что она — болезнь. Настолько тяжёлая и необъяснимая, что невозможно предугадать время, когда станет легче, но лишь на очень короткое время. Она исчезла так, словно никогда не появлялась. Я выжил, но зачем? Мне остаётся только жалкое существование. Пусто. Вокруг и внутри чертовски пусто. Я умру в этой густой тишине, однако смерть лучше любви. Лучше памяти о той слепой, почти боготворящей любви, которую она мне дарила. Она искала поддержки в чем-то тёмном. Теперь остаётся только помнить, ведь я ничего не чувствую. Моя привязанность была слишком сильна, и теперь иногда меня душит и сводит с ума лёгкое послевкусие…свободы? Крайне тяжелой свободы. Уверен, в другой жизни я бы ненавидел её до дрожи в руках, но я любил слишком сильно. Это отвратительное чувство. Если бы мой целитель знал меня таким, каким знала Грейнджер, каким я был тогда, возможно, он бы забрал назад свои слова насчёт того, что я имею право на нормальную жизнь после всего, что сделал. Это не исцелить. Меня предавали, буквально втаптывали в землю ненавистью и презрением, мне лгали в лицо, но меня никогда не любили. Наверное, поэтому любить для моего искалеченного сердца, испытывать это чувство и ощущать его на себе было слишком больно. Невыносимо тяжело. Словно порвалась верёвка, удерживающая меня от падения. И теперь я оказался на самом дне с остатками разбитого счастья в руках. В этом не был виноват никто, кроме меня. Я был идиотом, невыносимым эгоистом, но она молча терпела меня. И сейчас я бы отдал все, чтобы снова услышать её голос. Что угодно. Даже «Я ненавижу тебя». Это было бы самой сладкой музыкой для моих ушей. Я не хочу просыпаться без её касаний. Единственных на свете рук, способных сказать: «Все в порядке», даже когда вокруг царит всепоглощающий хаос. Наши пути вряд ли пересеклись бы, если бы не война. Мы были жертвами обстоятельств. Чувства не были нашей реальностью. Все почти как раньше. Как в первый раз. Война. Но уже внутри меня. Должен ли снова быть шанс на спасение? *** Я снова одумался слишком поздно, когда мы были на самом дне и бежать было некуда. Мне стоило понять сразу, что эта ночь была последней. Все шло к этому. Но мой чёртов эгоизм в очередной раз сломал все. Я думал только о своей смерти, видел её каждую ночь в таких деталях, что, кажется, готовился умереть в тысячный раз. Это было слишком просто. А она предпочла бы бороться до самого конца. Она никогда не сдавалась. А я сдался в самом начале. — Грейнджер, ты должна уйти, слышишь? Считай, что я умер. Тебе не за кем возвращаться, — мой голос заглушал нарастающий шум, затихающий при столкновении с толстыми стенами Выручай-комнаты. Что-то вроде сигналов об опасности, которые мы настойчиво игнорировали. Пока есть время бежать, думать о спасении слишком сложно, мысли заняты другим. Кажется, что все закончилось, но это значит, что Вселенная лишь даёт фору. Все только начинается, ведь быстро умереть может каждый. — Я сама в состоянии защитить себя. К тому же, моя жизнь не будет иметь такого значения, как… Я знал, что она хотела сказать. Как твоя. Расстояние между нами резко сократилось, когда я резко притянул её к себе. В её глазах отчётливо читалась ядовитая уверенность, слишком язвительная для неё, заставлявшая мои руки дрожать от неистовой ярости. — Моя жизнь не стоит ничего. Твоя в тысячу раз дороже всего Ордена вместе взятого. После напряжённой тишины меня пугал мой голос. Но несомненно не больше, чем пугал её. — Я столько раз говорил тебе об этом раньше, но сейчас просто нет времени. Тебе придётся выбирать. Надеюсь, ты выберешь себя. Я все равно умру, а у тебя есть как минимум один шанс. Надеюсь, он не станет последним. Мне было не до нежности, но я был готов умолять на коленях. Я не хотел видеть её смерть, чтобы каждую ночь прокручивать в своей голове как очередную причину сойти с ума. Я не хотел слышать её криков во время пыток, иначе они даже спустя годы будут звучать в моей голове каждую минуту. Я никогда не боялся смерти в целом, меня пугала пустая жизнь. Я боялся, что умрёт та, чьи руки так крепко держали меня во время падения в бездну. Та, что была светом даже в непроглядной темноте боли и отчаяния. Год. Прошёл год? Я потерял счёт времени, словно в какой-то момент все остановилось. Я жил в неком отрыве от реальности, и для меня не существовало таких понятий, как жизнь и смерть. Для меня они давно стали единым целым. Каждую ночь я засыпал с мыслью о том, что наконец смогу обрести покой. Почему-то перед лицом самой смерти я все ещё что-то чувствовал, и это было странно. «Однажды ты станешь следующим.» Я слышал это слишком часто, так, что эти слова перестали что-то значить. Надо сказать, не только эти слова. Вокруг меня так часто говорили о смерти, что она стала для меня чем-то близким, я уже видел, как с каждым днем она подходит все ближе, протягивая свои тощие руки. Я видел слишком много крови, и, наверное, я ничего не почувствую, если сам буду истекать кровью. Я видел слишком много чужой боли, чтобы меня пугала перспектива собственной мучительной смерти. Я видел слишком много слез, чтобы они отзывались в моей душе. Но я ненавидел её слезы. Я бы не вынес, если бы ещё раз увидел, как по побледневшим щекам стекают прозрачные солёные капли. Особенно, если бы причиной был я. Мне было все равно. Ей всегда было больно за меня. Видимо, я настолько погряз в этом дерьме, что моя жизнь напрямую зависела от неё. Мы были связаны болью. Я любил, потому что это был единственный выход для моей потерянной души. Я хотел обрести хоть сколько-нибудь долгое спасение для своего сердца. Хотя бы что-то во мне должно было быть спасено. И за эти несколько секунд я почувствовал все, что объединяло нас. Жизнь пролетела перед глазами. И меня бросало в дрожь от того, что сейчас чувствовала Грейнджер. — Уходи. Уходи, если я тебе дорог, — очередная ошибка. Я слишком хорошо знал её слабые места, чтобы не понимать, сколько боли могут принести эти слова. Потому что я — её главное слабое место. Я видел, как она цеплялась за мои руки своими дрожащими пальцами, и наша дрожь сливалась в нечто единое. Гул, заполняющий все пространство вокруг, стал настолько громким, что я не слышал собственных мыслей, однако её слезы были для меня в сотни раз громче. Чем больше мы находились рядом, тем сильнее становилось осознание того, что я все равно потеряю её. Счастье никогда надолго не задерживалось в моей жизни. Оно горело в моих руках и проходило сквозь пальцы как утреннее видение, исчезало так быстро, что оставались лишь смутные очертания, находящиеся на границе сна и реальности. Все прекрасное надолго врезалось в моё сознание, причиняя боль и оставляя горько-сладкий привкус удовольствия, пропитанного солью слез. Память — отдельный вид мазохизма. Но я не умею забывать. Слишком сложно было выбирать между тем, чтобы она ушла и тем, чтобы осталась. Просто разные способы того, как можно исчезнуть из моей жизни, и шанс на благополучный исход был настолько мал, что казался очередной глупой мечтой. — Беги, тебя не найдут. Обещаю. Было определенно не самое подходящее время для ложных надежд. Но почему-то их хочется давать именно в такие минуты. Наверное, это помогает убедить себя в том, что когда-нибудь это хорошо закончится. Как в тех отвратительно наивных драмах. Возможно, я снова совершил непростительную ошибку, когда позволил ей скрыться среди бесконечных рядов полок с никому не нужным хламом, но, признаюсь, это довольно долгое время давало надежду на то, что она, возможно, жива и чувствует себя не такой разбитой. Мне хотелось верить, что ей удалось исцелиться от всего, что я успел сделать за это время. Тогда, в серой толпе, наполнившей собой все, казавшейся стихийным бедствием, я думал о ней как об одной из тех, что уходили даже быстрее, чем появлялись, однако где-то в глубине души я понимал, что Грейнджер не достойна этого. Но у меня просто не хватало сил переубедить себя. Она не вернётся. Единственное, что я наверняка знал о своём, точнее, нашем, ближайшем будущем. Мне хотелось бы оказаться на её месте. Сбежать. Исчезнуть. Боль невозможно победить, пока она рядом. В каждом коридоре, за каждым углом. Слишком близко, чтобы жить и дышать свободно снова. Здесь было невозможно находиться. С каждой секундой становилось все тяжелее дышать. Я слишком нуждался в ней, как бы глупо это не звучало сейчас. Мне хотелось бросить все свои силы на то, чтобы снова найти её, однако она не заслуживала жить в вечном ожидании смерти. Ожидание — самая отвратительная медленная пытка из всех существующих. Ожидание того, кто никогда не вернётся — очередная порция ложных надежд, насквозь пропитанных сладким ядом. В моей жизни не место розовым очкам, однако было глупо не признавать свою слабость к той, что может заставить забыть о войне, бесконечной боли и утрате. *** Моя война давно проиграна, её — даже не начиналась. Я бы предпочёл потерять её вовсе, чем найти, но при таких обстоятельствах. Возможно, в том, что наши пути разошлись, был некий смысл, ведь те, кто не созданы друг для друга, не сталкиваются больше одного раза. Такие встречи обычно случайны, и кажется, что исход уже известен заранее. Поэтому в таких случаях единственное, что можно сделать — не привязываться, чтобы было не так больно терять, обходясь поверхностными чувствами. Противоположности притягиваются, при этом вне зависимости от расстояния и маски, за которой скрывается любовь. Влечение — яд, который распространяется по венам с неумолимой скоростью, подбираясь к самому сердцу, и вся суть в том, что это совершенно необратимый процесс. Даже на другом конце света сердца и мысли связывает нить, натягивающаяся с каждым новым шагом назад и все сильнее впивающаяся в плоть. Мы были именно противоположностями, и потому я всегда чувствовал её боль. Я никогда не принадлежал себе. Она тоже. Мы делили на двоих одно сердце, склеенное из осколков. И когда я увидел её спустя, кажется, вечность, во мне что-то отозвалось. Кажется, я уже видел, как её призрачный силуэт проходит сквозь мои пальцы, словно лишь один из расплывчатых плодов моего воображения. Я искал её среди сотен других и время от времени находил, но лишь отдельные черты: жесты и обрывки фраз, не сравнимые с её действительным образом, ярко пылающим среди сотни блеклых копий. У меня не было права потерять её. С самого начала войны ходили слухи, что она пропала без вести, однако, зная Гермиону Грейнджер так, как знал я, было разумно считать, что она могла запросто начать жизнь с чистого листа где-то там, где никто не будет знать её прошлого. Прошёл год, но она так и не объявилась. Ей удалось избежать многого: пыток, утраты и горя. Но мне хочетелось верить, что она все ещё чувствовала боль, иначе чувства были бессмысленны. Без падений взлёты ощущаются иначе. Плоско и пресно. Незаслуженно. Она знала об этом не понаслышке, и тогда, возможно, она взлетела снова. Где-то далеко от меня, но я определённо это чувствовал. Что-то неизбежно менялось, незримо и прозрачно, словно трещины на стекле, расползающиеся все дальше и дальше, разделяя то, что некогда было единым целым на бесполезные осколки. Больно — это знать, что встреча неумолимо приближается, и оттягивать этот когда-то, кажется, вечность назад, ожидаемый с трепетом момент, только ради того, чтобы не разрушить тот идеализированный образ, что въелся в мысли. Я провел слишком много времени в одиночестве, чтобы иметь возможность даже смутно догадываться, какой она могла стать за эти годы. Одно я мог сказать точно — она изменилась настолько, что стоило сомневаться, осталось ли в ней что-то от той, что когда-то так ловко украла моё сердце и, вероятно, до сих пор хранит у себя среди прочего бесполезного мусора. Разрушенный дом на обрыве — место, так напоминающее её саму. Сломленность и гордость за свое одиночество. Один. Два. Три. Трава, покрытая утренним инеем, противно скрипела под моими ногами, словно извещая о приближении смерти. Где-то за спиной пепельно-серые волны разбивались о скалы. Весь мир окрасился в серый, готовясь в любой момент накинуть на себя траурную вуаль бархатной ночи. Этот октябрь выдался слишком холодным. Каждый шаг приближал меня к бездне. Вокруг лишь тишина и плотный тяжёлый туман, цепляющийся за острые верхушки высоких деревьев. Убегать от своего прошлого — все равно, что ходить по кругу в поисках выхода. Четыре. Пять. Шесть. Я чувствовал себя слишком жалко у порога её дома. Все вокруг кричало о беспомощности и бессилии, и я порывался уйти, убеждая себя в том, что это будет правильным, но меня что-то останавливало. Ненависть к неизвестности. Дверь со скрипом приоткрылась. Могло бы показаться, что меня ждали, если бы не моя уверенность в обратном. Она, в сумерках кажущаяся тенью, появляется из темноты, и мрак буквально вливается в неё. Слишком непривычно видеть язвительную ухмылку на её нежных губах и презрительный прищур карих глаз. Снаружи она была прекрасна, не считая бледности и синяков под глазами, но что-то подсказывало мне, что её душа прогнила до самого сердца. Это уже явно не та Гермиона Грейнджер, которая когда-то обладала способностью так просто и невзначай покорять сердца своей чистотой. — Ты ждала? — Ты совершенно не изменился. Я вглядывался в её глаза в надежде увидеть хотя бы искру насмешки, но они были совершенно пусты. Плевать, если она не любила, страшнее, если у неё не осталось сердца. Она жестом пригласила меня пройти, и каждое движение, каждый взгляд были пропитаны ядом. Это безвозвратно, как шаг в бездну прошлого. Внутри пространство куда больше, чем могло показаться снаружи, но стены давят на меня. Все вокруг кричит о том, что внешняя оболочка всегда обманчива, но я все ещё продолжаю вестись на красивую маску. Её лица почти не было видно в слабо освещенной комнате, редкие блики и слабые отблески. Чувства — опасная игра, которая никогда не кончалась. — О чем ты думала? Явно не обо мне, верно? Она налила вино в хрустальный бокал и невозмутимо сделала пару глотков. Так, словно меня не было здесь. — Прости. Видишь ли, чувствам свойственно остывать так же быстро, как и загораться. Она лгала, но делала это так убедительно и красиво, что можно было простить. — Ты не сможешь дать мне то, что обещаешь. Я тоже. Это было временно и несерьёзно. Это закончилось. Твоё сердце живёт прошлым. Отпусти. «Моё сердце может биться только до тех пор, пока ты занимаешь в нем первое и единственное место.» Эти слова готовы были сорваться с губ в любой момент, но мне не хватило сил сказать вовремя. — Сейчас не время ломать комедию, — голос предательски дрожал. Никому ненужная прямолинейность. — Я уйду, если ты этого хочешь. Я забуду дорогу сюда. Я забуду о любви. Но я никогда не забуду тебя, чем бы ты мне не угрожала. Твоя любовь убивает меня, но я не могу перестать восхищаться тобой. Ты не из тех, кого можно забыть. Черт, Грейнджер, я не могу дышать без тебя, понимаешь?! Она сжала бокал с вином так, что по стеклу пошли трещины и алая жидкость разлилась по её рукам, капая на пол. Почти как кровь. Словно она только что разорвала на клочки мое сердце. — Значит, задыхайся. *** Говорят, что любящие друг друга становятся единым целым, но это лишь красивая ложь. Чувства лишь раскололи мою душу на части, оставив в каждом осколке моей души немного любви, достаточно, чтобы причинить боль. «Мне сказали, что будет куда проще, если я буду писать тебе письма, но если бы они только знали, как это, чёрт возьми, больно. Кажется, что мои только затянувшиеся раны вскрывают раз за разом, говоря, что это уменьшает боль. Меня пытают, но делают это более изощренным способом. Ты стала моей самой страшной пыткой, иронично, не правда ли?» Мне стоило сказать ей это тогда. *** «Кажется, я ненормальный. Мне уже ничего не поможет, кроме тебя. Я уже где-то на грани. Мои дни превратились в адский круговорот: сны, в которых я каждый раз вижу одно и то же, пробуждение в вечно холодной пустой кровати и оглушающая вакуумная тишина, в которой я все ещё пытаюсь расслышать далёкие отголоски твоего чистого смеха. Иногда мне кажется, что ты всю ночь была рядом со мной, просто исчезла под утро, оставив меня наедине с пустотой, болью и недокуренными сигаретами в пепельнице. Сейчас я курю, кажется, в два раза больше чем раньше. Единственное, что я могу делать, пока дым не начнёт душить меня и не останется сил думать. Это помогает избавиться от мыслей, повторяясь раз за разом, но с каждым новым кругом мне все больше не хватает тебя. Скажи, что мне сделать, чтобы ты навсегда покинула мои мысли? Я пытался начать жизнь с чистого листа, — ты бы знала, сколько раз — но все вокруг напоминало о тебе. Воздух тяжелеет, не давая вдохнуть, каждый раз, когда мой взгляд находит отдельную стопку из нескольких книг, которые ты особенно любила. Я знаю их практически наизусть, и их страницы все ещё пахнут тобой и, думаю, так будет вечность. Сердце пропускает удары, когда пальцы сами начинают наигрывать на расстроенном фортепиано нечто отдалённо похожее на твой голос и чистый смех. Ты по-прежнему была везде, и часть её осталась во мне навсегда. Самая сильная любовь — та, что остаётся даже среди осколков и пепла такой же неизменной и вечной. Вероятно, она же и наносит слишком много ранений, несовместимых с жизнью. " Откладываю перо, чтобы унять дрожь в руках. Я теряю связь с реальностью. Такое чувство, что моя душа разрывается на две части — утверждающую, что для меня Грейнджер давно мертва и ту, где до сих пор теплится надежда на второй шанс. Порой мне кажется, что я тону. Моё сердце вырвали заживо. Я вытягиваю себя со дна, возможно, все не так уж и плохо, но я определённо не живу. Мне нужно обдумать все написанное и снова прийти к мысли, что это давно утратило смысл. «Мне хочется кричать, так громко, чтобы связки дрожали от напряжения, в надежде, что это вернёт тебя. Я все ещё до боли всматриваюсь в темноту, улавливая изгибы твоего силуэта в складках прозрачных штор. Осень, чёртова осень. Пасмурно и сыро, почти так же выглядит моя душа. Раньше у меня был повод видеть свет звёзд, но теперь все погрязло во мраке. Может, мне не хватает твоего света? Помнишь, мы влюбились в октябре? Поэтому я ненавижу осень.»