Катится клубок

      Узкая чурка распалась чистым сколом на две половины, а колун вошёл в пень — хорош. Тяжёлый да острый, ни единой монеты лишней за него кузнец не взял. Вытягивать топор Акамир не стал, чтоб гостью не напугать, оставил всё как есть. Развернулся к лесу, откуда слышались торопливые девичьи шаги. Далеко пока — он успел дойти до колодца, хлебнуть воды и присесть на брус.       Девчонка показалась из-за ветвей, увидела его и замерла, прижимая к груди двумя руками крынку, накрытую светлой тряпицей.       О, свежее молоко, — довольно оценил Акамир и встал, шагая навстречу. Надо забрать крынку-то. А то, чего доброго, струхнёт да побежит назад, разольёт или разобьёт, жалко будет.       — Дня вам доброго, — девчонка «отмерла», хотела видать поклониться, вспомнила про свою ношу, переступила босыми ногами.       — Я… меня матушка послала. Просить… вот, — сунула ему крынку, когда приблизился. На локте у неё остался увесистый узел, просьба, видать, серьёзная.       — Помощи. В беде. Волки совсем близко шастают. Белянку задрали, — носом шмыгнула, глаза опустила, но снова зыркнула, хотя и старалась не рассматривать прямо.       К разглядываниям Акамир давно привык, но всё одно — не любил, когда пялятся. Сам знает, что рожа страшновата — угрюм, бородой зарос, а от виска до подбородка тянутся три старых шрама. Глубокие, точно медведь-шатун лапой вмазал. Или другая зверюга какая. Местные так и думали, шептались за спиной. Акамир не отрицал, но и не рассказывал, что гордиться особо не чем — по дурости в детстве в овраг скатился, прямо по старым корням лицом проехался.       — А отец где? — Акамир развернулся и пошёл к дому, что девчонка могла принять за приглашение. Дочь Тарона, хозяина хутора, что как раз между его домом и деревней. Хозяйство у Тарона не то, чтоб богатое, но и не бедствовали. Правда за последние годы они, как и все в округе, подтянули пояса — гиблые земли приближались неумолимо.       — С братьями на нижних лугах косит, — девчонка семенила следом. — Там, оно конечно, к болотам близко, для коров негодящая трава, но у нас же козы. Перетряхнём, просушим, на зиму всё сгодится.       Козы у хуторских были знатные и, это она верно сказала, всё сожрут. Знатные козы, Акамир помнил. И сыр делали, и на мясо. Часть стада держали на шерсть — самые красивые пуховые платки у них женщины носили. Искусницы прясть и плести.       Пока Акамир наливал молока в две кружки — сразу хотел только себе, но заметил, как девчонка втягивает запах от краюхи, что сама же и принесла, — плеснул и ей. На столе появилась небольшая головка козьего сыра, пол каравая свежего, ароматного хлеба и шмат мяса в пропитанной кислым соком холстине.       — Поможете? — рот она ловко вытерла рукавом, когда выпила молоко, хлеб домовито прикрыла хозяйским полотенцем и смотрела с надеждой.       В округе верили, что Акамир ведун и может обращаться диким зверем, рыскать по лесу в чужом обличье. Если бы. Однако слышал и примечал он точно куда больше, чем те, кто здесь сызмалу жил. То ли уродился таким, то ли в овраге змеиный король покусал, как сестра меньшая придумала. Хотя не видел он там никакого короля — клубок змей, что просыпались после зимней спячки, в овраге были, да. А в жару и бреду он потом валялся неделю, так видать дрянь какая в раны попала, а не яд змеиный.       — Спущу твои гостинцы на ледник сначала, — буркнул и поднял крышку от подпола. Снизу потянуло холодом и сыростью. — Подавай. Молоко тоже.       — Ого. Глубоко у вас. И лестница такая справная, — заглянула девчонка, протянула миску с сыром. — А до деревни волки не добрались пока, хотя вой тоже слышно. А ещё бают, ведьма утопла.       — Совсем? — зная местную манеру излагать события он усомнился, что речь идёт о гибели девушки и оказался прав.       — Не, Гнат выловил, — довольная, что привлекла внимание ведуна, девчонка затарахтела быстрее. — Скупнуться хотел, а тут она по мосткам прошла. Пастух-то наш старую ведьму страсть как боялся, да и к Марьяне веры не имеет. Решил берегом обойти, в другом месте нырнуть. А тут у ведьмы под ногами доска треснула, она и упала спиной о воду. И сразу тонуть стала. Гнат божится, что видел, как водяной руку сквозь доски просунул, и ведьму за ногу дёрнул. Видел, грит, руку синюю с когтями-крючьями, вот пусть Перун меня молнией на месте поразит!       — Головой о воду ударилась, вот и тонула, — протянул Акамир руку за мясом. — Та самая коза?       — Да, — потупилась девчонка. — Волк ведь всю не сожрал. Не пропадать же добру. Ничего?       — Ничего, проварю и съем. Так что с ведьмой?       — А-а, так Гнат бегом по мелкой воде, потом нырнул. Насилу, грит, нашёл и вытянул. Не пущал, водяной-то, ведьму, тянул в глубину. Прям страсть как тянул! — с воодушевлением закончила девчонка рассказ и отступила, давая Акамиру пройти. — Ведьма-то воду выплевала, а в себя прийти не может. Лежит дома на лавке белая, как мел, будто неживая. Потом бормочет непонятное. Страсти такие. Девчонка сделала охранный знак и деловито оглянулась.       — Вы прямо щас в лес пойдёте? Я могу у вас тут прибраться, чтоб быстрее было. И дрова сложить, я помогу!       — Домой иди, помогальщица, — Акамир снова глянул на девчонкины босые ноги. — Смеркаться скоро начнёт. И с тропы никуда не сворачивай, поняла?       — Да, — отвернулась. Обиделась, что ли?       — Спасибо. За гостинцы — вкусно. Матери передай: сделаю, что смогу. Акамир прикинул, чем сразу может отблагодарить гостью, старалась же. Открыл шкатулку, что стояла тут же, на столе, перебрал камни-самоцветы на шнурках, которые сам собирал в округе. Выбрал округлый обломок бирюзы, подержал в кулаке, пошептал еле слышно.       — Держи оберег, — вложил в узкую ладонь. — Сохранит в пути.       — Спасибо, дядечка Акамир, спасибо, — стиснула в кулаке камень так, словно клад вручил.       — Беги уже, — выпроводил за порог. Допил молоко, дожевал краюху, прикидывая откуда лучше начать. Так шустро, как девчонка, до края леса он не доберётся. Дохромает как раз к началу ночи, а раньше оно и не требуется. Дядечка, — фыркнул. — Выдумает же.

***

      Летние сумерки быстро опустились — вот только серело вроде, а глянь — уж и темно, хоть глаз коли. Хотя и не нужно. Видел в полумраке Акамир неплохо, слышал того лучше, потому к краю леса вышел, как и собирался, к первой звезде. Присел на поваленный ствол отдышаться, дать больному колену передышку, прислушался.       Принюхался.       С хутора хлебом тянуло, душисто. Бузина доцветала поблизости, разнотравье всякое. Филин вдали ухнул, мышей подбодрил: кто по норам не спрятался — я не виноват. Лиса вроде тявкнула, и стихло всё.       Хорошо.       Было бы. Если б не вился над кромкой леса — далеко, и на том спасибо, сизый дым. Еле видный, на солнце так и не разглядеть марево, вроде облака прозрачного. Туман над гиблыми землями.       Вроде у горизонта совсем, но знал Акамир — приближается. Верста за верстой, локоть за локтем, пядь за пядью, неспешно, но неумолимо пожирает землю невидимая хворь. И там, где проляжет сизая межа, покроется всё серым инеем — что трава, что кусты, что деревья, и пылью развеются от первого порыва ветра. А ежели окажется там зверь какой или человек — то и он тоже.       Что за напасть, откуда пришла — никто не знал, болтали разное. Давно его заприметили. Уж те дети в брачный возраст вошли, как впервые о Сером морозе прознали, а как сладить с той бедой — до сих пор неведомо.       Так и жили.       Повернулся Акамир к сизому мареву спиной. Что волки от гиблой земли уходят — то сразу ясно, а значит отпугнуть от жилья их требуется, чтоб не наглели.       Неблагодарным Акамир никогда не был, а потому щетину пошкрёб и решил в деревню позже наведаться, что там с ведьмой молодой, внучкой Глаферьи-травницы приключилось, поглядеть. Чтобы ведьма и со стихией водной не управилась, тонуть начала — бред это. Странно. А перед Глаферьей-травницей он вроде как в долгу. Вышло так, что вторую жизнь подарила ему старая ведьма, пусть он о том не просил. Пятое лето уж минуло…        Жил-был славный воин Бронислав — служил верой и правдой в войске княжеском, землю родную от напасти всякой боронил. В битвах бился не единожды, сыскал славу ратную, почёт да уважение. Сам князь ему щит и меч пожаловал, за кровь пролитую благодарил.        Был ратник Бронислав да весь вышел. Подстерегли его ночью тёмной, безлунной, не разбойники даже, лихие люди, кои часто подле постоялых дворов на тракте ошиваются. Приглядывают, что плохо лежит, чем легко поживиться можно. У какого путника, лишку хлебнувшего, мошну потрясти удастся.        Не терпел несправедливости Бронислав, всегда за слабых, сирых, убогих вступался. Вот и в трактире в драку влез, разборонил, не дал над пьяным глумиться, последние гроши отобрать. А ему никто на помощь не пришёл, когда после за частоколом подкараулили.        Впрочем, это он зря. Мужичонка тот, за которого Бронислав вступился, молодой совсем, бородёнка куцая, рубаха худая, сам тощий аки жердина в кривом плетне, проспался по морозцу рассветному. Лошадь запряг, в путь тронулся. Мог бы мимо проехать, когда кровь на траве заприметил, но пошёл по следу, отыскал полумёртвого защитника, еле до телеги доволок, а после к травнице привёз.        Ох, и костерил его вояка, когда оклемался, что в лесу помирать не кинул. И ведьму, что с того света вытянула, выходила — тоже. Был ведь — сокол-орёл, а стал… селезень хромоногий. Но живой, не поспоришь, грех богов гневить. У них на каждого смертного виды имеются, негоже людям супротив них идти. Только вот какие они, замыслы божеств — неведомо.       — Как звать-то тебя, путник? — спросила травница, когда он оклемался и сам мог плошку с горьким отваром держать. Ответа особо не ждала — имя не каждому называют, особливо вдали от родного очага, а того паче в чаще лесной. Впрочем, жила она на околице деревни, просто с того краю, где лес к самым плетням подступал.       Зачем его теперь звать? — хмыкнул Бронислав с горечью. Кого защитить сможет, чем помочь? Пальцы на правой руке, в которой меч держал, сгибались с трудом, про то, что еле передвигался, и говорить нечего.       — Акамир, — хмыкнул. — Зови. Старое прозвище вспомнилось. Вот и пригодилось. А за пять годов уж и привык Акамиром слыть.

***

       С громким всхрапом хватая воздух, будто захлебываясь, Марго раскрыла глаза и с ужасом уставилась в деревянный потолок. Опять в прабабкиной избе. Живая. Живая! Вспомнился клубок. Исчезающая тропинка. И шаткий мост.        — Очухалась иль чоль? — низенький, в половину роста Марго, лохматый бородатый мужик приладил на печь заслон. Отставил в сторону ухват и глянул из-под косматых бровей. — Марья!        Собственное имя резануло слух. Уже лет десять её никто так не назвал. С тех пор, как после школы в колледж ушла, звали исключительно Марго. Сама так решила.        — Гном? — и сама не поверила, что эту дичь её рот издал. Мужик мигнул. Не глазами, а всем телом, как лампочка. И вдруг сердито-обиженно дёрнул губой.        — Совсем от утопления память отшибло, чоль? Домовой я ваш, Ефим. Уже сотни две, как Глаферья пригласила в дом.        Чёрный кот, растянувшийся на узком подоконнике, дёрнул ушами. Перевёл на мужичка насмешливый взгляд и скучающе зевнул, широко разевая пасть.        — А. Ну да, — нервно усмехнулась Марго. Конечно, домовой, кто ж ещё-то?        Села на лавке, потянула покрывало с колен, а оно вовсе и не покрывало — сарафан. Сарафан?! С недоверием пожамкала, потянула простецкую ткань, явно дешёвую. А джинсы где? Задрала подол до самых колен. Где любимые джинсы?!        — Срам какой, — цокнул Ефим, покачивая головой и отворачиваясь.        — Сра-а-ам, — послышалось в кошачьем зевке.        — Ты меня переодел? — поднялась на ноги Марго и угрожающе двинулась на гнома, ощупывая голову на предмет кокошника. — Извращенец! Одежду верни, или я тебя с потрохами сожру! Сам в полицию побежишь, шкуру свою спасая!        Мужик будто ещё ниже ростом стал и попятился.        — Чоль?        Вытянув голову и округлив и без того круглые жёлтые глазища, кот глядел то на разбушевавшуюся девицу, то на ошалевшего домового, даже не думая покидать нагретое место. Двое дерутся — третий не мешай.        А Марго наступала. Читала о таких вот фетишистах-извращенцах. Даже фильм корейский смотрела, когда маньяк перед убийством жертв своих в наряды разные переодевает.        Ну уж нет!       Схватила деревянную лопату у печи и замахнулась. А рядом будто змея взметнулась. Марго развернулась и поняла — коса! Коса! С синей лентой в ней. Бросила лопату и со всей силы дернула парик. И аж взвыла от боли!        — Так и есть, тронулась умишком от утопления, — с нескрываемым сочувствием запричитал домовой. — Ох, Ма-арьюшка, Ма-а-арьюшка! Ох, что же это делается!        — Да! — ухватилась за эту мысль, как спасательный круг, Марго. Это всё от того, что тонула! Случилось кислородное голодание мозга из-за асфиксии. Отсюда и галлюцинации. Визуальные, слуховые, обонятельные, осязательные. Или кома. Да. Это всё объясняет! Она в коме, в больнице. Полюбому! Надо только очнуться. Надо очнуться!       Дверь предупреждающе скрипнула и впустила в дом гостя.        — Здраве будь, хозяйка.        — Что? — обернулась к говорившему лицом Марго.       — Здравия, говорю, — начал повторять худой высокий мужик с бородой и длинной грязно-серой рубахе навыпуск.       — Как ты, Марьюшка? Полегчало тебе? — сладким голосом пропела крепкая тётка, отодвигая мужика и по-хозяйски сгружая на стол объёмный узел. — А Гнатка мой прибёг, шумит, руками машет. Ведьма… ой, прости, Марьюшка, лекарка наша утопла, насилу спас. Я вот, пирожка тебе принесла, только из печи! Отведай, милая. Тебе-то недосуг, по хозяйству-то, небось. Всё травы, да отвары, да припарки. Ты, к слову, милая, отвар мой процедила? На той неделе обещала ведь.       — Что? — Марго развернулась к гостям всем торсом. Именно торсом, потому как сделала это максимально медленно и предельно угрожающе. Только ряженых ей для полного счастья к коме не хватало.       Тётка недобро прищурилась, а мужик, который явно был моложе, чем казался из-за бороды, пятился спиной к двери.