Катится клубок

      Лес встретил Акамира как старый друг. Зашумел тихим ветром, укрыл ветвями разлогими, донёс сладкий запах нагретых солнцем ягод, выдавая тайные поляны. О зверье, что с мест привычных сбежало, поведал свежими следами, их долго искать не пришлось. Да и вой волчий разносило гулкое эхо громко и зловеще. Хорошо слышно было, когда из лесу по дороге к хутору направился.       Большая стая, — тёр щетину Акамир, вслушиваясь. Разжигал костры так, чтоб дым шёл от хутора в чащу. Бросал в огонь смесь сушеных трав и корней, что местная ведьма ему дала, хотя знал уже — пустое. Была бы стая меньше да шла на зимовье ближе к реке — отпугнуло. А так придётся звать мужиков из деревни, отстреливать самых сильных самцов, пока на людей нападать не начали. Не уйдут сами, раз от гиблых земель бегут.       К рассвету весь пропитался горьким дымом, аж глаза слезились — ядрёные травы. Знатная Глаферья травница была, ведьмой слыла. Так оно или люди придумали, не ему судить, но дар у неё имелся, не поспоришь. Вспоминается старуха последнее время, словно в спину толкает. Да иду я, иду! — усмехнулся, обходя хутор. На обратном пути с Тароном поговорит, успеется. От людского жилья тоже тянуло дымом, но иным — явно хлеб в печь ставили. Блеяли козы, хлопали двери сараев — рано люди встают, до зари.       Пока добрался до деревни, солнце вовсю гладило лучами, которые пробились сквозь вершины сосен, по макушке, грело затылок — лето жаркое. Пирогов бы сейчас, с теми ягодами, что в лесу спеют. Вот только гостинцы нести в ведьмин дом Акамир не спешил.        Да и самому пришлось остановиться — собралась у развилки небольшая толпа, с чего бы?       Последний раз деревенские на рассвете так гомонили-спорили в начале лета, это что Акамир застал. Чуть не подрались, выясняючи, чью несушку-пеструшку пёс придавил — со своего двора или соседскую. Кур считали, счёт не сходился, собаки лаяли, дети бегали вокруг, соседи ором заходились. Он тогда в пыль сплюнул, обошёл по другой улице.       Сейчас же иначе всё было. Край дороги столб виднелся и вроде с ликом нацарапанным, как на капище, возле таких жрецы любят к богам взывать. Протолкался Акамир поближе — и точно, есть жрец, обнаружился. Высокий, худой, седой, с бородой всклокоченной, и взглядом шалым.       — Близится Час смертный! Слушайте меня люди — близится! Идёт Зло шагами семимильными, утянет нас во тьму всех — и малых, и старых. Близко оно, близко! — сипло подвывал жрец, протягивая к небесам маслатые тощие руки. Довольно грязные.       — Опять Наким за своё, — переговаривались мужики, что стояли рядом.       — От извечного дуба-то прогнали его другие жрецы, чтоб не толковал волю богов на свой лад. Так он тепереча сам себе Круг жрецов. Вона — и пуп не развязался идола своего приволочь.       — Выгнать бы его, — хмурился один.       — Дык Тарон с хутора выгнал, он сюда притащился, — качал головой другой. — И не врёт ведь. Гиблые земли ближе придвинулись. А ну, рассуди нас, Акамир, ты по лесу ходишь. Придвинулись? Зря остановился, — подумалось. Не хотелось ему подливать масла в огонь, так ведь правда.       — Да, — кивнул и протолкался через толпу к тропе, ведущей на околицу.       Вот и пригорок, за ним лес видно — словно зелёными ладонями бережно долину от ветров ограждает, — а на верхушке ограда стоит глаферьеного двора. Давно он здесь не был. Акамир исподлобья глянул на избу — таких как эта он больше нигде не видал, а побродил по свету не мало. Небольшая у ведьм избушка снаружи, кажется не развернуться там, а внутри просторная, с большой печью и лавками. Чудно́. Не на земле построена, на двух здоровенных пнях стоит. А внутри всё травами пропахло, не хлебом. Вспомнилась Глаферья, старенькая, сгорбленная, будто к земле тянется, но сила в ней чувствовалась немалая. Не в руках, нет. Иная сила, страшная. Когда попал сюда раненый, то не ведал кто перед ним, а потом уже бояться стало поздно.        — Пей-пей, горько — зато полезно, — приговаривала старуха. Смотрела, правда так, словно подзатыльник отвесить хотела, если нос вздумает от её варева воротить.        Он и пил, не морщился. Толку теперь спорить да браниться, коли дело сделано. Вытянула-таки его ведьма, сам чуял, что с каждым рассветом силы возвращаются. Медленно, нехотя, но тёмное забытьё отступало.        Подтянулся на локтях, осмотрелся. Ума палата не требовалась, чтоб смекнуть — к травнице в дом попал. Стара хозяйка избы, ростом мала, аж горбится, глаза большущие, будто с той стороны на тебя смотрят — насквозь видят, до оторопи; в чёрном вся, а волосы от седины аж белые. Вот только брешут люди: ни черепов у ведьмы по стенам не развешано, ни свечей чёрных по углам не расставлено. Котла посреди избы тоже не видать, а из печи она, как любая баба простая, горшок ухватом достала. И пахнет из него точь-в-точь, как из его плошки. Чисто в избе прибрано, хоть и просто всё. Даже сундука нет. Лавки да корзины. Пучки трав под потолком, куда ж без них.       Вот так и свели знакомство тогда с Марьей — он по сторонам озирался, дверь рывком распахнулась и спиной в избу пятилась девчушка, вёсен десять-двенадцать от роду. Сопела, но тяжкую ношу не бросала. Лукошко, полное грибов, деловито переставила за порог, откинула за спину косу толстую и, наконец, заволокла крупного поросенка.        — Говорила же — поймаю! — с довольным любопытством посмотрела на раненого. — Ну и как его зовут?        — Меня не зовут, — хмыкнул он тогда. — Я сам прихожу. А ты кто такая будешь?       — Марья! — строго прикрикнула на внучку ведьма. Отставила чугунок с углей в сторону, понюхала отвар, кивнула довольно. Достала из берестяной коробочки горсть мелких семян, замешала их палочкой в пыхтящую жижу и обратно в угли вернула.       Давненько не видались, аж совесть ворочалась недовольно. Долго тогда у Глаферьи провалялся, часто потом заходил. По хозяйству помочь, отвары да мази для колена забрать. Всегда старался не с пустыми руками явиться — то ягод по пути в лесу собрать, то хоть хвороста вязанку.        Часто — до того дня, как Марья мимо него выскочила из избы со слезами на глазах и алыми щеками.       — Чего это она? — спросил у травницы, что как раз семена в ступе толкла.       — А самому не понять? Ждёт она, когда про сватов речь заведёшь, а ты молчишь, — утонула насмешка в морщинах вокруг глаз, вроде серьёзна старуха, а смешок слышно.       — Каких сватов, о чём речь? Да она мне как сестра меньшая, чего выдумали, — сердито на лавку уселся.       — Каких, обычных. Ты ж с гостинцами захаживаешь. Про здравие спрашиваешь. А много ли девице надо, чтоб интерес углядеть? Точно — посмеивалась над ним старуха, Акамир теперь не сомневался.        — Чего ж ты не сказала мне? Я бы прояснил, — рассердился даже.        — А зачем? — плечами пожала Глаферья. — Может кто другой ей глянется, так и забудет про тебя. А может и нет — не дело в судьбу встревать. Да и видела я вас в колодезной воде вместе, так что — как знать, как знать.        Сплюнул тогда Акамир — не спорить же, но заходить с той поры стал реже.       Спустя весны три старая ведьма померла, так в народе говорили. Да только никто на погосте могилы её не видел. Вроде как была Глаферья и сгинула. Даже поминок Марья не справила. Народ пошептался-пошептался, понавыдумывал баек разных страшных, да и потянулся по старой памяти за помощью к ведьминой внучке. Поначалу-то с опаской, молодая всё же. Но вскорости тропа к Марьиной избе ещё шире стала, нахоженей.       Посреди двора Акамир остановился. Ограда покосилась, травой всё поросло. Померла Глаферья иль не померла, но к знахарке он заглядывать зря перестал. Не дело это. Сироте помочь бы надо, а всё как-то мимо знакомого двора тропа его вела, когда в деревне показывался.

***

      Мгновенно уловив хозяйский настрой, кот навострил уши и одним прыжком оказался на полу. Увеличился размера на три и, шипя, двинулся к незваным визитёрам. У Марго аж брови поползли вверх от такого преображения дворянина Мурзика в восьмикилограммового мэй-куна. Офигеть! Да и гостья тихонечко попятилась к двери.       — Вот какова благодарность твоя за спасение? — взвизгнула. И уже через порог выкрикнула:       — Ведьма! А я хотела за своего кровиночку тебя сосватать! Жалела! Несватанной живёшь, несватанной помрёшь! Зря тебя Гнат из воды вытащил! Даже бабку свою по-людски схоронить не смогла!       Марго нахмурилась и, обогнав кота, демонстративно громко захлопнула дверь. Ряженая хоть и несла ахинею, но на душе сделалось погано и настроение следом приуныло. Ведь что тётка про сватанную-несватанную хайлала — всё так. Замуж Марго не собиралась и в любовь не верила. Нет, в том, что любовь существует — сомнений не возникало. К комфорту, к манговому мороженому, к хорошему сексу, в конце концов. Именно всё это связывало её с Евгением, руководителем экономической группы. А также отличное чувство юмора и манеры. Они прекрасно проводили время вместе, но замуж… Нет! Только вот слова придурочной о прабабке необъяснимо зацепили, будто родного человека обидели.       — Не кручинься. Дура она, как есть дура, — вздохнул Ефим, провожая вернувшегося к первоначальным размерам котяру недовольным взглядом. — Решила на богатство ваше руки свои загребущие наложить.       — Да забей, — хмуро отмахнулась Марго, покосилась на косу, снова дёрнула, но уже легонько. Так, чтоб снова убедиться, что настоящая. И вдруг осознала сказанное «гномом».       — Куда? — растерялся домовой. — Кого?       — Ну-ка, отмотай назад.       — Чоль? — совсем потерялся мужичок.       — Не видишь, памятью я повредилась, — и сама ошалела, как выстроила предложение. — Повтори сызнова про богатство.       — Так известное дело, — Ефим даже приосанился, ощутив свою значимость. — К Глаферье много ходоков было, всякое несли, кто доброе слово, кто хлеб, а кто и сребро-золото да каменья самоцветные. Оно ведь кто от чего спасенья искал. Кто от хвори, кто от порчи, а кто от зла пострашнее. Не пустовал ваш дом, бывало и во дворе народ толпился. Сильная она была, бабка-то твоя. Так-то. А жили вы скромно, вот хитрая баба и смекнула, что выходит тогда — дары-то людские все припрятаны, и тебе как внучке Глаферьиной достанутся. Надумала, значит, сына своего на тебе оженить, Гната. Этого, с ней тута был который. Она при Глаферье сватов присылала, да только от ворот поворот получила. А ноне, вишь, осмелела.       — Как же это всё занимательно, — растягивая слова, Марго скользила задумчивым взглядом по по стенам, полкам, лавкам, карлику, коту.       Вспомнился фильм «Холоп» с Биковичем, на который с бойфрендом вместе ходили. Женя тогда хохотал до слёз. С фильмом-то всё понятно, а вот кто же так раскошелился для неё? Детальные декорации и нанятые актёры явно не дёшевы.       На ум шёл только один «шутник». Только ему, Евгению, такое могло прийти в голову. И никому другому. Марго от обиды больно закусила губу. Ведь знала, чувствовала, что зря пустила его дальше кровати.       Но всё так совпало. Лито, театр, закат, вино. Вся эта атмосфера, заданная спектаклем «Время ведьм». Зачем она раскрыла свой рот? Зачем рассказала, что в детстве гадала на картах, и загово́рами - из книги «Деревенская магия», найденой в макулатуре, подготовленной на вынос, баловалась. Сначала от дождя да на дождь, потом посерьезнее начала пробовать. И всё получалось, всё нравилось.        От подружек отбою не было: погадай да погадай. И Марго гадала, ничего за это не брала. И не только гадала. Пока, это уже в универе, одна из сокурсниц не попросила карты для неё разложить. Она и разложила. И сказала, что парень из параллельного потока никогда с ней не будет, у него на сердце другая, на той и женится.       Девушка тогда молча собралась, только на выходе спросила, делает ли Марго привороты. Разумеется нет! На том и расстались, а через полгода парень тот погиб. Марго даже поверила в новость не сразу, ведь видела сама — женится и дети будут. А ещё через полгода повесилась сокурсница, что погадать на него просила.        В тот же день и карты, и книгу Мария сожгла, прямо в кастрюле, в ванной. Всё в огонь бросила: и свои записки, заметки разные тоже. Пепел в унитаз смыла и никогда больше ничего такого для чужих людей не касалась, лишь для себя иногда. И то на колоде, что однажды в поезде купила и случайно сохранила. А всех, кто заговаривал о современных ведьмах, на смех поднимала, да так аргументировано, что даже Гарри Поттера при ней обсуждать побаивались.       Женя тогда вытер ей проступившие от воспоминаний и угрызений совести слёзы.       — А ты, оказывается, у меня колдунья! Ну-ну, не плачь, ты здесь явно ни при чём. Это всего лишь несчастливое совпадение. Ну, ты чего? Сама подумай, если бы была ведьмой, то в Турцию мы бы гоняли на твоей метле бесплатно, а не на самолетах.       В тот момент Марго казалось, что, возможно, именно Женя тот человек, с которым она смогла бы создать семью...       Оказалось — показалось. Шутник херов.       — Окей, — зло прищурилась и громко выкрикнула (наверняка где-то есть прослушка, а может и камера. Потом надо поискать). — Сегодня мы поиграем в «Холопа», а потом, Женечка, мы сыграем в «богомолов».       И не только дома.       Домовой во все глаза смотрел на хозяйку, потом покрутился на месте, пытаясь понять, с кем та ругается.       — Может, лучше в печь крикнуть? — неуверенно предложил он. — В трубе-то поди громче звучать будет.       С мгновение молча глазели друг на друга. Одна — переваривая услышанное, второй — с сочувствием. Мхатовскую паузу прервала переливистая трель в конец оголодавшего желудка.       — Так это, репа есть пареная с медом.       Удивляться, уточнять, ругаться не было никакого желания. Ужинали они в полной тишине. Гном уверенно шуршал по полу лаптями, выставляя деревянные и глиняные миски на стол, будто скатерть-самобранку развернул. Марго же просто наблюдала, воспринимая происходящее как 5D-фильм, то есть с полным эффектом присутствия. В голове же медленно вызревал план грядущей мести, которую, как говорят на востоке, подают холодной. А репу тёплой. Даже горячей.       — Вкусно, — с удивлением вскинула брови. — Кто готовил? Молодец!       Ефим горделиво поправил пояс и огладил бороду, всем своим видом давая понять, что молодец — это он.       Утро встретило криком петухов и птичьим гомоном. Марго потянулась и повернулась на живот, чуть свесившись с полатей, задумчиво подложила руку под щеку. А вообще здесь неплохо, колоритно. Кормят вкусно. Почти all inclusive. Коса скользнула вниз, шаркнув кота по носу, тот заинтересованно дёрнулся было к ней лапой, но мгновенно передумал и притворился спящим дальше. В печи с заправским поварским видом выпекал оладьи гном, уже при полном этнопараде. Пахло умопомрачительно.       — Ты вообще спишь? Тебе хоть платят нормально?       — Чоль? — отвлекся на хозяйку Ефим.       — Доброе утро, говорю.       — Так какое утро-то? — покачал головой домовой и недовольно покосился в окно. — Вона заря уж сошла, небо совсем светлое, солнце яркое. А ты всё спишь да спишь. Где такое видано?       — Ой, всё, — заворочалась, по-пластунски поползла к печи. Вот же! Это ещё приноровиться надо, спать на этих полатях. Целый аттракцион, похлеще горок. Осторожно нащупала ступнёй край печи. Подол сарафана скрутился сначала вокруг ног, потом зацепился за угол и задрался почти до подмышек. Ефим уже не комментировал, с понимающим видом старательно игнорировал происходящее.       — Бл*ть! — зло сопя, Марго, наконец, перебралась на печь, а оттуда спустилась на пол. — Как вообще в этом ходили?!       — Да кто ж в сарафане-то спит? — не удержался Ефим.       Может, ещё много чего у домового на языке вертелось, да только оставил он всё при себе. Особенно, когда в дверь громко трижды стукнули.       — Кого там снова нелёгкая принесла? — вживаясь в образ, грозно отозвалась Марго. В конце концов по Женечкиному сценарию она ведьма. Хорошо, что не среднеевропейская. Истерить смысла не было, как и выяснять причины столь бурной креативности бойфренда. Уже бывшего. Сейчас важно было разобраться в происходящем и выбраться, вернуться домой. Желательно на своих двоих. Или как тут принято говорить? Со щитом? А подыграть… Подыграть не проблема, даром, что ли, она в школьном театре Бастинду играла? Лорики-ёрики!