Голоса панельных домов

У меня есть маленькая слабость, о которой не знали даже мама с бабушкой, несмотря на нашу с ними близость и открытость. — Ты золотце, Славочка. — Улыбнулась мне старушка и морщинки, которые до этого не казались столь явными, вдруг расчертили ее лицо сотней мелких линий. Я улыбнулась ей в ответ, но тут же стушевалась, смутилась. — Знаешь, ко мне ведь приходил Вова недавно… — печальным тоном поделилась новостью Ирина Борисовна. Она села на деревянный стул у окна, оперлась о хрустнувшую спинку и прикрыла веки. Глазные яблоки забегали под натянутой кожей, она придавила их пальцами — то ли хотела выскоблить, то ли избавиться от ноющей боли в подслеповатых глазах. Ей было семьдесят восемь и ее старший, ее единственный сын недавно вышел из тюрьмы. Сел он за убийство друга, совершенное в случайной пьяной потасовке. Он снова пил и снова отбирал у старой матери деньги, хоть и понимал, что этим доводит старушку до могилы. Я видела его лишь однажды, когда пришла к Ирине Борисовне второй раз. Она оставляла для меня ключ в небольшом проеме между дверью и бетонной стеной, и слепо верила всем людям, никогда даже не думала, что кто-нибудь посмеет ворваться к ней без спроса. «А ворвутся, — говорила она с печальной улыбкой, — так брать у меня нечего». Это был выходной день и, отпросившись у бабушки погулять, я, как и всегда, направилась в соседний дом, где жила моя старушка. Я достала ключик — тоненький, маленький, серебристый — и отворила дверь. Едва разулась и тут же в меня врезался грубый мужской бас. Он спросил: — Ты кто такая? Я удивилась, но ответила спокойно, решительно вздернув голову вверх (я думала, что уверенность отпугнет людей, которые пытаются нарваться на конфликт): — Я пришла к Ирине Борисовне. И тут ее очаровательная седовласая голова высунулась в темный коридор. Она прищурилась, потому что была без очков, и посмотрела на меня. Уже тогда, увидев его единожды, я поняла, что Ирина Борисовна Попович так отчаянно, так ненормально любила своего сына, что готова была простить ему почти всё. Всё, кроме меня. Он потащил меня к выходу, трясущейся рукой вцепившись в мой локоть. Я не пыталась вырваться или сказать ему что-то колкое — если только эта милая старушка пожелает, она и сама укажет ему на его законное место. Семенящими мелкими шагами она подошла к нему, когда я уже стояла за порогом, недовольная и с разъяренным выражением лица. Если бы она только подала знак о том, что он ее обижает — я бы убила его на месте, потому что считала неприемлемым обижать стариков. Для меня все пожилые люди — ангелы, самые настоящие божьи одуванчики, как принято их называть. Ни к кому я не питала такой чистой симпатии, никого не слушала с таким трепетом, как этих опечалившийся, потерявших веру в жизнь и государство людей. И она посмотрела на меня с такой мольбой во взгляде, что мне захотелось плюнуть этому высокому (учитывая, что сама я была под метр восемьдесят в длину) идиоту в его наглую рожу за его поведение. Он отпустил меня. Он посмотрел на свою постаревшую мать, словно видел ее впервые и пытался узнать, посмотрел на меня, но недовольно, с раздражением, как будто я собиралась отнять у него право быть ребенком этой женщины, и выскочил без промедлений, даже к лифту не пошел, а сразу рванул к лестнице. Наше общество ему было противно. Ирина Борисовна схватилась за сердце. Я взяла ее под руку, рюкзак бросила у входа, дверь закрыла, и мы проследовали в кухню, прямо как сейчас, я точно так же усадила ее на стул, и спросила: — Кто этот хам? — моему раздражению не было предела. — Это мой сын. — Горько сказала она и, спрятавшись в цветастом носовом платке, вдруг заплакала. Я не знала, что ответить, а если бы знала, то предпочла бы молчать, потому что никакое горе не смогут скрасить ни одни прекрасные слова поддержки. Здесь нужно было время, она должна была осознать, что от ее милого сына, которого она видела десять лет назад, не осталось ничего, что придуманный ею самой образ — пустышка. — Хотите, я догоню его и ударю? — грустно спросила я, присев на корточки. Она вдруг отняла от своего заплаканного лица расшитый цветками платок и посмотрела на меня почти ясными глазами (и все-таки в них присутствовала старческая туманность). Она улыбнулась так мягко, что я не смогла бы оставить ее одну уже никогда. Теперь же, услышав о том, что Вова — ее сын — снова приходил, я почему-то разозлилась, как будто к моей бабушке навязчиво лез хулиган. Проще говоря, мы сблизились с Ириной Борисовной. А с того дня, с моего первого знакомства с Вовой, прошло целых пять месяцев, почти полгода. И вот я вновь видела в ее взгляде печаль. Так смотреть может только мать, потерявшая своего дорогого ребенка. А впрочем, смотреть на личностное разложение живого сына — почти то же самое, что стоять на его могиле. — Что же я упустила в его воспитании? — спрашивала она меня, как будто я одна могла знать ответы на все ее вопросы. Но я не знала. Я лишь поджала губы и попыталась смягчить взгляд, чтобы она не подумала, словно я размышляю о ее непутевом сыночке (а так и было). — Я думаю, что нам не дано углядеть за всем. — Пожала плечами я. Голос мой почти не дрогнул, но я сама дрожала от одной лишь мысли, что у этой женщины никого не было. Никого, кроме меня и чертового Вовочки. Выпрямившись, чтобы не подавать виду о своих далеких размышлениях, я мимолетно посмотрела в окно. Там голые деревья дрожали и страх их передавался мне даже сквозь плотные старые рамы, забитые ватой и тканями. Я смотрела, как птицы, сбившись в кучку, противостояли суровым ветрам и неслись туда, где мороз их никогда не застанет. А мы, бедные люди маленьких городов, никуда не могли податься — везде мы были чужими, даже в своих домах. По лужам прыгали дети, кричали и веселились, но их веселье — не заразительно. Оно лишь ржавым гвоздем скоблило по сердцу и напоминало о том, что ушло так давно. О беззаботности. О кривых улыбках. О первых влюбленностях, первых друзьях, первых врагах. Их смешные, дурацкие цветные шапки невпопад даже вынудили меня усмехнуться, но усмехнуться так, как никогда не усмехаются дети. Яд, носивший название «взрослая жизнь», незаметно проник в мой организм и отравлял его, уничтожал. Я перестала быть наблюдательной, потеряла интерес ко всему необычному, больше не видела вокруг плюсов — всё мгновенно перекрывали минусы. Холода, бедность, плохие условия для существования, старость, смертность. И тут, словно неожиданным побуждением извне, мне захотелось посмотреть в другую сторону. Я немного нагнулась, обошла Ирину Борисовну и устремила взгляд на толпу парней, облаченных в черное. Среди них я безо всякого труда нашла Артема Дроздова. Сердце застучало, но не от страха, а от злости. Как посмел он, думала я, устраивать тот цирк в моем присутствии? Если же пытался понравиться мне, то разве адекватный человек будет привлекать внимание девушки дракой? Мне думалось, что не так должно выглядеть покорение женского сердца. Тем не менее, я отвернулась с такой злостью, что, мне показалось, сам Тема немного вздрогнул. — Кого ты там высматриваешь? — заботливо поинтересовалась Ирина Борисовна. Я посмотрела на нее с удивлением, как будто уже и забыла, что находилась в гостях; а она стояла у маленького кухонного столика и методично ожидала, когда вскипит чайник. Это я принесла его. Купила на распродаже, потому что не могла смотреть, как она мучается со своим старым чайником, который работал с помощью газа. — Птицы улетают, дети носятся, — коротко пояснила я. — Так что насчет Вовы? Че ему надо было? Слова эти вышли несколько грубыми и, может быть, они даже могли бы обидеть старушку, но она, зная меня на протяжении пяти месяцев, уже привыкла в тому, что настроение мое менялось стремительно, в зависимости от темы разговора. Она поставила на стол, застеленный клеенкой, узорчатую тарелку с оладьями. Я благодарно улыбнулась и уже собралась сесть на свободный стул, как вдруг услышала нарочито важный и строгий голосок: — Сперва помой руки! — Конечно, конечно, — усмехнулась я и в то же мгновение скрылась за дверью. Я вернулась, и мы молча принялись за еду. Вообще-то, по-хорошему мне не стоило наедаться, чтобы поесть еще и дома бабушкиной стряпни, но я знала, что именно за едой и чаем Ирина Борисовна принималась за самые тяжелые и непростые разговоры. — Он выдал мне, что женится! — недовольно сморщилась старушка. Едва не поперхнувшись чаем от такой неожиданной новости, я и не заметила, как глаза мои приняли неестественно расширенный вид. Я ответила в своей самой равнодушной манере: — Этого и стоило ожидать. — Да, пожалуй, — мягко улыбнувшись, посмотрела в мою сторону Ирина Борисовна. И все-таки я заметила, как затем она опустила свои печальные глаза, уткнувшись взглядом в чай. Мне вдруг стало стыдно за свой эгоизм. В конце концов, не так-то просто выбросить из жизни важного человека, занимавшего там внушительное место. Я положила ладонь на морщинистую руку, сквозь прозрачную кожу которой виднелись вздутые вены. И, прежде чем женщина принялась бы говорить что-то, возмущаться или негодовать, я ей сказала: — Вы простите меня, — и вид мой действительно был достаточно жалок, чтобы незамедлительно прислушаться к моим извинениям. — Иногда я бываю ужасным человеком. Ведь нельзя так говорить, потому что он ваш сын, каким бы плохим ни был. А я просто глупышка, но мне правда обидно, что он так поступает с вами… — Я знаю, милая, — она положила вторую руку поверх моей и крепко сжала мои пальцы. — Ты такая хорошая девочка, я уверена, что ты ничего плохого не пыталась сказать. Но это же Вовчик, мой Вовчик, — в ее бесцветных глазах блеснули слезы, — разве могу я его бросить сейчас? Люди же не рождаются плохими, значит и моя вина в этом есть. Он просто запутался, дурачок. Не понимает, что делать дальше, после тюрьмы. Но я помогу ему, я всегда ему помогала. Подбородком я прижалась к своему же плечу. Я зажмурилась и единственная крупная слеза, которую я так старательно подавляла все это время, предательски скользнула вдоль щеки. Я почувствовала мелкую дрожь в руках и, избавившись от снедающего изнутри ощущения пустоты, развернулась, усевшись напротив старушки (до этого мы сидели бок о бок, плечом к плечу). — Вы только не верьте всем его словам, — шмыгнув носом, сурово заметила я. — Люди, которые имеют зависимость чаще всего ей так отдаются, что перестают различать — где друг, а где враг. — А ведь раньше все у нас пили, — беззлобно хмыкнула женщина, посмотрев на меня с какой-то привычной теплотой. И сразу мне стало легче от одного лишь ее взгляда. Как будто она могла весь мир одарить своим добром. — А теперь, оказывается, пить — это зависимость. И как вы только развлекаетесь? — Скучать не приходится, — улыбнулась я, ловко увильнув от вопроса. Мне стало понятно, что она пыталась добиться от меня более широкого ответа, потому что мне было известно о ней практически всё, а ей обо мне — не так много. Но я тут же вспомнила Артема Дроздова, который устроил драку у гаражей, и вспомнила его улюлюкающих друзей, довольных и радостных. А теперь, если зрение меня пока еще не подводило, Юра спокойно крутился в компании Артема, как будто и не было того ужасного случая.

***

За партиями в шашки мы с Ириной Борисовной и заметить не успели, как первые сумраки легли на город. Я ушла в коридор, чтобы собраться и отправиться домой, где, как и обычно, получу легкий нагоняй от матери и бабушки (они не знали, что я ходила к этой одинокой старушке). Я была уверена, что у каждого человека должна быть маленькая или не очень тайна, о которой другие будут лишь догадываться, но никогда — если хранитель этого секрета не решит рассказать — она не всплывёт наружу. И вот за спиной раздались приглушенные шарканья по полу. Я обернулась и встретилась с теплым взглядом безликих глаз. И она смотрела на меня, как маленькие дети смотрят на своих матерей, когда те собираются бросить их в детском доме. Но она не сомневалась, что я приду снова, а я не давала поводов для сомнений. — Хорошая ты девочка, Бронечка. — Ласково протянула своим похрипывавшим голосом старушка. Я улыбнулась и, мне показалось, что это вышло слишком натянуто. Мне было больно уходить от нее, и я всегда опасалась за нее из-за вышедшего из тюрьмы Вовы. Я прокрутила ключ, и он звякнул в замочной скважине, и звук этот был таким громким, что крепко-накрепко въелся в мою голову. И когда я уже собиралась уйти, когда слезы невольно (а так происходило постоянно) подступали к глазам, когда одна моя нога уже миновала порог, Ирина Борисовна окликнула меня и я обернулась, — а разве могла иначе? — А знаешь какое значение носит твое имя? — спросила она, дряблой щекой прижавшись к открытой двери ванной комнаты. Я многозначительно на нее посмотрела и взглядом своим выразила вопрос. — «Славный защитник». — Я-то уж тот еще защитник, — нервно посмеялась я. — Это хорошо, что ты не слишком высокого мнения о себе, — всерьез сказала женщина, кивнув. — Скромные люди — большая редкость. — До свидания, Ирина Борисовна! — прокричала я и, запрыгнув в одинокий лифт, скрылась. И пока эта железная коробка с металлическим скрежетом и легким дрожанием несла меня всё ниже и ниже, мысли вихрем закручивались в голове. За свою недолгую жизнь я успела заметить за собой (наверное, такое у всех людей бывает) кое-что — стоило мне оказаться с собой наедине, столкнуться лицом к лицу с этой несносной девицей, как я уже была вовсю поглощена какими-то неведомыми размышлениями, даже если до этого в моей голове было катастрофически пусто. Я дышала этим отвратительным запахом (мочой) и пялилась в исписанную гадостями стену, пока свет над моей головой дрожал легонечко, то ли от старости, то ли от волнения, которое ему передалось от меня. Меня всю трясло, и я никак не могла усмирить взбунтовавшиеся в сознании мысли, которые ворохом посыпались по стеночкам, поскользили и не желали отлипать. И всё это длилось так долго, я ехала и ехала в этом железном страшном гробу и не могла избавиться от тошноты, разрывавшей горло. На улице воздух ничуть не свежее (выхлопные газы и множество заводов играли свою роль), но все-таки там лучше, чем взаперти, чем мчаться куда-то и не видеть, как минуешь один этаж за другим. Из подъезда меня провожали тяжелыми взглядами любопытные надзиратели. Что-то странное со мной происходило, совсем дурно было. Я примерно понимала, из-за чего подобное могло происходить. Вова. Я всё не могла избавиться от панического страха за Ирину Борисовну, оставшуюся в глубоком одиночестве; если бы он пришел сейчас, попросил денег, сказал пару-тройку добрых слов и разошелся в обещаниях о собственном исправлении, то всё бы ему сошло с рук, всё бы она ему простила, эта ласковая и понимающая старушка. Она ведь понимала людей — разве могла не понять своего сына? Я понеслась по улице стремглав, не обходила мелкие лужи и шла так быстро, что даже птицам, летевшим высоко-высоко, было за мной не угнаться. Я провалилась куда-то и теперь думала только об этом светлом человечке, жизнь которого могла быть разрушена одним лишь уродом, родившимся на этот свет из чистых побуждений. Разве знают матери, когда вынашивают и с трепетом ждут рождения своего ребенка, разве догадываются они, куда его может потом повести кривая дорожка? Разве думала хоть одна мать, кормящая свое дитя посреди хмурой ночи, что тот однажды убьет свою первую случайную жертву? Вколет первую дозу героина? Выкурит первую сигаретку и заразится СПИДом в грязном подъезде? Злость моя на незнакомого человека — в данном случае им был уже небезызвестный Владимир Попович — никак не оправдывалась и не укладывалась в голове. Она казалась мне ненормальной, неправильной, даже абсурдной — разве можно злиться на того, с чьей судьбой ты не знаком? Но мне и не нужно было знакомиться, я для себя сразу поняла. Такое поведение, оно недопустимо. Его мать… Я услышала протяжный свист. Так свистит обычно ветер, идущий с севера, так природа выказывает сопротивление человеческому существу. Но сейчас это было другое — позыв неучей, тех, кто давным-давно забросил учебу и не читал больше двух книг в своей жизни. Я обернулась и увидела идущего в мою сторону Артема. Он шел неспешно, лениво, его руки покоились в спортивных штанах, на лоб была натянута шапка, а уши, напротив, торчали в разные стороны, совсем покрасневшие от холода. Останавливаться не было сил, мне хотелось идти и идти, потому что если ты идешь неосознанно, то рано или поздно обязательно куда-то дойдешь. Вот я и шла. А он прибавил скорость и легким бегом меня нагнал. На лице его играла беззаботная усмешка человека, который ни о чем в своей жизни не мечтал, но некоторая хмурость читалась во взгляде, коим он меня наградил. Он прошел вперед и стал идти лицом ко мне, спиной — к дороге. — Приве-ет, — протянул он нараспев. Он то ли немного посапывал, то ли зажевывал некоторые слова и буквы. — Откуда это ты идешь? — Я гуляю. — Раздраженно огрызнулась я. Его присутствие действовало на меня ровно, без изменений, за одним лишь исключением — я была и без того зла, а потому мне не хотелось поддерживать эти праздные беседы. — Я тебя всё выловить пытался последние дни, — серьезно сказал он, как будто поняв, что на расслабленных тонах мы вряд ли поговорим. — Выловить? — разозлилась я; брови мои со стремительной скоростью поползли наверх. — Выловить?! Я что, твоя телка, чтоб ты меня искал? Артем, явно не ожидавший подобного тона, нахмурился. — Да не кипятись, — махнул рукой он. Я уж было решила, что он оставит меня одну и пойдет по своим делам, но понимать и чувствовать неловкость ситуации, а затем и поспешно ретироваться — не его конек. И вот мы пошли рядом, только он был чуть впереди — на тротуаре нет места для толпы людей. Меня всё злила мысль, что он никак не найдет себе девчонку, которая будет полностью соответствовать его идеалам; вместо этого он предпочитал носиться за мной по пятам и непонятно чего ожидать в ответ. — Кстати, — щелкнул пальцами Дроздов и в воздухе, после этого громкого звука, натянулось нарочито гробовое молчание. — А че ты ушла тогда? Нормально вроде сидели… — Нормально? — вспылила я. Наш разговор играл в таких тональностях, что со стороны могло показаться, будто мы давние друзья или горячо любившие друг друга люди, но ни то, ни другое не было правдой. Мы просто жили в одном доме, заходили в один подъезд и изредка пересекались на лестнице и в лифте. — Вы устроили петушиные бои! — я резко развела руками и он, покосившись в мою сторону, сурово поджал губы. — По-твоему такое поведение — достойно цивилизованных людей? — Не понял… — возмутился он и собрался что-то добавить, но я его перебила: — Я почему-то не удивлена. — Это просто дружеское веселье! И тут внутри меня поднялась волна безумной злости. Но злилась я, однако, далеко не на одного Артема Дроздова. В моих мыслях было столько каши, связанной с Ириной Борисовной и ее глупым сыночком, что никакой местный гопник, избивавший собственных друзей, не мог занять там более важное место. Хотя я по-прежнему опасалась этого человека, носившего в кармане складной нож и открывавшего бутылки пива зубами, негодование, усталость и опустошение слишком крепко застили мои глаза, чтобы я могла попытаться успокоиться. Обогнав его, остановившегося на месте и точно в землю вкопанного, я понеслась галопом мимо, но напоследок яростно крикнула, обернувшись: — Вы отвратительны! Ваше поведение отвратительно! Но в ответ не услышала ничего, даже громких восклицаний и несогласных оправданий. Ничего не сказало мне о его настроении и именно это было самым жутким. Я не знала, стоило ли мне опасаться его, стоило ли оборачиваться, проходя мимо подъездов, но в минуту полного погружения в себя я об этом и вовсе не желала думать. Я не стала оглядываться и проверять, ушел ли он, пошел ли следом за мной, остался ли стоять на месте, словно озадаченный и обремененный моими словами. Я хотела лишь одного — попасть домой. И дом в этот момент представился мне всесильной крепостью, способной укрыть своих обитателей от любых невзгод, защитить от злодеев. И пока я была дома — ничто меня не пугало. И не была я словно обнаженная, не нависала надо мной угроза несчастного случая или возможность быть разорванной жестоким зверем. Дом — это место, где человек должен чувствовать себя комфортно. Разве есть на этом свете хоть одно создание, которое интуитивно не стремится спрятаться под крышей своей уютной хижины?