Голоса панельных домов

— Это че за хрень? — разразился громким криком отец, а его палец с въевшейся в кожу грязью грубо указал на мою покрасневшую щеку и чуть опухший нос. Ответить ему мне было нечем и всё, что я сделала — неопределенно передернула плечами. Ноги подкосились под его тяжелым взглядом. Внутри поднялась волна паники и я опасливо забегала взором по блеклым обоям, как будто испугавшись того, что сейчас мне влетит от него сильнее, чем от Светы. Но мужчина лишь выдохнул, выдохнул с неприязнью, а его ноздри раздулись, точно у обезумевшего быка; он взял жестяную банку пива (ее стенки продавились под напором его сильных пальцев) и, перед тем, как уйти в их с матерью комнату до следующего утра, бросил напоследок пренебрежительное: — Ты даже с ровесниками не можешь общаться. Как ты собралась жить? Дни срастались в один, становились чем-то неразрывным и нисколько не отличались от предыдущего. Мне не было покоя в школе, в собственном доме, на улице. Везде — куда бы ни пошла — я чувствовала себя уязвимой, словно жила под прицелом охотничьего ружья и он, этот прицел, эта красная точка, никогда не отходила от меня, за исключением ночи. То, что мне хотелось сделать после его ухода и то, что я могла сделать имело совершенно разные направленности. Хотелось закричать что есть силы, без всякой цели, без всякого смысла, не выдавливать из себя гневные слова, которые могут обидеть, а просто орать и глотку рвать. А могла я лишь одно — скрыться в своей комнате. Именно это я и сделала. Я знала, что отец, увлеченный очередным фильмом, не станет звать меня, да и вообще забудет о существовании дочери, а может быть, даже уснет. У разных людей есть разные способы побега от реальности, которая душит своей тоской. Кто-то — как мой отец — бежит смотреть бестолковые передачи и заедает горе от неисполненных мечт вредной пищей, чтобы потом, под старость лет, заработать язву желудка, диабет и ожирение; кто-то — как моя мать — изматывает себя многочисленными работами, нагружается, словно ишак, и тащит груз ответственности на себе, лишь бы меньше времени проводить в кругу ненавистных людей (меня и папы). Есть еще один способ — его всегда выбираю я. Это побег при помощи погружения в воспоминания еще более печальные. Я зашла в комнату. Обклеенная отвратительными, до тошноты приевшимися бледными обоями, захламленная ненужными вещами, которые я никак не могла разобрать по той причине, что все они так или иначе были мне дороги, важны, имели значение в моей жизни. Я ненавидела это место, потому что оно не менялось на протяжении моих семнадцати лет. Ремонт делать было некому, родители бросались пресловутым «завтра», а потом, спустя несколько таких отговорок, я уже и не спрашивала, не пыталась их уговорить. Единственное, на что мне хватило сил, пока родители пребывали на даче летом — это покрасить белой краской свою любимую деревянную тумбочку. Теперь она не вписывалась в общий интерьер примерно так же, как не вписывалась в общество я. Мы с ней стали заложниками своей странности. И хотя сквозь одно большое окно старательно пробивался дневной свет, я с раздражением задвинула темные шторы и комната моя, маленькая и нелепая комната, погрузилась в полумрак, полутемноту, полуночь. Я упала на кровать, невзирая на то, что она была идеально заправлена. Щека уже не зудила, не горела и не отзывалась соответствующей болью — она смирилась со своим положением, как и я. У меня не было обиды на Свету, на ее дурной характер, я даже подсознательно понимала, что такие люди рано или поздно переходят на новый уровень и уровень этот — тюрьма. Это мои родители были слишком тихими, не любили скандалить с окружающими и вообще были прекрасными, добродушными соседями (почему-то эта их черта не распространялась на родную дочь — наверное, они считали меня своей собственностью), поэтому они ни за что не стали бы жаловаться нашей классной руководительнице на рукоприкладство в коллективе. Им проще было промолчать, сделать вид, что ничего не происходило, чем лезть на рожон. И все-таки мне было приятно думать о том, как через пять лет я случайно узнаю из чужих уст, что Светлана Котова села за пьяный дебош, а я в это время укачу из своего маленького городишки, брошу родителей на произвол судьбы и, может быть, даже заживу счастливой, полноценной жизнью. Я закрыла глаза. Мне четырнадцать лет. Я уже знаю, на что способен мой отец. Я боюсь его грозную фигуру, которая нависает надо мной, словно тень. Он не злой человек, он не хочет моих страданий, но он воспитан в деспотичной семье и, сам того не замечая, он в точности повторяет судьбу своих же родителей. Мой отец бьет меня головой об стол, когда я жалуюсь на непонимание математики (и в частности – дробей), а мать добавляет, но криком. Никто не собирается объяснить мне то, с чем я имею весомые проблемы. Они думают, что это очевидно всем детям, что все понимают, а я — бестолочь. А еще они постоянно ругаются. Однажды я подслушиваю одну такую ссору. Вернее, происходит это спонтанно и не специально. Я сижу в комнате и при желтом свете настольной лампы пытаюсь писать сочинение по русскому языку. Папа пьяный, у него выходной. Мама приходит домой под градусом и, как оказывается позже, без нижнего белья. Я слушаю их громкие крики, затыкаю уши пальцами и роняю горячие слезы на белые листы (они вздуваются, сохнут, снова намокают). Их злость невольно передается и мне — я вырываю один лист за другим и бросаю их, скомканные, на стол, рядом с собой. Я не знаю, какова причина их конфликта, но меня всю трясет от одного лишь шума. Потом что-то разбивается. В панике (а боюсь я за маму, ведь если с ней что-то случится, то весь гнев отца перейдет на меня) я открываю дверь и, выглянув в темный коридор, прислушиваюсь к подозрительной тишине. И эта тишина даже хуже, чем их ежедневные стычки и идущие за ними вопли, потому что значит эта тишина лишь одно — что-то случилось. Я понимаю, что так нельзя, что они, какими бы ни были, мои родители, но я молюсь всем существующим богам, чтобы это был отец. Может быть, проскакивает в моей голове мысль, мама все-таки его убила? Я бы даже помогла ей спрятать труп в таком случае. Но на кухне я застаю отнюдь не ту картину, которую мне бы так хотелось увидеть. Я трясусь от ужаса, когда замечаю маму, раскинувшуюся на стуле. Она сидит и веки ее закрыты, руки разбросаны по сторонам, а нос, это опухшее, покрасневшее месиво, откуда нещадно льется густая багровая жидкость, явно сломан. Я не знаю, в сознании ли она, но отец копошится в морозильнике, достает оттуда замороженные овощи, заворачивает их в кухонное полотенце и только потом обращает внимание на меня. Он даже не злится, на его лице хладнокровное спокойствие, он смотрит на меня, когда прикладывает в материнскому носу полотенце, и ровным тоном говорит: — Варя, вызывай скорую! — но перед тем, как я убегаю в комнату, добавляет более строго: — Мы скажем, что на маму напали хулиганы возле подъезда, поняла? Я безропотно киваю. Мне плевать, поверят ему или нет, плевать, будет ли сама мама писать заявление в полицию (не будет, никогда не писала), единственное, чем забиты мои мысли — я хочу, чтобы мама выжила. Она обязана выжить, она не имеет право бросать меня один на один с этим монстром. Как я узнала потом, спустя несколько лет, разбитый нос — не самое страшное, что он с ней делал. При мне он мог таскать ее за волосы по грязному полу, однажды даже ударил ее по лицу так, что у нее обнаружилось сотрясение мозга. И если бы не мама, терпевшая по неизвестным причинам его поведение, он бы сделал это всё и со мной. Я посмотрела в потолок расплывчатым взглядом. То ли слезы его застили, то ли просто внезапное ощущение реальности, которая здесь, а не там, не в том дне. И снова я провалилась настолько сильно, настолько правдоподобно, как будто вновь ощутила на себе все эмоции того вечера. Это было страшно, очень страшно. С тех пор я чуть сильнее стала опасаться отца. Оценки мои, однако, лучше не стали. Он смирился и перестал требовать невозможного — лишь бы хоть как-нибудь закончила школу. Теперь он просто не упускал случая, чтобы напомнить мне, насколько я безнадежна, глупа, какая плохая жизнь меня ждет. Но я ему не верила. Ведь у него образование было, целых два (оба — оконченные техникумы), а жил он всё равно тут, работу найти не мог и нашу семейку тащила на своих уверенных плечах мама. Я знала, что такой образ жизни чреват последствиями. И знала, что однажды у нее случится что-то вроде инсульта, а потом и мне придется горбатиться, чтобы точно так же нести на своей спине всех. Ровно присев на кровати, я посмотрела в сторону зашторенного окна. Свет уже не лился сквозь него так же приветливо. Там, на улице, по ту сторону теплой комнаты, слышался вой свирепого осеннего ветра. Я подошла к своему телефону. Это была старая кнопочная модель. Раньше, в младших классах, я стыдилась брать его с собой, стыдилась своей бедности и невозможности приобрести новый. Сейчас мне стало всё равно — я знала, что мир соцсетей пагубно влияет на человека (например, погружает в виртуальную жизнь и отвращает от настоящей), а потому предпочитала и этот мобильный использовать в редких случаях. Сейчас его маленький экран горел. Я всмотрелась расфокусированным взглядом (после каждого резкого подъема у меня кружилась голова и темнело в глазах) и различила номер матери. Долго тянуть с принятием ее вызова нельзя — она может решить, что отец снова ко мне пристал со своими дурацкими разговорами, что ему снова захотелось выместить на ком-нибудь гнев из-за жизненной несправедливости. Поэтому, нажав на кнопку вызова, я приложила маленький квадратный телефон к уху. — Да? — хрипло отозвалась. — Ну наконец-то! — проворчала мама. — Я уже две минуты жду, гудки идут, идут, а ты не берешь. Уснула, что ли? — Нет, я делала уроки. – Соврала я. — Ладно. Я тебе сейчас сброшу СМСкой список, ты сходи в магазин. — А... — Деньги возьми в банке из-под китайского подарочного чая, — сказала она. — Только папе не говори. — Он спит. — На всякий случай, я прислушалась, прижавшись ухом к стене, где была родительская комната. Оттуда доносился лишь звук включенного телевизора. — Это хорошо, — выдохнула мама и, как мне показалось, в ее интонации было некоторое облегчение. — Возьми триста рублей — не больше, — строго добавила она. Затем она сбросила звонок. Я так и не поняла, к чему эта конспирация. Ведь можно было сказать список покупок прямо по телефону, чтобы не напрягаться и не писать сообщение. Я снова села на кровать и, сжав телефон в руке, стала ожидать следующих указаний матери. Лишь когда телефон, крепко стиснутый в руке, завибрировал, я оторвала взгляд от стены и посмотрела на экран, где виднелось немногословное послание для меня: «Тест на беременность. И никаких вопросов». Вдруг, словно поверженная прямо в сердце острым клинком (а именно оно, сердце, у меня и заныло внезапно), я бестолковым взором принялась сверлить скрипучий пол, укрытый темно-коричневым линолеумом. Я почувствовала жар, прильнувший к лицу (так обычно ощущается повышенная температура), а затем, горячие и крупные, из глаз хлынули слезы, понеслись стремительным ручьем по щекам и убежали под ворот футболки. Не было никаких объяснений подобной реакции моего организма, я даже не знала, с какой целью мама просила купить именно это... А впрочем, очевидно. Я не могла, отказывалась верить в то, что она беременна. Я надеялась, что тест покажет отрицательный результат, потому что обрекать еще одно создание на жизнь в нищете и тирании — слишком жестоко. Я поднялась. Я взяла себя в руки — размазала по лицу соленую воду и, поправившись, вышла из комнаты, прихватив рюкзак. Осторожно заглянула в родительскую комнату, а когда убедилась, что отец крепко-накрепко спал, двинулась дальше, прямиком к кухонному шкафчику. Поиски денег не были проблемой — я и раньше знала о том, где именно мама их прячет. Просто никогда не брала — страшно, да и не было необходимости. И пока собиралась, пока натягивала куртку, шапку, ботинки, всё прокручивала в голове одну и ту же мысль: мама беременна, но отцу об этом знать нельзя, они сами всё обсудят. Бремя чужой тайны делало жизнь в разы труднее. У меня всё еще панически билось сердце, и я чувствовала дрожь во всем теле. Что-то происходило или должно было произойти. Я молилась (хотя никогда не была верующей), чтобы мама не посмела оставить этого ребенка. Он стал бы обузой еще большей, чем я. И думала я в подобном ключе вовсе не из-за своего чрезмерного эгоизма — ради блага нерожденного человека. Не смогут такие родители воспитать достойного члена общества — это будет очередной чудак. Всеми забытый, ненужный, не вписывающийся в образцовое общество. Я оказалась на улице и, точно находясь во сне, выплыла из подъезда и свежий, ледяной осенний воздух болезненно ударил меня по разбитому носу и красной щеке. Я задышала часто, как будто намеревалась забрать кислород со всей планеты, и вскоре мне поплохело — появилось легкое, дурманившее рассудок головокружение. Кривые и тонкие деревья, посеревшие от пасмурности, страшно подрагивали на ветру. Я шла против этого стихийного безумства и, когда путь мой был расположен мимо сварливых старушек, сидевших на лавочках, и закутавшихся в тысячу одежек, подобно пернатым полуоблезлым голубям, тревога лишь усилилась. Мне показалось, что они ненадолго замолчали, когда взгляды их примкнули ко мне. Выпученные, хмурые, полные невежливого осуждения и каких-то догадок. Они смотрели мне вслед и, я была в этом уверена, недоумевали, откуда у таких хороших людей — моих родителей — могла появиться такая непутевая дочь. Они смотрели, как я натягивала шарф, но всё равно видели эти отметины на лице. Про себя они лишь убедились — наркоманка, неблагополучный подросток, отбившийся от рук и идущий не по той дороге. Они и думать не думали, что в семье моей происходил настоящий ад, что в школе меня терпеть не могли, что я вообще была замкнутым глубоко в себе ребенком. Они видели меня, и я казалась им подозрительной до ужаса. Они думали, что я дралась, пила, курила в подъездах. Люди любят придумывать судьбы других людей — так им проще осуждать, ведь разве можно с таким же энтузиазмом перебирать чужое белье, когда истина предстает в самом своем подлинном виде? Я прятала свое уродливое лицо за пышным вязаным шарфом, потому что была уверена, что так остальным будет гораздо проще. Им не придется отводить взгляд от моего опухшего и посиневшего в некоторых местах носа, не придется метаться в догадках о том, что же произошло на самом деле. Каждый поход на улицу для меня — целое испытание, мука, которую нельзя описать никакими словами. Меня пробивал озноб, как будто я выходила с высокой температурой; меня охватывал жгучий стыд за сам факт своего существования; я казалась себе нелепой, неправильной, глупой. Я прятала взгляды и старательно увиливала от приветственных кивков (а они, в свою очередь, тоже были редкими или с долей издевки). Я шла своей привычной расхлябанной походкой и как будто даже ветер был мне не рад — нещадно хлестал по больным щекам и те, краснея от мороза, становились однотонными, красными. Я даже более охотно отодвинула шарф и позволила легкому холоду обволакивать кожу. Дома я боялась одного, в школе — другого, на улице — всего и сразу; и всё-то нас, людей, пугает. И жизнь пугает, и смерть страшит — так что же делать? Как быть? Какую сторону занять? Вихрем закружились (точно желтые и грязные листья под жадным напором ветров) лихорадочные мысли. На самом же деле я ни о чем не могла думать — только о матери и ее просьбе сходить в аптеку. Дверца скрипнула. Нарочито приветливые женские глаза устремились ко мне, единственной вошедшей покупательнице. Я с трудом проглотила комок, вставший в горле, словно шла не за тестом, а на собственную казнь. Всё это время за мной следовал взгляд молодой женщины. В белоснежном одеянии, маленького роста и с короткими коричневыми волосами, она походила на зубную фею, героиню детских сказочных сюжетов, но, к сожалению, таковой не являлась. Я помедлила, сделав вид, что рассматриваю товары на витрине. Мысли вновь совершили прыжок и стремительно залихорадили, отскакивая от одной стенки черепной коробки к другой — противоположной. Просто спросить? Не посмотрит же она на меня с осуждением? — Здравствуйте. — Улыбнулась она, едва я встала напротив небольшого окошечка. — З-здравствуйте... — бестолково прохрипела я. Паника всегда усугубляла мои и без того тошные социальные способности. — Мне нужен... тест на беременность... — Хорошо, — невозмутимо кивнула она, но, вопреки моим ожиданиям, не рванулась с места, а осталась стоять и смотреть на меня. — Какой? Я выпучила глаза и без раздумий выпалила первое, что пришло на ум: — Их бывает несколько? Она вздохнула с легкой улыбкой, как будто немного удивилась моей необразованности в этом деле (можно подумать, каждая особь женского пола должна знать подобное уже с рождения...), но всё же объяснила: — Есть обычные тесты-полоски, есть струйные и электронные. — А какой, — я выдержала тактичную паузу, которая показалась мне необходимой в данном разговоре, — ну, какой из них самый лучший? — Электронный. — А сколько он стоит? — я потупила взгляд в монетницу, где была размещена реклама каких-то противовирусных таблеток. Женщина недолго искала информацию на экране своего компьютера, а потом, снова улыбнувшись (мне становилось неловко от этих фальшивых улыбок), обратилась ко мне: — Сто семьдесят два рубля. Я оплатила покупку и поспешно вышла, не попрощавшись. Становилось душно и продолжалось это неприятное ощущение вплоть до момента, пока я не осознала, что стою у аптеки, не могу сделать ни шагу, а сердце мое бьется гулко, так панически, что даже болит. Я спрятала злосчастную маленькую коробочку с тестом в рюкзак. Прижалась спиной к высоким железным перилам. Я потеряла счет времени. Меня не волновал отец, который мог проснуться в любой момент и, заметив мое отсутствие, спохватиться. Шея ныла от напряжения, голова налилась свинцом и я, присев на сухие ступеньки, спрятала лицо в коленях. Зачем взрослые так поступают со своими детьми? — эта мысль решительно не давала мне покоя последние несколько часов. Вдруг чьи-то ноги (я по-прежнему сидела, опустив голову) торопливо засеменили по ступенькам и звук шага, звук грубой подошвы ботинок, соприкоснувшейся с твердой поверхностью, отозвался во мне так, будто я неожиданно научилась слышать чуть дальше, чуть больше. — О-о... — сконфуженно протянул кто-то, а затем я разобрала совсем знакомый голос, воскликнувший: — Слышь, Елагина! Сперва сердце судорожно затрепетало, а разум повторял: «Это Света, Света, Света». Я отняла голову от согнутых коленей, и шея жалобно заныла. Перед глазами открылся вид худых ног, обтянутых черными джинсами, и грубых кожаных ботинок на шнуровке. Я сразу смекнула, что это не она, не мой школьный ужас и не та, кто обычно организовывала массовую агрессию в мою сторону. — Займи мне по-братски... Охренеть. И лишь когда наши взгляды столкнулись, я поняла, какую ошибку допустила. Это же Бронислава Раевская, ее хлебом не корми, дай только спасти чью-то неустойчивую задницу. Как и следовало ожидать — ее проницательный взор осторожно мазнул по моему лицу и, замерев на щеке, там и остановился. Ее компания навевала на меня какое-то уныние. По ней сразу видно — неправильный ребенок, неправильно серьезный, неправильно печальный. — У меня... — я предприняла дурацкую попытку отмазаться, сказав, что у меня нет денег. Вообще-то, это нельзя назвать ложью. Девушка нахмурила брови и так, словно не слышала меня до этого, спросила: — Что с твоим лицом? Я невольно, словно забывшись, коснулась холодными пальцами горящей адским пламенем щеки. Я как будто только сейчас смогла вполне осознать, что с моим лицом действительно что-то не так. — Это Света сделала? — поджав губы, спросила Бронислава. О чем она думала, когда пыталась встать на защиту униженных и оскорбленных? Я поднялась и перед глазами всё потемнело в одно мгновение. Я схватилась за холодные перила и теперь мы с Брониславой были почти на одном уровне, за тем лишь исключением, что она была высокой и ужасно, неправильно худой. Наверное, думала я, когда мне приходилось на нее смотреть, у нее есть проблемы с желудком, питанием, весом... Но она, в отличие от меня, не имела ни проблем с кожей, ни синяков под глазами. И вдруг настолько всё стихло (я имею в виду, и мои мысли, не только посторонние звуки), что мне сперва показалось, будто я не здесь, на простуженной осенней улице, а где-нибудь дома, лежу в постели, глубоко погруженная в сладостный сон, и никаких звонков от матери мне не поступает. И снова я вспомнила про этот тест, который болтался в пустом рюкзаке и словно бы насмешливо надо мной измывался. «Вот, мама твоя одного ребенка воспитать не смогла, первый оказался просроченным, так она другого заделала, чтоб ошибки молодости восполнить». Мне от этой язвительной мысли совсем дурно стало. Я даже чуть было не забыла о присутствии рядом Раевской и вспомнила о ней лишь тогда, когда она недовольно махнула рукой перед моим лицом. — Але, Елагина, ты прикалываешься? — негодовала она. Но меня, надо заметить, тоже ее персона начинала злить. У меня тут были свои проблемы, а она пристала ко мне, как будто кроме Светы Котовой и нет ничего на свете. И все-таки ругаться на нее было бы глупой, бессмысленной затеей — она, в конце-то концов, выручала меня не один раз. — Спасибо тебе, конечно, — я умышленно не называла других по именам, — но я думаю, что твоему альтруизму пора бы переключиться на кого-нибудь другого… Она меня не поняла — брови ее, естественно темные, нахмурились. Тогда я продолжила свою мысль, которая давалась мне не без труда: — Я думаю, что это не имеет смысла. Не можешь же ты меня сторожить целыми днями, согласись. Да и глупо это. — А по морде получать не глупо? — хмыкнула она и я расслышала в ее голосе немалую долю иронии. — И тем не менее, лучше совсем игнорировать. – Спокойно сказала я и, соскочив со ступенек, стала еще ниже своей одноклассницы. Она же обернулась, засунула руки в карманы короткой куртки и насмешливо приподняла бровь. — Что-то это не очень помогает, — уверенно заявила она, но, помедлив и о чем-то поразмыслив, кивнула: — Ладно, твое дело. Я уж было собиралась уйти и даже развернулась, когда она снова меня окликнула. Она спросила о том, могу ли я занять ей немного денег. Их у меня не было, а те, что были — так они мамины. Я знала, что с деньгами у нас в семье всё непросто; более того, на них, этих грязных бумажках, все конфликты и держались, вокруг них все недопонимания строились. Две проблемы у моих родителей — отсутствие средств для нормального существования и я, их дочь. Мы как-то снова разошлись с Брониславой. Не попрощавшись, она испарилась за массивной дверью аптеки, а я неторопливо пошла домой. В основном я не торопилась по той причине, что отец должен был еще спать; но по большей степени — я не хотела туда возвращаться. И все-таки, здраво оценив свои шансы на жизнь вне родительского надзора, я поняла, что до своего совершеннолетия находилась полностью в их власти. Я их узница. Я их пленница, бесплатная рабочая сила и та, на кого можно выместить всю злость, всё разочарование от жизни. Я шла и думала о том, как это всё мне ненавистно.