Голоса панельных домов

Школа — место неоднозначное. В ней либо становишься «своим», чувствуешь себя комфортно, расслабленно сразу же, едва там оказываешься. Либо же никогда уже не сможешь ощутить эти лихие школьные годы, полные свободы, невыполненного домашнего задания и мнимой потерянности. Но есть еще один вариант, еще одна позиция — именно ее я и заняла. Я болталась между первыми двумя типами людей и никак не могла отыскать золотую середину. В определенный период жизни мне было суждено найти парочку подружек, с которыми мы даже ходили в кино и всякое такое. Однако позже наши взаимоотношения разорвались, словно их и не было — первого сентября эти девочки из параллельного класса переключились на свою новенькую. Я была им уже неинтересна. Затем для меня наступил период продолжительного застоя, когда я долгое время ходила по коридорам школы, точно старый призрак, поселившийся в ее стенах. Одно оставалось неизменным на протяжении семи лет — я всё также рвалась в бой, готовая вступиться за эту неуклюжую, незаметную Варю Елагину. Мы растянулись в длинный ряд и встали по стойке «смирно», когда учитель физкультуры, дунув в свисток, завопил своим громогласным, крикливым голосом. Мне он решительно не нравился: чуть подлысевший, обрюзглый, зато дающий почти невыполнимые задания, требующий от простых школьников каких-то атлетических подвигов, хотя физкультура была раз в неделю. Он дал задание — пробежать двадцать кругов по небольшому залу, а затем перейти к размеренному шагу. Это почти невыносимо. Я была словно в лихорадке, безумной лихорадке, потому что не видела вокруг себя ничего и никого, только ждала удачной возможности, чтобы сесть и отгородиться от всех этих людей. В какой-то момент я начала оборачиваться в поисках знакомой русоволосой макушки, но, не отыскав ее в толпе безликих одноклассников, совсем потеряла какое-либо желание быть тут. Я сидела на лавочке, сидела и думала о чем-то своем, далеком, недоступном для чужих глаз, но вдруг мой покой, мою идиллию разрушил хлопок, раздавшийся совсем рядом. А потом я почувствовала чье-то плечо, коснувшееся моего и, честное слово, понадеялась, что это будет Елагина, которая хотя бы не станет задавать вопросов, пытаться общаться. Но мерзкий, хорошо знакомый тоненький голосок принадлежал вовсе не ей. — Ты же вроде нормальная девка. — Сказала Света. Ее зубы должны были мерзко клацать, но соприкосновение друг с другом им смягчала жвачка. Я была сама не своя, ей-богу. — Что ты хочешь сказать? — устало спросила я, надавив пальцами на лоб. Сама удивилась, как по-доброму прозвучали эти слова из моих уст, без лишнего ехидства, без презрения, адресованного Котовой. — Ты крутишься с лохами, а могла бы с нами тусить, — у Светы был расслабленный голос, как будто она говорила с подругой, как будто беседа давалась ей легко и без лишнего напряжения. — Ну, знаешь, я тут смотрю на тебя, ты ничего… — Мне уже можно блевануть? — спросила я, быстро глянув в ее сторону. Света приподняла одну бровь: — Че? — удивилась она. — Меня тошнит от твоей приветливости, — я открыла рот, пальцами коснулась губ, сымитировав желание вывернуть содержимое желудка. — Мне никто не нужен, особенно в этом гадюшнике. — Ах, да, — язвительно (но с ноткой явного недовольства) сказала Света. — Я совсем забыла, что вам, «особенным», нельзя с нами водиться. Это правильно, не дай бог еще адекватными станете. — Нахуй свали отсюда. — Разозлилась я. Уж совсем у меня не было желания вести с ней праздные беседы. Она убежала от меня к своим подружкам, чтобы затем весело щебетать им что-то на ушко, но предварительно приговаривала вполголоса, что я «шибанутая». Да, подумала я устало, вполне возможно, что это так — по крайней мере, совсем исключать эту формулировку нельзя. Я как будто помешалась, совсем одичала. Ведь раньше у меня даже были друзья или, как лучше их будет назвать, знакомые. Мы занимались чем-то, чем обычно занимаются подростки. Пили пиво, смеялись над дурацкими мемами и ненавидели учебу. Как бы парадоксально это ни было, но теперь жизнь без попытки защитить Варвару Елагину казалась мне несколько унылой. Прошло всего лишь несколько дней с той нашей встречи у аптеки, но я больше не видела ее, не могла, например, искоса поглядывать, убеждаться, что она в безопасности. В общем и целом, подсознательно мне хотелось, чтобы Света с подругами пристали к ней с очередной бессмыслицей. Это всё, конечно, печально, но для меня хотя бы служило своеобразным развлечением. Мы сидели в кабинете физики, потные и уставшие окончательно, а хотелось нам лишь одного — уйти да подальше, раствориться в суете морозной улицы, спешащих по своим делам людей, оказаться дома, сесть перед экраном ноутбука и смотреть сериалы, фильмы, тупить взгляд в мерцающий экран и отдыхать, отдыхать. Наверное, думала я, наше поколение — самое уставшее. Во всяком случае, оно производило именно такое впечатление. Тишина, нарочно повиснувшая в кабинете, душила меня. Я скользила ленивым, осторожным взглядом повсюду, куда только мог достать мой любопытный взор. Когда же он, наконец, достиг того, чего на самом деле желал — парты, — то, не обнаружив на привычном месте ссутулившуюся, неловкую и нескладную фигуру Вари Елагиной, скучающе проследил за щебечущими о своем подружками (Света, Катя и Ира). Их разговоры меня решительно не интересовали, и я постаралась сосредоточиться на других звуках, однако тех, назло или волей случая, слышно попросту не было. — …Я ему сказала о том, что не буду с ним спать, пока он не… — одинаковые голоса трех одноклассниц, беспрерывно перебивавших друг друга, вдруг слились, хотя и были совершенно разными. — Да ты совсем! — Мне похер, пусть он… С унынием я снова обернулась, бросив взгляд на парту Елагиной. Я не видела ее уже несколько дней, но даже не вспомнила об этом до нынешнего момента. Теперь я даже немного расстроилась: ее присутствие невольно сосредотачивало внимание Светы и ее стайки дурочек, а это значило для меня лишь одно — очередную возможность разрядить напряжение, сцепиться с Котовой в почти смертельную словесную схватку. Раздумывая об этом, я неожиданно для самой себя пришла к выводу, что, может быть, не столько мне нужно защищать конкретного человека, сколько перебранки вошли в привычку и стали неизменной традицией. Может быть, думала я, если бы Варя не стала тогда говорить мне о том, чтобы я прекратила за нее заступаться, может тогда это желание быть альтруистом и само собой бы у меня отпало, но теперь… Как это обычно случается — я не могла отвлечь себя от этой мысли, как бы ни пыталась. Все мои размышления так или иначе сводились к тому, что да, запрет — дурное дело. Стоит только человеку запретить что-то, так у него сразу появляется желание чудить и вытворить черт знает что. Я даже всерьез призадумалась о том, чтобы вывести Свету на конфликт, но та, казалось, была сегодня спокойнее прежнего. Не к кому ей было прицепиться — потому и молчала, изредка хихикая в кругу подруг. — О, Елагина! — воскликнула Катя, подскочив к окну. Я невольно метнула взгляд в ту сторону, где столпились все три подруги. Их нездоровая заинтересованность в Варе мне не нравилась. И все-таки я была даже довольна эффектом, который на них производила эта особа — их глаза буквально загорались злобой, хотя всего минутой ранее все трое пребывали в самом обыкновенном настроении и ничего в их виде не выдавало подлинной кровожадности. На самом деле, все подростки такие. Они либо слишком потеряны, слишком скромны, либо перегибают со своей уверенностью и нарочитой грубостью. Со временем это должно проходить — обычно взрослые так говорят, когда сетуют на сложный характер ребенка. Света довольно протянула, обратившись, очевидно, к своим подругам: — Видали фонарь под ее глазом? Она им ночью может освещать улицу. Троица залилась веселым, неподдельно веселым хохотом. Мне показалось, я почувствовала затылком, будто кто-то старательно пытался сделать дыру в моей голове. А, обернувшись, действительно обнаружила на себе три пары глаз, а в них — что-то непонятное. — Че надо? — не выдержала я такого давления. На самом же деле я была уже готова наброситься на них хоть словами, хоть с кулаками. — А не ты ли ее бьешь? — ехидно спросила Света. Две другие девушки почему-то отошли чуть в сторону. Я ее сперва не поняла и даже вскинула брови, выразив немой вопрос. — Ну а че? Перед всеми ее защищаешь, а сама бьешь. Это бы объяснило твою подозрительную тягу к ней… И то, как странно улыбнулась Котова, зажгло внутри меня спичку, которая и до этого намеревалась быть сожженной. Сработал механизм где-то в подсознании и я, резко отодвинув свой стул, поднялась и возвысилась над Котовой. У меня было преимущество — я выше. У нее оно тоже имелось — она два года занималась дзюдо. — Сука, ты так меня заебала! — сквозь сжатые зубы проговорила я. Как-то незаметно в пространстве кабинета растворились подруги Котовой. Через секунду мы уже стояли, вцепившись друг в друга. Она — в мои волосы. Я — в ее сильные узкие плечи. Наверное, подумала я на мгновение, она и теперь, завязав с дзюдо, продолжала держать свое тело в форме. Света уверенно — даже слишком — умудрилась зарядить мне в челюсть, но и я не отставала, дубася ее везде, куда только доставали мои сжатые до скрипа кулаки. Это было злобно; в этой нелепой потасовке (которую даже не пытались пресечь присутствующие) ощущалось животное желание растерзать, убить. И я не знала, чем это могло кончиться, если бы в один момент в класс не завалилась разъяренная Лариса Георгиевна. Мы с Котовой как-то неохотно отошли друг от друга, растрепанные и запыхавшиеся, чуть подбитые — наши глаза всё еще блестели надеждой закончить начатое. И я вдруг поняла, что, окажись мы на улице, наша драка не закончилась бы несколькими выдернутыми клоками волос и побитыми рожами — мы бились бы до победного, пока кто-нибудь не завалился бы на спину. Я бы даже, попадись мне под руку большой камень, размозжила голову этой тупицы. — Я видела, что Раевская буквально набросилась на Свету! — театрально крикнула Катя, а стоявшая рядом с учительницей Ира охотно поддакнула: — Да-да, это правда! Света бы никогда не стала так себя вести. У Котовой доказательств было всяко больше. Она стояла и подтирала текущую из носа кровь белоснежным рукавом рубашки. У меня же из видимых ущербов не было ничего, лишь вставшие дыбом волосы. Лариса Георгиевна по вполне объяснимым причинам — и я ее за это не смела винить — решила занять сторону Светы, за которой было замечено гораздо меньше проступков, нежели за мной. Повысив голос, едва его не сорвав, женщина громогласно оповестила нас и всех остальных присутствующих о моем приговоре: — Раевская, вон из класса! — я без промедлений подхватила со стула свой рюкзак. — Я тебя не пущу больше без классного руководителя, поняла меня? — Не очень-то надо. — Недовольно буркнула я. В этот самый момент я заметила остановившуюся в дверном проеме Варвару Елагину. Ее взгляд растерянно и немного испуганно (как и всегда) метался между мной, учительницей и Светой, старательно изображавшей раненого котенка. Я сразу смекнула, о чем она подумала. «Неужели из-за меня?» И я чуть не крикнула вслух о том, что нет, ее присутствия в этом конфликте категорически не было. Лишь наше со Светой желание отыграться друг на друге, пока не было на месте человека, который стал бы основным поводом. Мне даже пришла мысль, что и у Котовой нет никаких весомых причин задирать именно Елагину, но так уж получилось, что именно благодаря ней мы могли быть собой — злыми подростками. Я нарочно не посмотрела на Варю и прошла мимо нее, словно не заметив. Мне не хотелось, чтобы она думала, будто из-за нее произошел очередной конфликт. Такие люди, как я успела заметить по своей матери (а она была чем-то похожа на Варю), очень часто винят себя в чем-то, к чему не имеют никакого отношения. И пока стремглав неслась по тихим коридорам, невольно ощутила прилив раздражения, адресованного даже не Свете Котовой — Варе Елагиной, которая окинула меня таким зашуганным (так обычно смотрят маленькие котята в страхе за свою жизнь) взглядом, словно это именно мною была затеяна драка. Я твердо решила, что теперь-то, после произошедшего (а именно — неприятной реакции Вари), я ни за что на свете не стану влезать в ее дела.

***

Было около семи вечера, когда мы с Ириной Борисовной сидели на кухне, на наших привычных, излюбленных местах, и небольшое помещение, размером с квадратную коробку (в момент наших дружеских встреч именно такая ассоциация всплывала у меня в голове), залилось желтым светом, исходившим будто бы не из-под невысокого потолка, а откуда-то извне. Первым делом, не изменяя устоявшимся традициям, старушка принялась суетиться: накладывать разнообразную еду и кипятить чайник. Я в это время сидела угрюмая, направив серьезный и чрезвычайно сосредоточенный взгляд в окно. Меня до сих пор не покидала удручающая мысль, что, как бы я ни пыталась делать добро, другие почему-то воспринимали меня враждебно. — Ну, рассказывай, — передо мной пронеслась тарелка с дымящейся картошкой и, ловко пролетев мимо, приземлилась точно у моих сложенных на столе рук. Я подняла на пожилую женщину удивленный взор: — Что рассказывать? — О том, откуда на твоем лице появилось это безобразие, — она взглядом обвела мое лицо и остановилась на подбитой скуле. — Девушки не должны драться. Тем более такие взрослые. — Если я скажу, что сделала это ради одного человека — будут ли мои слова звучать хоть немного благородно? — насмешливо спросила я, вскинув бровь. На самом деле Елагина была здесь ни при чем… — Ради парня? — удивилась Ирина Борисовна, едва разинув рот. «Если бы», — подумала я про себя, но решила промолчать. Лишь угрюмо уставилась в свою тарелку и, подняв вилку, начала ковыряться в еде. Ирина Попович казалась мне женщиной умной и рассудительной — во всяком случае, таковой она была, пока окончательно не потерялась в нездоровой любви к своему сыночку. Он не заслуживал этой матери. Он вообще ничего не заслуживал. Всякий раз, оказываясь в квартирке Ирины Борисовны, я невольно ее осматривала. Это, что называется, стандартное жилье, которое не ремонтировали с самого советского союза. И плита газовая, и тараканы под покрывшейся желтизной ванной, и старые обои с цветочками, местами оборванные, местами облитые жиром из-за готовки. Меня изрядно выматывал один лишь вид этих однообразных пятиэтажных домов, словно штампованных, выстроенных в единый ряд серых бетонных ящиков. Не было здесь ни намека на хорошее будущее, оно являлось таким же серым, как и небо над нашими головами. — У меня давление вот на днях поднялось… — рассказывала Ирина Борисовна, а я, тем временем, все смотрела в небольшое окно со старой рамой, смотрела туда и в темноте надвигающейся ночи наблюдала за квартирами, которые открывались моему пока еще ясному взору. — А почему оно у вас поднялось? — догадка, мгновенно мелькнувшая в голове, меня ужасно разозлила. Старушка поджала сморщенные и обветренные губы так, будто пожалела о своей откровенности. И тогда, уловив перемену в ее лице, я вдруг испугалась, что она решит, словно бы я слишком много себе позволяю и, одурманенная вернувшимся с зоны сыном посчитает, что я желаю ей зла. Но за эти месяцы я полюбила ее всем сердцем. — Я вчера звонила Вовику, — сказала она грустно. — Он трубку не взял, а потом написал СМСку, что зайдет ко мне в гости, когда время будет… — Что?! — я буквально подскочила со стула от ее слов. По спине прошлись мурашки. Я предостерегающе прошептала, чуть ближе к ней наклонившись: — Он же невменяемый… — Чушь, чушь, — добродушно замахала руками старушка. Она всегда говорила с улыбкой о том, что разрывало ее сердце. И о том, кто разрывал ее сердце — тоже с улыбкой. — Вовик исправится. Он же только вышел. Вот устроится и всё хорошо пойдет, увидишь! — Да как вы не понимаете! — заскулила я, призывая ее к благоразумию. — Ему квартира ваша нужна! Он же доведет вас! Меня забила вдруг крупная дрожь. Я вся затряслась и Ирина Борисовна, заметив это, бросилась ко мне, а затем и вовсе заключила в своих теплых, нежных объятиях. Она погладила меня по волосам, расчесала их пальцами, заправила за уши, а потом, обхватив мои щеки руками, мягко улыбнулась. — Зря ты возишься со старой маразматичкой, — покачала головой она. — Но ты должна кое-что знать. Я столько лет живу на свете, я столько повидала: смену власти, распад страны, войны между бывшими братьями. Этой жизни меня больше нечем удивить. Ты понимаешь, к чему я клоню? И вдруг, сдерживаемые до этого с трудом, горячие слезы потекли по моим щекам, сжатым в шершавых, постаревших руках. Женщина принялась вытирать мокрые дорожки морщинистыми пальцами. — Я не боюсь уходить. Смерть — это не конец. Я верю Вове, но если он и правда так сильно ждет моей смерти, чтобы получить квартиру, то я не стану противиться року судьбы. — Это же глупо! — крикнула я во все горло. Мне даже почудилось, что никогда прежде я так не переживала и сердце мое так торопливо не извивалось в груди. Забравшись на деревянный стул с ногами, я закрыла уши, чтобы не слышать весь этот старческий бред, льющийся изо рта Ирины Попович. Она меня утешала! Она утешала человека, который был ей совершенно чужим, но за себя будто бы даже не боялась — да и незачем ей бояться было. — Как можно ставить жизнь другого человека выше своей? — спросила я, когда, спустя некоторое время, наконец смогла успокоиться. Меня бросало в жар. Наверное, решила я, когда осознание произошедшего дошло до меня, наверное, я простудилась и потому мои эмоции обострились до предела. — О, милая, — устав стоять на больных ногах, Ирина села на стул, поставив его напротив меня. Она взяла обе мои руки в свои ладони и чуть склонила голову набок. — Когда у тебя в жизни есть человек, ради которого ты готов сделать всё, чтобы он был счастлив — это замечательно. К сожалению, человек не может всегда существовать для себя одного. — И как… — мой голос сорвался на жалобный писк, охрипший и нетвердый. — И как понять, что вот — оно? — Это нужно понимать не головой, а сердцем, — уверенно ответила женщина, но я лишь хрипло рассмеялась: — Сердце — это орган, гоняющий кровь по организму. — Может быть, — загадочно пожала плечами Ирина Борисовна, улыбнувшись. Она поднялась с места и неторопливо подошла к холодильнику, а, отперев дверцу, обратилась ко мне: — Хочешь что-нибудь еще? — Нет, спасибо, я… Договорить мне, однако, не позволили. Мы с Ириной Борисовной напряглись, услышав негромкий стук в дверь. Ее глаза в одно мгновение вспыхнули радостной надеждой — вдруг это он, ее вернувшийся сын? Мой же взгляд выражал лишь недовольство. — Это Вовик, я уверена! — довольно воскликнула женщина и как бы показала мне всем своим видом, что я ошибалась на его счет. Однако мне так не казалось. Она торопливо засеменила маленькими ножками по полу, понеслась навстречу ему, ее единственному дорогому человеку. Я тоже двинулась за ней, но менее охотно и все поджимала губы, понимая, что ничем хорошим его приход не кончится. В прихожей загорелся бледный свет. Ирина Попович звякнула ключами, дверь старчески заскрипела и вскоре отперлась. Вова — это рослый мужчина, который не имел ни совести, ни желания исправляться. Я почему-то была уверена, что такие люди исправлению уже не подлежат. Они — гниль общества, они в него внедряются и изнутри его прогрызают, точно червяк — яблоко. — Привет, ма… — его голос скрипнул, разорвав пелену молчания, вдруг повисшего в коридоре. И тут он осторожно мазнул взглядом за спину женщины и, конечно, заметил меня. — Ты че здесь забыла? — Вов, она очень хорошая девочка… — залепетала Ирина Борисовна, придержав сына за рукав куртки, чтобы тот не бросился на меня, как спущенный с цепи охотничий пес. Он замахал руками, протестуя: — Знаю я этих шалашовок! Квартиру твою хочет! Услышав его слова, я снова вспыхнула. Умение мгновенно заряжаться злостью — худшее из возможных черт в характере человека, на которые он даже повлиять не может. Я крикнула в тон ему: — Ты за шалашовку ответь, дядя! — А говорит как! Типичная хабалка. Мы могли бы переругиваться и браниться еще бесчисленное количество времени, если бы не маленького роста старушка, вставшая между нами и словно бы поставившая этим самым точку в нашем разговоре. Я стояла в полумраке коридора, там, куда не доходил ни кухонный свет, ни коридорный, и думала о том, как же это глупо, как нелепо: взрослый человек, едва вышедший из тюрьмы и севший за мелкие проступки, и я, бестолковая школьница, — разве это достойные противники в словесном бою? — Может, выпьем чаю? — примирительно предложила Ирина Борисовна. Но я-то знала, что на самом деле ей необходимо было поговорить с сыном, которого она так самозабвенно любила. Я незаметно качнула головой и двинулась к двери: — Нет, спасибо. Меня уже, наверное, ждут родители. — Тогда заходи завтра! Холодный уличный воздух меня немного отрезвил и привел в чувства. Я вышла в распахнутой осенней куртке и ветер меня ничуть не смущал. Я дышала глубоко и так, словно только смогла вдохнуть полной грудью. И взгляд мой, едва я отошла от подъезда, невольно метнулся к знакомому окну на третьем этаже. Там, на кухне, горел свет, но никого не было видно. И единственное, о чем я могла думать, пока шла домой — это о том, чтобы Вова в порыве гнева не убил Ирину Борисовну.