Голоса панельных домов

За всю жизнь у меня было не так много друзей. Чаще всего ими являлись книги и тишина; книги и уединение; книги и четыре стены неизменной квадратной комнаты. Но был и кратковременный период, когда я начала дружить с двумя девочками, тоже тихими и из неблагополучных семей. Они жили в том же подъезде, что и я, но переехали из нашего района лишь спустя несколько лет, когда мы уже перестали общаться и даже не обменивались приветственными кивками — только угрюмо и, может быть, даже виновато посматривали друг на друга. Мы были почти ровесницами (одна была на год старше меня, другая — на год младше). Дружба наша получилась странной и скомканной, она не имела под собой никаких оснований (как, например, общие увлечения, схожие характеры) и я всегда удивлялась, вспоминая, как это мы могли общаться на протяжении полугода. Мне было тринадцать, когда наша дружба только-только зарождалась и планировала возыметь дальнейшее развитие. Мы ходили гулять куда-то в заброшенную местность, в район, где высотные дома стояли без дела и их серые бетонные стены отпугивали и вместе с тем — привлекали наркоманов, бездомных и ненужных деток вроде нас. Девочку, что была постарше, звали Машей. Я мало что помнила в ее внешности, разве что шрам, рассекающий губу. «Это», — рассказывала она, — «вина коньков. Моя мамка хочет, чтобы я была фигуристкой, но я пока ничего не хочу». И так она, ничего не желающая и целей не имеющая, плыла по течению всю свою дальнейшую жизнь, пока пути наши окончательно не разминулись и я не потеряла о них всякую информацию. Маша была угловатой и тощей. Можно было подумать, что дома ее не кормили. Она любила убегать из дома, потому что там ссорились родители. Ее не били, почти никогда не наказывали, а все внутрисемейные ссоры происходили лишь между взрослыми. Я все думала — чего же ей от жизни не хватало, раз она пошла по скользкой дорожке? Поддалась соблазну или дурное влияние друзей сыграло свою роль? Вторую девочку, что была помладше, звали Соней. Ее отец спился после того, как мать умерла во время вторых родов, когда Соне было пять. В десять она впервые украла из магазина шоколадку, потому что хотела поднять авторитет перед уличными пацанами, а в двенадцать ее и вовсе поставили на учет. Домой приходили проверки и пару раз ее намеревались сдать в детский дом, но она активно сопротивлялась и истерила. Не то чтобы жизнь с отцом была для нее радостной и беззаботной — скорее, даже наоборот. Но отец, по крайней мере, никак не перекрывал ей доступ к кислороду, и она была вольна делать всё, что ей вздумается. Так мы и сошлись — три обреченные души, встретившиеся то ли на детской площадке, заблеванной и оплеванной семечками, то ли в подъезде. И сразу мы как-то спелись, хотя, стоит отметить: говорить нам было, в общем и целом, не о чем. Так у нас вошло в привычку встречаться на лестничной площадке, когда родители начинали буянить. Мы хотели сбежать от этой реальности, которая была отвратительна и тошнотворна. Мы рано перестали верить всем этим сказочным повестям, где говорилось о мечтах и надеждах. Мы едва ли ее, надежду, сами не потеряли. Длилось всё это дело несколько месяцев. Мы встречались, кивали друг другу лениво, пренебрегая какими-либо приветствиями, а потом убегали куда подальше, скрывались в малолюдных местах и иногда позволяли себе немного пофантазировать о том, как бы хорошо было, окажись мы в другом теле, в другой жизни, будь наши родители миллионерами, а дома — коттеджами. Всё это перекликалось с нашей злостью на мир, окружающий нас, перекликалось так жестоко, что мы невольно и сами обрастали множественными шкурами, становились злее, агрессивнее общались со сверстниками и всё реже улыбались вышедшему из-за горизонта солнцу. Меня всё устраивало, и я даже радовалась, что у меня появилась компания, пусть и такая малообщительная. Я уже представляла, как после окончания школы мы будем вместе жить, снимать квартиру, ходить в один университет. Я не знала тогда, что после девятого класса Соню выгонят и отправят в деревню к какой-то двоюродной бабке, что отец ее умрет и она не сможет продолжить свою учебу; не знала и о том, что Маша забеременеет уже через полтора года, в пятнадцать с небольшим лет, что родители заставят ее сделать аборт и что после этого она сломает ногу, когда вернется к фигурному катанию. В один из весенних дней, который впоследствии стал для нашей «крепкой» дружбы последним, уже вовсю пекло, хотя это было начало апреля. После школы (а учились мы в разных школах) мы встретились на нашем излюбленном месте — на детской площадке. Девочки сидели на качелях и жевали какие-то дешевые конфеты, от которых у меня постоянно появлялись язвы во рту. — Хочешь мы тебе кое-что покажем? — загадочно спросила меня Соня. Я охотно кивнула. Я не думала, даже не смела думать, что увиденное настолько меня впечатлит и оставит яркий отпечаток на памяти. Они повели меня обходными путями, узкими дворами, заполненными дворовыми грязными собаками, прямиком к заброшенному частному домишке. Крыша его, обветшалая и едва ли не рухнувшая, вся была черная, обгорелая после пожара, но чудом уцелевшая. Краска со стен сползла и всюду зияли дыры, а двор порос крапивой. Но мы всё равно пошли туда по уже протоптанной девчонками дорожке. С задней двери мы вошли. Повсюду валялись использованные открытые шприцы, и штукатурка сыпалась с потолка прямо на наши плечи. Тогда, будучи совсем маленькими, мы не чувствовали страха за свою жизнь и не казалось нам, что мы можем умереть, а уж умереть в таких глупых обстоятельствах — тем более. Мы были уверены, что каждый человек так или иначе доживает до старости, какой бы образ жизни он ни вел, как бы ни убивал себя и свой организм. И вот в единственной комнате с выбитыми стеклами и оставшимися пустыми деревянными рамами я обратила внимание на коробку, стоявшую у стены. Она единственная была без каких-либо видимых признаков старости и заброшенности, словно принесли ее совсем недавно. Я посмотрела на девочек с немым вопросом, а Маша сказала повелительным тоном: — Открой. Я не удивилась такой ее манере общаться с людьми — она и до этого была несколько резкой, грубой. И уже подойдя к небольшой картонной коробке я вдруг услышала жалобный писк. Сердце мое совсем сжалось, когда на дне обнаружился маленький серый комок. Котенок. Я почувствовала дрожь в пальцах. Я его вынула и прижала к груди. Мне почему-то даже не могло прийти в голову, что у девочек были на него плохие планы. Вдруг Соня достала из кармана маленький складной ножичек, украденный из дома под шумок. Она кивнула головой в сторону котенка и с усмешкой, зловещей и пугающе жестокой усмешкой предложила: — Давайте убьем его? Я не поверила своим ушам. Теперь сердце гулко застучало, заколотилось, словно обезумевшее от этих изречений, словно оно поняло всё раньше, чем это дошло до моего сознания. В глазах защипало и мне стоило большого труда не расплакаться перед ними. Они уж было двинулись в мою сторону, но я поплотнее укрыла за рукавом куртки котенка и даже чуть отвернулась от девочек, показывая всем своим видом, что не позволю сделать больно этому живому существу. — Да он все равно сдохнет! — раздраженно закричала Соня. — Не будешь же ты каждого бездомного спасать, дура! Тогда я удивилась не на шутку. В голове было много мыслей. Неужели защищать жизнь другого — так плохо? Неужели за это в нашем мире можно прослыть дурой? Неужели, в конце концов, люди могут быть настолько жестоки к невинному существу, которое даже потягаться с ними в физической силе не способен? — Варя, отпусти его по-хорошему! Я поняла, что для них это уже не столько развлечение, сколько принцип — любой ценой отобрать котенка. Но взгляд мой отыскал деревянную лестницу, ведущую на чердак, и я рванула в ту сторону, не разбирая ничего на своем пути, спотыкаясь и едва не падая. Что-то животное, интуитивное, неосмысленное было в моих действиях, а в голове билась одна и та же мысль — спасти этот маленький и несчастный комок, жизнь которого я оценила выше своей. Девочки тут же бросились за мной, они кричали что-то вслед и, похоже, пытались меня вразумить. Я не верила, я не могла поверить, что людская жестокость настолько безгранична, что люди умеют делать самые ужасные вещи и никак их логически не обосновывать. Я с трудом забралась наверх, наспех засунула котенка под куртку и села на грязный пол, осторожно выглядывая в открытый люк. Они остановились там, внизу, застыли, тяжело дыша, и взгляды их были наполнены таким презрением, такой необъяснимой ненавистью, что я подумала о том, чтобы отдать им животное. Для них я была виновата, но для этого котенка я стала надеждой. Пусть он, маленький и беззащитный, был брошен на произвол судьбы, но я не хотела, не желала ему зла. Я прижалась к его теплой и мягкой спинке подбородком и всё это время смотрела на девочек, ждала их дальнейших действий. На чердаке было значительно прохладнее и темнее. Там было лишь одно окошко, небольшое. Повсюду валялись доски, шифер прогнулся под тяжестью прошедших дождей и снегопадов. Вдруг, спустя некоторое время возникшей тишины, Маша не выдержала и крикнула: — Тогда сиди там! — я ее не поняла. Я внимательно следила за тем, как они с Соней утаскивали прямо у меня из-под носа эту несчастную хлипкую лестницу, и ничего, ничего не могла сделать. — Вы же понимаете, что это глупо? — в надежде на их жалость спросила я. Плакать мне уже не хотелось, как и общаться с людьми. Я окончательно убедилась, что люди — злые. — Ну и ладно! — в унисон закричали они и их шаги неожиданно стали отдаляться, пока всякие звуки не утонули в мертвой, застойной тишине. Словно бы время стало тягучим, как болото. Ни машин не было слышно, ни голосов людей. И лишь тогда я позволила себе заплакать. И плакала я так, как плачут люди, которые окончательно разочаровываются во всем. Мне было тринадцать, и я очень хотела верить в возможность завести хороших, добрых и искренних друзей, не осуждающих других, не говорящих гадости за спиной. И котенок притих в моих объятиях, я испугалась тогда, что он умер. Оказалось — уснул. И даже немного замурлыкал, довольный. — Дурак ты, — шептала я, шмыгая покрасневшим носом. — Из-за тебя всё это произошло. И все-таки я его любила, хоть он и был для меня совершенно чужим, незнакомым, пока еще безымянным. Без мамы, совсем один и тоже никому ненужный. Утомленная всей этой суетой, я завалилась на единственную чистую доску и, укутавшись в легкую куртку, аккуратно завернула котенка в шапку. Мы с ним вместе уснули, а проснулись уже тогда, когда за маленьким квадратным окошком совсем стемнело. Телефона у меня не было совсем, и я не могла ни узнать время, ни позвонить родителям. И выбора у меня не было, кроме как подняться, собрать волю в кулак и попытаться найти выход более-менее безопасный. Закончилась эта история тем, что я вернулась домой около десяти вечера, вся бледная, взлохмаченная, в ссадинах (потому что была вынуждена прыгнуть из окна прямо в куст) и, ко всему прочему, с котенком под мышкой, который преспокойно посапывал и наслаждался теплом чужого тела. Родители встретили меня сперва недовольно, но затем я, к своему огромному удивлению, заметила в них обеспокоенность. Они принялись то ворчать, перебивая друг друга, читать нотации, а потом и вовсе обрабатывали мне раны. Даже котенка моего накормили молоком. — Как назовешь этого облезлого кошару? — спросил отец с присущим ему недовольным тоном. На моей памяти не было ни дня, когда бы он общался мягко, нежно, ласково. — Счастливчик он, что ему такая дурная хозяйка досталась, — сказала мать, остановившись в дверном проеме. — Счастливчиком и назову, — широко улыбнулась я. Тот вечер я помнила хорошо. В основном потому, что родители на меня почти не ругались, не бранили за глупость, а даже возгордились будто бы, мол, дочь у них такая смелая, молодец. И это был один из немногих дней, когда все у нас было хорошо, хорошо так, как может быть в столь странной семейке. Котенка мы через месяц подарили нашей соседке — девушке тридцати лет, потому что сами не имели возможность ухаживать за ним так, как он того требовал. Однако я всегда его навещала, даже теперь, когда мне было семнадцать, а ему — четыре года. Он был большим и пушистым котом с зеленым ошейником, подходившим ему под цвет глаз. Он ловил мух и много ленился, но соседка его полюбила даже сильнее, чем могла бы это сделать я.

***

Это всё так уныло, что хотелось либо вскрыться, либо уснуть сном вечным, беспробудным, прямо как в сказке — коснувшись ядовитой иглы. Думать не было сил, я сидела в пропахшем потом кабинете истории и тупила взгляд в окно, бестолково рассматривала кружившиеся в безумии золотые листья. Я роняла голову на твердый стол, пока учитель монотонно диктовал лекцию. Периодически я возвращалась сюда, в душное помещение, которое, ко всему прочему, было забито женскими приторными духами. Совсем опух глаз, который был поврежден матерью. Я всё прокручивала в голове события минувших дней и пыталась найти там ответ — за что? Чем заслужила я такие унижения, такую злобную ненависть? Да и можно разве ненавидеть того, кого ты сам родил и взялся воспитывать? Я не любила сидеть на уроках, которые проходили медленно и затягивались в узел вечности, потому как именно в эти минуты всё мое существо обращалось куда-то вглубь своего сознания и не желало выходить обратно, в реальность, вплоть до конца дня. Дома меня преследовало это же чувство, но глубокими ночами, когда я, наконец, могла остаться одна, избавиться от дотошных разговоров с родителями и прочих обязанностей, я чувствовала умиротворение. Дни мои были идентичными и это казалось чем-то ужасно несправедливым, даже прискорбным — в семнадцать лет хочется делать то, о чем потом, в уже осознанном возрасте, будешь жалеть. А мне жалеть было не о чем, разве что о родителях и самой себе. Человек должен быть сильным. Человек должен быть стойким. Все выживают в этом мире, но если сдаться — можно утонуть во мраке, всепоглощающем и вязком. Я сидела на месте, пропускала слова учителя мимо ушей и вспоминала, как прошлой ночью пьяный донельзя отец таскал мать за волосы, а я, запершись в комнате, ревела навзрыд и слушала их, слушала, слушала, впитывала в себя все эти громкие, истошные крики, потому что деваться мне было некуда. И как потом отец лег спать, а наутро мать притащила к его постели бутылку газированной воды и завтрак из быстрорастворимой лапши. И они общались о чем-то спокойным тоном, как будто не было ночью той ужасающей сцены, от которой кровь стынет и волосы дыбом встают. Он перед ней даже не извинился, а она привела себя в порядок, нанесла макияж на ссадины и царапины и ушла, не припомнив ему ничего. Эти истеричные, молящие о пощаде стоны боли никогда не покидали мою голову. Они всегда были со мной, они на протяжении всей жизни были моими верными спутниками. Уже в пятнадцать лет, когда девочки начинают интересоваться мальчиками и наоборот, я ориентировалась в криках и могла без труда определить, что происходило за стеной по одним лишь громким рыданиям. Я знала, что мне нужно закончить школу и податься куда-то дальше, чтобы не повторить судьбу своих бедных, бедных родителей, бедных даже не столько в материальном плане, сколько в моральном. Я смотрела на них каждый божий день, смотрела и видела эту печаль, это невысказанное горе в глазах и была уверена, что они использовали бы любую возможность умчаться подальше отсюда. Но разве им кто-то предлагал? Показывал жизнь другую, полную восторга и маленьких радостей? Я и не заметила, как окончился урок. Кто-то уже убежал из кабинета с первым же звонком, едва тот прогремел на всю школу. Когда же я и сама принялась за сборы, перед моей партой (а я сидела за второй, у окна) остановилась фигура, которая тут же нависла немой угрозой. Я почему-то в первую очередь решила, что это Света, но это, к сожалению или счастью, оказалась не она. Темно-карие глаза едко вцепились в мое лицо, едва я подняла голову, чтобы разобрать подошедшего человека. Этот вид, словно пошарканной и истасканной временем вещицы, был для меня уже привычен. Я даже не дрогнула, когда низкий голос с непривычки скрипнул: — Привет. — Сказала Бронислава. Так просто, что я сперва даже удивилась. И я смотрела на нее в ожидании продолжения разговора, а она молчала и глядела в ответ, прямо, не избегая, не опасаясь. Нерешительно, недоверчиво я все-таки подала голос в ответ: — Привет? — и как будто вопросительно, всем своим видом продемонстрировав нежелание говорить с ней. Это было грубо с моей стороны, даже бестактно, но я надеялась, что темы для наших бесед исчерпали себя уже давным-давно. Тем более после того случая, когда они со Светой подрались. «Ну и чего ты тянешь?» — как будто читалось в неловкой, нескладной полуулыбке Раевской. Хотя, впрочем, это были лишь мои безумные домыслы. — Слушай… — выдохнула девушка и, неловко склонив голову вниз, коснулась пальцами своей длинной шеи, словно та затекла. Рассеянная, задумчивая улыбка снова тронула ее губы. Я ее не понимала — она была чрезвычайно эмоциональной. — Слушаю, — я кивнула, закинув рюкзак на плечо. Мы как-то синхронно двинулись к выходу и, едва не соприкоснувшись плечами, друг от друга отошли, сохранив позволительную незнакомым людям дистанцию. И хотя мы учились вместе на протяжении всех одиннадцати лет, и хотя с ней я была знакома лучше, чем с любым другим своим одноклассником, от этого мы не переставали быть знакомыми незнакомцами в толпе. — Ты же любишь читать, да? — спросила она, когда мы покинули кабинет истории и затерялись в шумной толпе школьников. Я остановилась, оборвав ее желание проследовать вместе до следующего кабинета. Нас не должны были видеть вместе — всё только-только укладывалось и Света перестала обращать на нас обеих внимание. — В чем дело? — удивилась девушка, вскинув густые брови. — Завершим разговор здесь, — тихо, несколько опасливо протянула я. На самом деле, я не боялась Брониславу даже несмотря на то, что ее поведение самую малость выбивалось из моего понимания. — Да, я люблю читать. Ты очень наблюдательная. — Язвишь, — усмехнулась Раевская, сложив руки на груди. — Настолько осмелела, что готова рискнуть единственным здоровым глазом? Я вдруг разозлилась на ее слова. Вздохнув от негодования, равнодушно сказала: — Пожалуй, мне пора… — и даже развернулась, чтобы пойти прочь, но Бронислава преградила мне путь. В ее взгляде я не видела ни злости, ни обиды — только опаску. — Стой, стой, — она махнула рукой. — Ладно, прости. Обещаю быть милашкой, — я недоверчиво фыркнула в ответ на ее фальшиво-счастливую улыбку. — Ты можешь принести мне книгу? — Не поняла, — я качнула головой, встряхнув короткими волосами. А Бронислава лишь вздохнула с такой интонацией, словно ее слова несли в себе очевидный даже ребенку смысл. — Я хочу что-нибудь прочитать, неужели в это так сложно поверить? — негодующе воскликнула она, словно бы даже обидевшись. — И я прошу тебя принести одну чертову книгу! Неужели я многого прошу? Я же верну ее тебе потом, если ты так боишься! Меня ее импульсивная речь ничуть не впечатлила. Я лишь приподняла бровь, слегка удивленная такому необъяснимому энтузиазму, а затем дернула плечом, хотя сперва планировала вложить в это движение чуть больше уверенности. — Ладно, — сказала я и, сделав решительный (как мне это показалось, хоть таковым и не являлось) жест в сторону, задала последний вопрос: — Какой жанр тебе интересен? — На твое усмотрение, — распрямилась до этого сутулившаяся Бронислава. Мне даже почудилось, будто бы глаза ее загорелись каким-то детским счастьем. — Благодарствую! И она, нарушив мои планы уйти первой, вперед прошествовала на своих длинных ногах. И тут я расслабилась. Разговоры с людьми — любыми людьми, даже если те мне были знакомы — вырывали меня из привычного вакуума и заставляли словно нырять в ледяную воду морозной сибирской зимой. И даже дрожь в руках унять удалось. Иногда я опасалась того, что что-то в моем внешнем виде, поведении или манере общения могло раздражить человека настолько сильно, что он бы непременно меня ударил. Я полагала, что окружающим не нужны причины для злости — они просто злые. Собрав всю силу воли в кулак, я на негнущихся ногах зашагала вдоль коридора, прижавшись к стене, чтобы не мешать другим людям уверенно расталкивать толпу. Только теперь я ощутила в полной мере, насколько пагубно на меня влияло мимолетное общение с посторонними людьми, от которых я не знала, чего стоило ожидать.