Голоса панельных домов

Это была книга некоего Чарльза Буковски под неоднозначным названием «Хлеб с ветчиной». Весь путь, проведенный в автобусе, я вертела в руках роман в мягком переплете, несколько истасканный, со слегка пожелтевшими страницами. Поначалу я и сама начала недоумевать — с чего бы мне просить книгу у Елагиной, если в городе было множество библиотек, куда я могла записаться? Потом я думала, пытаясь отыскать ответ глубоко в себе. На самом деле я пребывала в скуке — вот и вся причина. Некоторые человеческие действия не поддавались никаким объяснениям — так было и с моим желанием завязать общение с Варей. Я видела ее отчужденность и отстраненность ото всех, ее враждебный взгляд, направленный ко всем и сразу, ее зажатость, которая сопоставлялась в моей голове с удивительной начитанностью. Она говорила грамотно. Интонация ее голоса, несмотря на внешнюю скованность, была твердой, словно она всегда знала, что нужно сказать. В моем окружении не так много личностей, которые могли бы заинтересовать. И вот я, словно бы находясь во сне, вошла в свою квартиру, отрешенно махнула рукой бабушке, которая сидела в кухне перед телевизором и, не перебросившись с ней повседневными фразами, проследовала в свою комнату. Там я равнодушно побросала вещи и упала на кровать, погрузившись в чтение. Сперва я была уверена, что это занятие не увлечет меня надолго, как не увлекало еще никогда, и я смогу успеть сделать все остальные дела, но в самый неожиданный момент произошло страшное — я выпала из реального мира и утонула в судьбе растущего Генри Чинаски. Это было удивительно и странно, смешно и печально, где-то вульгарно, где-то — неловко, но я не могла оторваться от этого романа вплоть до позднего вечера, пока мать не вернулась домой с работы. Они с бабушкой отвлекли меня, обеспокоенно заглянув в мою комнату — их удивил сам факт того, что я могла сидеть на месте несколько часов и ни разу не выйти, не пожаловаться на свою скуку и не уйти на улицу, чтобы и там бестолково болтаться. — Что ты делала весь день? — спросила мама, когда выяснила от бабушки, что я провела это время в неподвижном состоянии. — Правда не выходила? Мне подменили дочь? — Ну ма-ам, — засмеялась я, заложив между страницами сделанную наспех закладку из вырванного тетрадного листа. — Я читала... — Читала? — теперь изумилась и бабушка. Обе они стояли в дверном проеме и смотрели на меня, словно я была чужим, посторонним человеком. Во мне все их эмоции вызывали лишь смех — настолько они беспомощно смотрелись, когда пытались отгадать ход моих мыслей и поступков. — Одноклассница дала мне роман «Хлеб с ветчиной»... — сказала я. Дружной семейной компанией мы покинули комнату и очутились в слабо освещенной кухне, где уже стояли тарелки и огромная миска с толченой картошкой. — Если эта одноклассница приобщит тебя к полезным занятиям — мы будем только рады вашей дружбе. — Улыбнулась мама, но я почему-то вместо того, чтобы просто промолчать, решила возразить и прояснить: — Нет, мы не подруги, — я встряхнула волосами, нахмурив брови так сильно, что морщинка между ними могла навсегда остаться в этом состоянии. — Она просто... я просто... — Ладно, мы поняли. Я и сама не могла понять, что это такое со мной происходило. И во время нашего традиционного семейного ужина всё порывалась сбежать в комнату, упасть на кровать и снова читать, читать этот безумный, странный роман, который меня увлекал до ненормальности. Но мои родные хотели говорить, они, хоть и чувствовали, что их девочка неминуемо растет и имеет новые интересы, никак не могли смириться с идеей оставить меня одну, дать мне тишины и заслуженного покоя. И вдруг, неожиданно, слишком внезапно, мама отложила в сторону вилку и, поставив локти на стол, опустила сложенные руки острый подбородок, а затем неторопливо сказала: — Я тут узнала, что ты ходишь к Ирине Борисовне, старухе из дома неподалеку. В ее тоне я не могла разобрать ничего необычного: ни укора, ни осуждения, ни радости. Мне было непонятно, в чем заключалась претензия. — К Попович? — удивилась бабушка, тут же заинтересовавшись беседой. — Ну, она неплохая, только... — Сын ее недавно «откинулся». — Сообщила мама так, словно посвящала меня в никому неизвестную тайну. Я мягко улыбнулась, качнув головой: — Я знаю, — но вдруг и мои брови нахмурились. — Довелось его увидеть пару раз. — Бронь, — мама серьезно насупилась, как бы приструнив мою напускную радость, — ты прекращай себе приключения на жопу искать. Ты в этом году уже школу закончишь, взрослая жизнь начнется. — Да лучше совсем без жизни, чем с такой. — Хмыкнула я недовольно. Разговор медленно, но верно скатывался по наклонной. — Послушай, что говорит, мам! — воскликнула моя мать и, словно бы даже разозлившись, она поднялась, взяла свою тарелку и, достигнув раковины, принялась мыть посуду. — Она хочет лишить себя будущего! Сейчас-то ей плевать, конечно, а потом она будет жаловаться на нищету. — Если ты так здраво мыслишь, то почему мы до сих пор живем в этом гадюшнике? — едкое замечание сорвалось с моих губ и я, опомнившись, выпучила глаза, сама удивившись этим жестоким, обидным словам. — Мам, прости... И тут, как обычно это у нас случалось, когда мы с матерью совершенно глупо и случайно сталкивались в своеобразном споре или конфликте, бабушка, с ее нежной улыбкой и понимающим взглядом, поспешила нам на помощь. — Ну-ну, девочки, — протянула она, глянув на мою маму так, что той даже стало неловко. — Вы чего ругаетесь? Ладно Броня, она еще маленькая, но ты-то, Лен, куда? — Ах, значит так? — мама обернулась к нам и, кинув полотенце на край раковины, изумленно захлопала глазами. — Против меня козни строите? — Вы у меня такие классные, — я улыбнулась во все зубы, наблюдая за тем, как бабушка высунула язык, а мама закатила глаза в ответ на ее баловство. — И простите меня, козу такую... Похоже, во взгляде моем было что-то, что выказывало мое желание поскорее сбежать в комнату и продолжить чтение. Всё это время в голове крутилась лишь одна мысль — что там делал Генри, которого я, точно живого человека, бросила на произвол судьбы? И родные, мои благородные, уставшие от забот родные, сжалились над несчастным подростком, который хотел еще какое-то время побыть наедине со своими, возможно, глупыми мыслями. — Ой, иди читай свою ветчину, — язвительно сказала мама и, махнув рукой, ушла в свою комнату, оставив нас с бабушкой наедине. Вскоре ушла и я, провожаемая долгим, печальным взглядом. Наверное, у всех стариков такие взгляды. Они просто понимают, что время их неминуемо близится к своему очевидному финалу. Они не хотят оставлять близких людей, не хотят, потому что те не справятся без них — это всем известно. Но думать об этом я не могла. Впереди у меня была бессонная ночь в компании нескладного, брошенного всеми и совершенно чуждого Генри Чинаски.