Голоса панельных домов

Это было воскресенье, единственное свободное от претензий и требований родителей, единственное, которое я проводила в глубоком одиночестве и искренне этим чувством наслаждалась, впитывала его в себя. Ничего полезного за несколько часов не сделала, всё лежала в постели, тупила взгляд в потолок и думала о том, как бестолково пройдет моя жизнь, если я умру прямо сейчас. На душе отчего-то — я и сама не могла дать ответ — было так скверно, так тошно, что ничего, совсем ничего не хотелось. Лишь спать и спать, спать и спать. И книги меня отвращали (впервые) и одна лишь мысль об уборке злила. В конечном счете, я все-таки выпала из реальности, провалилась в сладостные черно-белые сны, такие же серые и печальные, прямо как небо над нашими головами. А проснулась лишь тогда, когда в дверь кто-то активно стучал. Первое время я даже не дернулась, не бросилась в коридор, прислушивалась — если бы продолжили донимать, то, нехотя, пришлось бы всё же открыть. Родители это быть не могли — я знала, что они возвращались обычно достаточно поздно, сейчас же за окном едва-едва вечерело и солнце клонилось ко сну. Небо покрылось ярко-красным, почти кровавым полотном заката. А стуки в дверь всё не прекращались. Кто-то настойчивый и уверенный стоял за ней. Сонно я поднялась с теплой кровати и как-то лениво, шаркая подошвой тапочек по линолеуму, добралась до входной двери. Глазка на ней не было — отец поскупился на хорошую дверь и пришлось ставить ту, что дешевле. Я все еще оставалась в таинственном неведении — приходилось гадать, что за незнакомец мог находиться по ту сторону. Но это меня не интересовало по непонятным причинам — так уж вышло, что в это спокойное воскресенье у меня не было сил на общение с людьми. Замки заскрежетали и вскоре дверь распахнулась, протяжно скрипнув. Упорно, решительно пытавшаяся достучаться до меня девушка застыла, удивленная тем, что ей все-таки открыли (казалось, она и не надеялась на ответ). Это была Бронислава Раевская собственной персоной и вид у нее был такой, словно она и сама не до конца понимала, где находилась и к кому вообще ломилась. Поймав ее взгляд, ее рассеянный взгляд, я удивленно выгнула бровь и прижалась плечом к двери. — Привет… — выдохнула Бронислава, нахмурившись и будто бы только-только осознав ситуацию. Она прикусила губу и выжидающе на меня посмотрела. — Привет?.. — коротко протянула я и вырвалось это незамысловатое слово в чересчур вопросительной, недоброжелательной интонации. Мы стояли так неизвестно сколько, и я бы с радостью отмотала время, чтобы не открывать ей дверь и не стоять сейчас с глупыми лицами, или, например, выпроводила ее прочь, потому что в планы мои точно не входило общение со странноватыми девушками. Однако ни то, ни другое уже не представлялось возможным. Потому я и продолжила ожидать, когда она соберется с мыслями и выдавит из себя хоть какое-то объяснение. А потом я вдруг задумалась — откуда бы ей знать мой адрес? Не могла ведь она следить за мной — это казалось совсем глупым и надуманным. Наконец, Бронислава виновато повела плечом, кивком указав на свой рюкзак: — Я принесла твою книгу… Я почему-то разозлилась от этого ее неуверенного, немного запинающегося голоса. — Ты могла вернуть ее завтра в школе. — Недоверчиво сказала. Ее слова не поддавались здравому смыслу. До этого года мы общались очень и очень редко… Я не могла знать наверняка, о чем она думала и что хотела мне сказать, но взгляд ее нервно забегал по коридору, находившемуся за моей спиной. — Да, — кивнула она, с некоторой нервозностью принявшись кусать губу, — но дело в том, что меня не будет всю ближайшую неделю… Встряхнув волосами, я почувствовала, что начала погружаться в еще большие недоумения. И, конечно, для меня вовсе не было странным, что дрожь волнения прошлась по спине. Мне нравилась эта уверенность, с которой Бронислава Раевская вошла в мою жизнь, но сейчас она и сама казалась мне закомплексованным, неуверенным в себе и своих словах человеком. — Мне некуда торопиться, — сказала я тихо, едва не проглотив язык, мертвенно обмякший во рту. — Но спасибо, что занесла, это очень мило с твоей стороны. Я протянула руку вперед, как бы намекая на желание получить свою вещь обратно, но Бронислава, потупив взгляд куда-то в сторону лестничной площадки, стояла без движения. Руки ее, ее длинные, тонкие ветвистые руки повисли, словно обессилев, а губы приоткрылись, как если бы она хотела сказать нечто важное, чего, к сожалению, не могла из себя выдавить. Темнота подъезда окутывала ее лицо, а легкий желтоватый свет, льющийся из моего коридора, осторожно, почти незаметно, касался ее длинных волос. «Ты ведь пришла не только из-за книги, да?» — пронеслось вдруг в моей голове. Я сразу поняла — эта догадка почти (а может и полностью) верна. Не оставалось сомнений, что у Брониславы была другая, более веская причина прийти в единственный выходной день, который она могла провести с друзьями, сюда, в гости к недружелюбной однокласснице. — Даже не предложишь чаю? — усмехнулась девушка и в легкой тьме подъезда ее резкая улыбка казалась еще более неровной, кривой, неуверенной. — Я не думаю, что это удобно… — нахмурившись, проронила я, крепче сжав дверную ручку и этим самым выказав нежелание впускать кого-то в квартиру. — Хорошо… А я вот стояла перед ней в домашних штанах и мятой, грязной после пролитого на нее чая футболке, и почему-то впервые за весь день несколько отрезвилась, возвратилась обратно, хотя до этого момента пребывала в ином месте, далеком отсюда, настолько далеком, что, наверное, нет таких мест на планете, — только в безграничной человеческой фантазии они и существуют. И вот мне почему-то вздумалось, что, может быть, компания Брониславы Раевской — не самая худшая из возможных в этот холодный осенний вечер? А она тем временем нарочно отвернулась от меня, словно и впрямь намеревалась уйти (я-то знала, что этому не бывать — она всегда добивалась своего упорством и наглостью). — Ладно, проходи. — Кивнула я. Бронислава посмотрела на меня и неподдельное удивление отразилось на ее лице. Она, похоже, уже успела отчаяться и решить, что я не стану впускать ее. А на самом-то деле мне не хотелось, чтобы кто-то видел эту уродливую, отвратительную бедняцкую квартиру — можно постучать в любую дверь на этаже и за ней обязательно будет скрываться что-то похожее. У нас, в России, особенно в провинциальных городках — печально, угрюмо, дешево. Уже будучи двумя ногами на территории моей квартиры, Бронислава по-хозяйски заперла дверь на ключ, торчавший в замке, вытащила его и бросила на тумбочку. И вот ее уверенность уже вернулась в прежнем виде, вот она даже разулась и свободной, прогулочной походкой прошествовала до ванной, словно точно была уверена в ее расположении. Меня это удивило и обескуражило, но я тактично (чего ей самой ужасно не доставало) промолчала. И лишь когда она оказалась в непосредственном заточении со мной, я начала жалеть о собственных действиях. Я твердо уверовала в то, что не хочу быть одинока в предстоящий вечер, но вдруг планы мои решительно переметнулись — я не хотела быть не одинокой в компании Раевской. Сам ее образ, намертво въевшийся в мою голову, не давал покоя. Я знала ее только как человека импульсивного, которому, вероятно, было настолько скучно жить, что он спешил заступиться за кого-то вроде меня. Может — а так, скорее всего, и было, — имелось какое-то логическое объяснение ее поступков, но я их не видела. Все-таки, как ни крути, у каждых деяний есть мотив. А если его нет, то… А впрочем, никакой гений еще не написал пособия по человеку, которое полностью подходило бы для каждого человеческого создания. Нет на этом свете такой книжки, способной пролезть в мозг и разгадать все его особенности. — Тебе нормально? — многозначительно спросила я, приоткрыв дверь, за которой скрылась моя гостья. — Да, вполне, — улыбнулась она, обернувшись. Взгляд ее сиял и сиял так ярко, что от неожиданности я чуть было не дрогнула. Ее эмоциональность порой меня поражала и вынуждала впадать в ступор. — Может, замутим кофеечек? Я кивнула, но некоторое недоумение от происходящего по-прежнему сопровождало меня вплоть до кухни; свет в ней не горел и легкий мрак (не считая склонившегося ко сну красного неба за окном) окутывал помещение. Я вошла первая, как всё еще равноправная хозяйка квартиры, где была прописана вместе с родителями. Бронислава беззвучно шла следом (а шла ли?). В этой натяжной тишине почти незаметно прорезался звук закипавшего чайника. Краем глаза я заметила, как Раевская подошла к подоконнику, оперлась о него руками и, кратко вздохнув, устремила взгляд (а какой именно — мне не было видно) на улицу, освещенную редкими фонарями. — Как скучно, да? — спросила она и я сперва не поняла посыл, который она вложила в эти слова, а потому, потупив взгляд на горящую кнопочку чайника, удивилась: — Что именно? И снова я не могла избавиться от чувства какой-то неправильности. Ведь не должна была она стоять сейчас в моей кухне, не должна была вести со мной разговор, смотреть искоса в мою сторону, даже просто дышать тем же воздухом, которым дышала я. Меня всю трясло, но я не находила причин для такой эмоциональной, бурной реакции на чужое присутствие. Впервые меня посетила надежда — может, родители вернутся раньше времени? — хотя никогда прежде этой мысли не было места в моей голове. Больная, дурная, ненормальная голова… Две дешевые кружки из магазина «всё по шестьдесят рублей» уместились на небольшом квадратном столе. «Почему я не додумалась включить свет?» — задавалась вопросом я, но теперь не решалась подойти к стене и ткнуть по включателю — это могло показаться Брониславе странным. Обычно я не была такой забывчивой, обычно все дела я выполняла по памяти, без списков и ежедневников. Но теперь творилось что-то странное, даже ненормальное. Кипяток шумной струей застучал по фарфору. Чайный пакетик упал в одну кружку, словно повешенный; в другую — измельченные зерна крепкого кофе. Справляясь с дрожащей рукой, я обратилась к Брониславе, всё еще стоявшей спиной ко мне: — Молоко нужно? — и никак не могла понять, что же она там высматривала с такой заинтересованностью. — Нет. — Качнула головой она, а затем и вовсе повернулась. Легкая улыбка коснулась ее тонких, бледных губ. Измученное лицо она обнажила, отбросив жидкие пряди волос за спину. И синяки под ее глазами, слегка выпуклые, хорошо различимые, при легком свете уличного фонаря казались еще более отчетливыми, как будто были гримом. — Ты плохо спишь? — невольно вырвалось у меня. Чтобы не показывать недоумения, которое я вдруг испытала, когда посмела задать такой личный вопрос, я укусила внутреннюю сторону щеки. — Я не люблю спать. — На выдохе сказала Бронислава. Она села. Я постояла еще немного. Я буквально нависала над ее ссутулившейся фигурой и даже могла почувствовать запах духов, которыми она пользовалась. Меня снова затрясло, точно безумца — в лихорадке. Ведомая этим необъяснимым чувством (а, может быть, просто это объяснение меня напрочь не устраивало), я упала на стул, расположившийся ровно напротив Брониславы. Два стула. Не три — два. Сначала ем я, когда дома никого нет, потом — родители, только пришедшие с работы. И никогда мы не ели все вместе. Не было у нас семейной трапезы, во время которой можно было обсудить насущные дела, послушать душеизлияния друг друга. Сейчас же я была не одна. Никто на меня не ругался, не бранил всеми существующими словами и даже не отчитывал за любой пустяк. Но тишина была для меня даже пагубнее, чем если бы она, Бронислава, учинила вдруг беспочвенный спор. — Я прочитала роман, который ты мне дала. — Сказала вдруг она, словно почувствовав то же напряжение, преследовавшее меня на протяжении всего времени нашего молчания. Я кивнула — это было не секретом, иначе она не стала бы возвращать книгу. — И что же? — спросила я, предприняв попытку разбавить свою речь заинтересованностью. Людям нравится, когда их слушают искренне, без притворного увлечения, без желания выгадать что-то для себя. Люди любят говорить и реже, гораздо реже — слушать. Но я любила слушать. И тут она, Бронислава, отодвинула в сторону кружку с горячим кофе (без молока, без сахара — странно) и посмотрела на меня так, будто бы только и ждала этого моего вопроса. В ее глазах заблестело что-то. — Ты не представляешь, — переполненная чем-то, тихо выдохнула она, — это был первый раз, когда я проглотила целый роман за две ночи! «Поэтому она не спала?» — пронеслось в моей голове, но я лишь коротко улыбнулась, скрыв бегающий взгляд за кружкой. Брониславе же не нужны были мои ответы, а потому она продолжила: — Как ты так угадала с тем, что мне стоит прочитать? — поинтересовалась она. Она так невинно, так по-детски любопытно захлопала глазами, устремив на меня открытый, несколько дружелюбный, взгляд. Но, не услышав от меня ответа, продолжила: — Знаешь, я чувствую родство с Генри. Мне даже кажется, что я могу ассоциировать себя с ним. Тут я не на шутку изумилась и вопрос непроизвольно вырвался с приоткрытых уст прежде, чем я успела о чем-либо поразмыслить: — Правда? И в чем же проявляется это родство? — и это было самое длинное, что я сказала за весь день. — Генри везде чужой, хотя у него есть то друзья, то знакомые. Даже родители к нему относятся как-то равнодушно. Неудивительно, что он испортит свою жизнь. Задумавшись над ее словами, я посмотрела в сторону окна, где небо становилось темнее, где его укрывала беспокойная ночь своим темным полотном. Палец мой невольно забегал по краям кружки. Бронислава ожидала. Может быть, ей даже подумалось, что она зря завела этот разговор? Но — а я в этом была уверена — она не могла его не завести. С кем же еще, как не с хозяйкой книги? — Ты чувствуешь себя чужой? — спросила я. Теперь некоторое подобие интереса и впрямь ощутилось волной мурашек. — У тебя есть проблемы в семье? — Нет, мои родители классные, — незамедлительно сказала Раевская. — Я живу с бабушкой и мамой. Они даже проявляют интерес. Но всем взрослым это присуще… Я имею в виду черствость, понимаешь? Я, пребывая в некотором подобии задумчивости, кивнула как-то неосознанно. Меня трясло всё сильнее. Мы вели настоящий диалог, о котором я и мечтать не могла — как же я была глупа, когда смотрела на Брониславу чересчур поверхностно! И ведь было в ней что-то, что притягивало… Я тряхнула головой. Хотелось, устыдившись своих мыслей, спрятать лицо в волосах, но те были завязаны в беспорядочный, лохматый хвостик, из-под которого выбивались прядки покороче. Не доверяя своему зрению, я вдруг уверовала, что происходившее сейчас было не более чем сном — я должна была проснуться и встретить рассвет под аккомпанемент привычных криков, но точно не обсуждать Генри Чинаски в компании одноклассницы. — Тебе понравился роман? — спросила я вдруг таким тоном, словно и вправду желала услышать ответ. Как будто этот вопрос имел совершенно другой смысл и никак не касался романа. Зачем ты пришла? — Да, очень, — закивала головой Бронислава. И даже ее былая резкость, так хорошо заметная в школе, куда-то подевалась, уступив место неподдельной искренности. — Мне кажется, что я никогда не читала так быстро. Ты лучше скажи, как тебе удалось так угадать? — Я не знаю, — нахмурившись, протянула я. — Мне просто показалось, что эта книга хорошо олицетворяет ситуацию, знакомую большинству людей, живущим в маленьких городах. — То есть? — Я про бедность. Невозможность себя реализовать. Под конец романа Генри как будто даже отчаивается. Он уже не задумывается о мечтах, уже не живет пустыми надеждами. Он понимает свою беспомощность в этом огромном мире. Он начинает пить, чтобы сбежать от всего этого кошмара. Он — олицетворение всех нас, кто хочет выбиться в люди, но всегда будет скован какими-то рамками. Всё это я говорила так вдумчиво и медлительно (с непривычки балаболить), что Бронислава, как и любой нормальный человек, могла бы давно заскучать, заснуть от этого нудного анализа, но я говорила с ней честно, так, как того требовал ее вопрос. Однако, взглянув на нее (до этого момента я сидела, отведя взор в другую сторону), я по-прежнему могла отчетливо увидеть заинтересованность. Словно бы она впервые увидела во мне человека, а не вызывающего жалость бездомного щенка. — Ты очень интересно рассказываешь. — Сказала она всерьез. Я попыталась услышать в ее словах иронию, но, к своему собственному удивлению, так и не смогла этого сделать. — Этот роман вгоняет меня в тоску, — призналась она, недолго помолчав. — Я буквально увидела в Генри себя. Понимаешь? Его судьба мне не понравилась. — Это ты еще не читала остальные книги про него. — Улыбнулась я так, словно говорила со своей лучшей подругой. Широко распахнув рот и выпучив глаза, Бронислава смотрела на меня, как на предателя. А затем и вовсе воскликнула: — И ты мне не сказала! Я не знала, что у истории Генри есть продолжение! И так меня позабавило ее детское удивление, что я невольно рассмеялась, звонко, заливисто, как давно уже ни при ком не смеялась. Она тоже посмотрела на меня с улыбкой. — Конечно, оно есть! Мы говорили о Генри долго, очень долго, что, наверное, могло показаться, будто мы начали высасывать из пальца темы для разговора, но на самом деле мы обе слишком увлеклись. Для меня это была едва ли не единственная возможность обсудить то, что я любила всем сердцем — литературу. Не знаю, с какой целью Бронислава вела со мной диалог, но, казалось, что ей он тоже не безразличен. Я даже на краткий миг почувствовала себя хорошим собеседником, когда с легкостью разбивала ее неловкие, неуклюжие аргументы. И по сделанному мною анализу я пришла к выводу, что, конечно, Раевская далеко не так глупа, как могла показаться на первый взгляд. Однако и знаний у нее было не слишком много — именно столько, сколько имели обычные школьники. Я ее за это не осуждала. Одни люди предпочитают проживать жизнь самостоятельно, другие — выбирают путь побега от противной, тошнотворной реальности. Мне был ближе второй вариант. И в этом, как мне думалось, было наше существенное с ней, Брониславой, различие. Может быть, это даже плохо, но в тот вечер, полный размышлений вслух, я об этом как-то не задумывалась. А потом вдруг тема коснулась болезненного, когда я встала у раковины и стала мыть кружки. Поставила сперва одну, уже вымытую, рядом с собой, но когда закончила со второй, то принялась вновь намывать первую, как если бы усомнилась в том, мыла ли ее до этого. Бронислава всё это время сидела, развернувшись в мою сторону, и наблюдала за процессом. Всё в том же мраке она задала вопрос, который заставил меня дрогнуть: — Почему ты повторяешь действия? — я обернулась к ней через плечо, чтобы оценить ее эмоции — она нахмурилась. — Это немного тупо… — Почему я это делаю? — удивилась я, словно ответ был очевиден всем вокруг. Однако, увидев во взгляде девушки немое негодование, я и сама задалась этим вопросом. — Я не знаю… Это как-то само… Интуитивно. — А ты не думала о том, чтобы пойти к психологу с этой проблемой? — Нет, — призналась я. И тут же опустила голову, почувствовав вину после ее слов. — А надо? — Хер знает, — пожала плечами Бронислава и продолжила рассуждать вслух: — Ну, я ни у кого такого не видела. А если так не делает большинство людей — значит у тебя в голове проблемки. От услышанного по моей спине прошлась легкая дрожь. Я недоумевала — с чего это вдруг таким вопросом задалась девушка, которая меня совсем не знала? И почему же мои родители не говорили, что это что-то странное? Я словно только-только очнулась после глубокого сна. Дурные чувства меня обуревали. Голова загудела, будто бы в ней поспевал по своим делам скоростной поезд. Я не имела понятия, какого ответа ждала от меня Бронислава. — Я как-то не замечала этого за собой… — стыдливо сказала я, испугавшись того, что теперь Раевская будет относиться ко мне хуже, чем во время нашего непринужденного разговора. — Может быть, у тебя типа отпечаток из детства остался? Глупые, глупые диалоги. Мне захотелось, чтобы она ушла. Впервые за всё время (а мы общались около часа) я искренне пожелала, чтобы она ушла, чтобы не испортила моего о себе впечатления и благополучно покинула квартиру, пока к ней не прилепился другой образ, плохой образ, ненастоящий. Я не хотела менять о ней мнение вновь, потому что меня устраивало то, что я видела и слышала сегодня. Она показалась мне даже лучше, чем была, когда мы толком не разговаривали. — Я думаю, что… Щелкнул замок. Стены у нас были хлипкие, тонюсенькие. Кашлянет за стеной сосед, а ему в ответ: «Будь здоров». Я сразу подобралась, испугалась, паника отразилась на моем лице так отчетливо, что ее даже Бронислава могла без труда различить. — Всё в порядке? — шепотом поинтересовалась она. Сообразительная, очень сообразительная. Шаги, тихие шаги (но для меня — слишком, слишком громкие, разрывающие ушные перепонки) разнеслись по паркету. Тихие голоса раздались в глубинах темного коридора и приклеились к каждому уголочку. Двое людей, которые все семнадцать лет возвышались надо мной, словно почувствовали, что посторонний человек сейчас находился в их квартире и восседал за кухонным столом. Они попали в поле зрения. Остановились в дверном проеме. Их удивленные лица пробежались сперва по мне (недолго), а затем полностью обратились к моей гостье. — Здравствуйте! — радостно воскликнула Бронислава, когда напряженное молчание осело на пол. — Вы родители Вари? — Да… — растерянно молвила мать, пока отец прошел до крана, взял стакан и невозмутимо налил туда воду, холодную, грязную, вредную — ему было уже глубоко плевать, он был закален нищетой так, как жизнь вынудила его приспособиться. — Я Ксения Витальевна, Игорь Иванович. — Махнула она рукой в сторону отца. — А вы?.. — Бронислава. Я удивилась (мои родители — тоже) тому, с каким энтузиазмом Бронислава знакомилась с этими уставшими, отчужденными от жизни людьми, словно они и впрямь ее интересовали. Но этого и быть не могло — разве кому-то интересны бедняки-алкаши? Разве кому-то хочется вести с ними беседы о возвышенном? Они — отребье. И я честно себе в этом признавалась, пусть это и звучало надменно, жестоко. — А вы подруги? — подал голос (басистый, шершавый, грубый) отец. Бронислава снова охотно вышла на диалог, закивав головой: — Ну, почти. Мы одноклассницы. Устыдившись всей этой ситуации, я отвела взгляд от родителей и от Брониславы. Но мама, к моему огромному удивлению, смотрела на Раевскую с каким-то несказанным счастьем, словно была в восторге от того, что ее дочь, наконец, смогла найти общий язык хоть с кем-то. А потом она и вовсе пошла на отчаянный шаг: — Может, вам сделать чай? — спросила мама, посмотрев поочередно то на меня, то на мою гостью. Отчаявшимся взглядом я молила ее о пощаде, пока Раевская не видела. Но Бронислава и сама была достаточно догадливой, а потому, качнув головой, решительно отказалась: — Нет, спасибо. Я думаю, меня уже ждут родители дома. Всё происходило в такой безумной спешке, что я не сразу осознала уход девушки и смогла понять это лишь тогда, когда входная дверь хлопнула, а мы втроем с родителями остались в кухне. Мама включила свет. С непривычки он больно ударил в глаза. Вдруг приободрившаяся мама радостно улыбнулась своей рассеянной, вечно опечаленной улыбкой: — Как хорошо, что ты все-таки решила завести себе друзей. — Ага, на последнем году обучения, — запричитал отец в своей извечно угрюмой манере. — Хватит драматизировать! — крикнула в его сторону мама, хотя стояли они буквально в двух шагах друг от друга. — Хватит нюни распускать! — не остался в долгу мужчина. Их образы были для меня совсем расплывчатыми. Я не могла сосредоточить на их лицах взгляд, потому что он всё еще видел легкую улыбку Раевской. Незаметно (да и могло ли быть иначе?) я ускользнула из кухни и оказалась в своей комнате. За стеной продолжалась ругань — это стало частым явлением. С каждым годом родители всё сильнее уставали друг от друга. Понимая, что вряд ли я могла понадобиться им сейчас, в такое позднее время, я отправилась в свою комнату, где незамедлительно села за уроки. Математика у меня шла с трудом — после всего произошедшего голова отказывалась воспринимать что-либо. Угрюмо склонившись над тетрадью, освещенной одним лишь блеклым светом настольной лампы, я едва пересиливала себя, чтобы не завалиться спать прямо тут, на неудобном столе. И вдруг до меня дошла одна мысль, прежде не приходившая на ум: Бронислава, которая изначально пришла под предлогом возвращения книги, так мне ее и не отдала…