Голоса панельных домов

Почему сердце стучит так быстро-быстро, словно в панике? Это было буквально вчера, но такое чувство, будто целую вечность назад. Я покинула квартиру Елагиных и, словно оказавшись в оковах сна, как-то пропустила момент, когда дошла до своего дома. Осознание всего пришло лишь тогда, когда я уже лежала во мраке ночи и мысли хаотично били меня, точно обезумевшие волны — по округлым камням, медленно вытачивая их. Всю прошлую ночь меня бил неизвестного происхождения озноб. Я всё сбросила на простуду — обычно ведь именно она пробуждает подобные ощущения в человеческом организме. Сердце стучало в тишине (родители уже спали), и я слушала его жалобную мелодию, как будто оно желало мне что-то поведать, о чем я подсознательно уже догадывалась, но отказывалась воспринимать это всерьез. Было около трех часов ночи, когда я, прищуренная от яркого света экрана, лежала на животе, уставившись в ноутбук. Я могла бы сладко сопеть под одеялом в преддверии новой учебной недели, но вместо этого — мониторила социальные сети. И надобности в этом не было никакой, и глаза мои уже молили о пощаде, и ноутбук, горячий от напряжения, желал, наконец, отдохнуть, а я не могла выйти со страницы, где страшно и тревожно говорилось: «была в сети полтора года назад». И чего она, эта Елагина, так пренебрегала возможностями интернета? Что-то я не заметила в ней запуганности, да и родители ее показались мне неплохими людьми, пусть и немного странноватыми. С мыслями о Варе я заснула — с ними же проснулась, чего сама от себя не ожидала. Не выспалась, упала с кровати, едва не утащив за собой ноутбук, пролила кофе на краешек страниц романа, который так и не вернула. Я его перечитывала за завтраком, хоть у меня времени и не было толком. Очень уж не хотелось его возвращать, отдавать законной хозяйке — настолько он мне самой приглянулся, откликнулся во мне чем-то необыкновенным, чего я еще не испытывала. Робела от того, какие разговоры мальчишки между собой затрагивали, едва не краснела перед бабушкой, сидевшей напротив (она у меня жаворонок с юности, в отличие от нас с мамой), а она лишь улыбалась мне уголками своих потрескавшихся, бледных губ. — Передай «спасибо» этой загадочной однокласснице. — Сказала она мне, когда я, наспех засунув тетради в рюкзак, бросилась в коридор, непозволительно сильно опаздывая. Глаза мои чуть было не вылезли из орбит от ее слов. Пошатнувшись и чудом удержавшись на ногах, я схватилась за дверной косяк в темном коридоре, а затем, обернувшись к улыбнувшейся бабуле, изумленно сказала: — Не поняла… Ты о чем? И снова сердце мое предательски заскулило и, будь оно живым псом, даже, пожалуй, поджало бы хвост, лапу, мордочку состроило. Я нахмурилась. Мое смятение выдавала несобранность? Мысли проецировались на лбу, и каждый встречный мог их прочесть, словно открытую книгу? Не верю. Бабушка, немного потянув интригу, сказала своим мягким, бархатистым голоском: — Ну, я про ту девочку, которая дала тебе книгу. Очень она тебе понравилась. — Кто? — опешила я. Просто не выспалась. — Книга… — А, книга… — тут вдруг меня обуял стыд и неловкость. — Да, книга и вправду замечательная. Я поблагодарю ее, бабуль. Ну всё, я побежала, а то опять опоздаю! Я выбежала в подъезд и лишь тогда осознала, что бабушка проводила меня каким-то подозрительно-хитрым взглядом, словно и она, прямо как мой затуманенный мозг, всё-всё понимала, но говорить не хотела. Понадеявшись добраться до школы без приключений, я буквально разозлилась, когда в лифте встретила знакомую ухмылку, такую ветреную, такую самодовольную, что ее хотелось попросту стереть со смазливого лица. Хотя ничего смазливого в Артеме Дроздове не было: сломанный нос с горбинкой, звериный оскал, уши торчком — такой себе мальчик, который компенсировал свои недостатки дерзкой улыбкой и наглым говором. Я зашла внутрь и в гробовом молчании мы покатились вниз. Лифт, старый, вонючий лифт загромыхал, точно норовил развалиться и угробить нас, но ничего необычного не происходило. А потом Артем, чуть подавшись в мою сторону, улыбнулся: — Доброе утро, красотка. И я уж было решила, что она снова включил свои обольстительные приемы, которые на мне не работали, и даже нахмурилась, выразив все свое недовольство уничтожительным взглядом, но парень, прижавшись спиной к стенке лифта и засунув руки в карманы излюбленных спортивных штанов, громко хмыкнул: — Между прочим, ты видела себя? — Да, представь, я каждое утро этим занимаюсь. — Раздраженно, без лишних церемоний выпалила я. Говорить мне с ним не хотелось. — У тебя ужасные синяки. — Ну и катись к черту! — воскликнула я, выбравшись из тесного, душного лифта. Я первая понеслась к двери, а затем — на холодную осеннюю улицу, которая уже готовилась отдать бразды правления в услужливые руки зимы, морозной и беспощадной. Позади себя услышала звуки торопившийся шагов. Осенние кроссовки шлепали по лужам. Ночью, подумала я, был дождь. — Ну куда ты так спешишь? — выразил недовольство Артем, поспевавший где-то неподалеку от меня. Но я была непреклонна — мне не хотелось с ним общаться ни сейчас, ни когда-нибудь потом. — На уроки, Дроздов, на уроки! — крикнула я, не обернувшись. — Кто-то хочет в этой жизни состояться, а не спиться! Вдруг, пресекая следующие мои попытки отбрить его на все четыре стороны, грубой хваткой его ладонь легла на мой локоть. Он буквально развернул меня к себе в мгновение ока и я, словно потеряв дар речи, не могла ни слова выдавить из того возмущения, что меня окутало. — Послушай, подружка, — с веселой улыбкой протянул он, будто и не было этого жесткого, властного действия. — Давай ты перестанешь относиться к другим с такой стервозностью? — А давай ты прекратишь нарушать мое личное пространство? — нервно выдохнула я, но получилось это так неуверенно, что мы оба, стоя друг напротив друга, не поверили моим словам. — И вообще, — я хрипло прокашлялась, — топай по своим делам, Дон Жуан на минималках. — Может быть, мне хочется проводить девушку до школы? Смириться с его твердолобостью было проще, чем выяснять отношения. Я равнодушно махнула рукой и пошла дальше: — Тогда топай и помалкивай. Не беси меня. Театрально поклонившись, точно на королевском приеме, Дроздов, не отставая, пошел со мной рядом. И, честное слово, он шел так тихо половину пути, что я было решила, будто он и вовсе на меня обиделся. На друга моего он не очень-то походил, на того, кто питал ко мне искренние чувства нежности и влюбленности — тоже. Изредка я на него поглядывала, но старалась делать это незаметно, чтобы он не решил, что его персона меня интересовала. Впрочем, это всё — дорога до школы и короткая перепалка — позволило мне хотя бы ненадолго отвлечься и выбросить из головы дурацкие мысли, касавшиеся Елагиной. «Хлеб с ветчиной», этот чудный роман, пришедшийся мне по вкусу, покоился на дне рюкзака. Я ждала момента нашей встречи с Варей, когда смогу вернуть ей книгу. Это было странным, неожиданным ощущением. Испытав желание сбежать от своих тягостных мыслей, я завела разговор, когда до школы оставалось не так долго: — Слушай, Дроздов. Чего ты ходишь за мной? У тебя что, мало девушек? Коротко рассмеявшись (смех его, сиплый и неразборчивый, вызывал у меня тревожные чувства), он посмотрел на меня. — Сам не пойму. — Пожал плечами он. — Вроде ты ж не супер красотка, да? Обычная девка. Но чем-то цепляешь. — Ты не умеешь делать комплименты. — Сконфуженно улыбнувшись, я снова отвернулась. Большее мое внимание привлекали тонкие стволы деревьев, пошатывавшиеся от сильного ветра. Голые, кривые, такие хмурые, они смотрели на меня с печалью, и я их полностью понимала. Та же прохлада, та же тоска наполняла мои внутренности — она была идентична этой угрюмой осени, которая из одного года кочевала в другой. Такие же штампованные, одинаковые многоэтажные дома сжимались вокруг нас в кольцо, теснили нас и не давали вдохнуть спокойно. Какая-то беспочвенная тревога возникала в груди от одного лишь пребывания на улице. Дома тепло, дома уютно и там тебя обязательно ждут. Но я дом отчего-то не любила. Обменявшись короткими фразами, мы разошлись. Передо мной выросла, словно только-только появившись, трехэтажная школа из бледно-красного кирпича. Артем последовал в другую сторону. И в какой-то степени, что бы ни говорила, я ему даже завидовала — он был волен творить всё, чего только желал. Я же была скована ответственностью не за себя одну — за родных, которые были моему сердцу так дороги, хоть я и ругалась на них, бранила их за то, что родилась в нищете.

***

Уже в кабинете биологии, оказавшись там до начала урока, я снова принялась рассматривать страницу Елагиной. Пустая, пустая страница: ни фото, ни личной информации, всего один друг и тот — наша классная руководительница. Ее, Вари, не было ни в одной беседе нашего класса, она никогда не откликалась на просьбы списать домашнюю работу, уже в четвертом классе ее перестали вызывать к доске и ставили то, что выходило в итоге по результатам тестов и контрольных работ. Таким образом, она стала незаметнее всех. Любой человек, желавший раствориться в толпе и стать буквально невидимым, мог позавидовать ей. Однако и эта способность не давала полного освобождения от людей. Вдруг, ведомая неизвестным порывом, я достала из рюкзака книгу (теперь на кончике страниц виднелось небольшое коричневое пятнышко, которое, в общем-то, не затрудняло процесс чтения) и принялась ее читать на том месте, где остановилась с утра. Получалось, что я впервые за свою жизнь читала одно произведение второй раз подряд, почти без отдыха. И даже шум, доносившийся из коридора, не мог стать помехой. — Ого, Раевская и чтение? — воскликнула вошедшая в класс Света. Меня во всем этом радовал только ее подбитый носик. — Пошла по стопам своей подружки? — Решила, что деградация — это бич человечества. — Парировала я, не оторвав взгляда от мелких строк, напечатанных на чуть желтоватой бумаге. Света Котова хмыкнула что-то в ответ, но, не получив от меня должного внимания, безмолвно покинула кабинет. Мне это даже понравилось. Похоже, я начинала понимать Елагину, которая целенаправленно игнорировала этих надменных стерв на протяжении всех школьных лет. И все-таки игнорирование еще никогда не было гарантом собственной защищенности и систематические избиения Вари — тому подтверждение. Внутри меня вдруг всё сжалось. До этого момента, все эти годы я почему-то воспринимала побои на ее теле как что-то, чего невозможно избежать, что будет в любом случае. Всё это, конечно, позволяло нам с Котовой сцепиться, сорваться с цепи, словно бы она избивала Варю, чтобы обратить мое внимание, а я помогала, потому что хотела выместить агрессию, которая на подсознательном уровне всегда была со мной и никогда не отпускала. Сложно было представить, что испытывает маленький ребенок, когда его бьют без всякой на то причины. А что насчет ее родителей? Почему они не обратились к учителям, когда их дочь возвращалась побитой? Как раз в это время, появившись, как и обычно, в самый подходящий момент, незаметная, нерешительная фигура вползла в кабинет. Нет, она не делала то же, что и остальные. Не входила так, будто привыкла, а, напротив, — словно впервые тут оказывалась. И не шла к своему месту ровной, прямой походкой, а прижималась к краю, чтобы никого не задеть, не привлечь. Траектория ее мыслей была для меня самой настоящей загадкой. Я прекрасно знала, что у каждого человека так или иначе есть тараканы в их дурной башке, но это всё — что-то, что должно идти мимо меня и никак со мной не пересекаться. И она, эта ссутулившаяся фигура, проскользнула мимо так же незаметно, как проделывала этот фокус всегда. Не поздоровавшись, словно это не входило в ежедневный этикет людей, живущих в обществе. Она — обособлена от него. И от всех нас — тоже. Я не стала задерживать на ней долгий, пристальный взгляд — это показалось мне лишним. Напротив, я нарочно отвернулась и даже не спрятала книгу, не передала ей через один ряд, будто бы и не собиралась возвращать. Теперь от этих потрепанных страниц пахло свежим кофе. Оглушительной дрелью пронесся по всем закоулкам школы звонок. В кабинет ввалились уже раскрасневшиеся, веселые, улыбчивые школьники. Они не смотрели в сторону Елагиной, зато некоторые из них украдкой кивали мне, без лишних церемоний. Я ценила эту возможность — быть не совсем уж лишним человеком в огромной толпе, с которым даже могут переброситься несколькими колкими словечками, но с ним никогда не станут водить дружбу; отчасти и потому, что он сам вряд ли этого захочет. Для меня это было лучшим положением в социуме. Иметь голос, иметь какой-нибудь авторитет (пусть и довольно скверный), во всем видеть баловство. Зато я не была среди них невидимкой. Быть незаметным — страшное из всех возможных положений. Ты вроде есть, но, если посмотреть иначе, — тебя нет. Настроение мое менялось буквально по часам. Я посмотрела на Варю и снова крепкие тиски сжали мое сердце. Что с тобой происходит, Бронислава? Ее короткие волосы цвета жженой соломы были по вискам заколоты маленькими желтыми заколками. Она сидела, склонившись над тетрадью, и неторопливо что-то писала, хотя учительница не говорила записывать за ее словами. Она рассказывала что-то о строении тканей, но эта тема интересовала меня явно меньше, чем тихая, нескладная девчонка. Кто-то сзади (а там сидела Света и Алена) коротко ткнул мне в спину ручкой. Я обернулась и по их хитреньким взглядам, обращенным лишь ко мне, поняла — они видели, как внимательно я глядела на Варю, едва не прожигая глазами ее затылок. — Может, организуем вписку специально для тебя? — игриво вскинув брови, предложила Света, а Алена охотно подхватила мысль подруги: — Позовем туда Елагину и сведем вас? Разозлившись на их безобидные слова, я нахмурилась и грубо ответила: — Вам нехер делать? — Ну, биология — скука смертная. — Дружелюбно захлопала длинными ресницами Света. Я переводила взгляд с одной девушки на другую и не могла понять их намерений. — Мы просто хотим помочь двум бедняжкам найти друг друга. — Продолжила Алена, пожав плечами. — Лучше помогите себе и найдите уже свои мозги. — Шикнула я и тут же отвернулась, не желая слушать их бредни. Позади послышалась возня, а чуть позже раздались смешки. Они целенаправленно выводили меня на эмоции и прекрасно знали, что добьются своего. Мои руки вспотели, словно от паники. Но откуда бы взяться ей, откуда? С каких пор чужие слова задевали за живое? — Слышь, Раевская, — шепотом обратилась ко мне Света. Неохотно, я всё же обернулась к ним. — У нас намечается бухич на выходных. — Косите под американских подростков? — усмехнулась я. — Фу, нет. — Сморщилась Алена. — Будет даже пизже. Затусим у Светки, нажремся в говно. — И будете валяться в собственной блевотине? Нет уж, спасибо. Откажусь. — Ну и зря, — пожала плечами Котова. Она одарила многозначительным взглядом свою соседку и продолжила: — А вот Елагина согласилась. Я не поверила. Это казалось (не только казалось, но и являлось) каким-то бредом. — Пиздишь. — Сказала я неуверенно. Вдруг они синхронно рассмеялись и Алена, всё еще красная от смеха, махнула рукой: — Конечно, но мы не могли не подъебнуть тебя. — Ага, — кивнула Света. — Видела бы ты свою рожу, Бронька. Под их ядовитый, отвратно-лошадиный смех я отвернулась. Мне стало до того неловко, что я, испугавшись чужих взглядов, спрятала лицо за распущенными волосами. Это было на меня не похоже. Мне обычно чуждо ощущение неловкости за свое существование. Все-таки для того, чтобы получить от жизни какой-нибудь кайф нужно просто не стесняться себя — иначе пропало всё. Но теперь я, казалось, даже смутилась, покраснела, кулаки мои невольно сжались, и я положила их на свои колени. Меня била мелкая дрожь. Неужели, думала я, неужели настолько видно мое ненормальное помешательство? И вдруг заговорила учительница. Ее поставленная речь, хорошая дикция, помогли мне хоть немного избавиться от этого жуткого наваждения. Она всё вещала и вещала, так медленно, так вдумчиво, словно ведущая на радио, которое ранним утром слушают старики. А потом она огласила домашнее задание, рассчитанное на неделю. Это был доклад по тканям. Я заранее знала, что не стану его делать. Только не сама и только не… Точно! Какое-то безумие! Мурашки прошлись вдоль спины, задев каждый отдельный позвонок, переключились на руки, на пальцы, а затем словно сошли с кончиков ногтей и разбежались врассыпную по парте. Нет-нет-нет. Будь я сейчас одна, где-нибудь в темной комнате, я бы с удовольствием заставила себя опомниться, вынырнуть из этого ужасного состояния, ударив ладонью по собственной щеке. Иногда это и вправду отрезвляло сознание. Но когда прозвенел звонок, и все поспешно начали собираться, выбегать в коридор, меня так и не отпустила эта эйфория. Неровным шагом я подошла ко второй парте у окна. Девушка, сидевшая за ней, наклонилась за упавшей ручкой. Она меня не видела, и я могла развернуться, сбежать и не заниматься этой ерундой, но я стояла, словно вкопанная, словно ноги мои срослись с деревянным полом. Я обернулась и окинула рассеянным взглядом опустевший кабинет. Меня пугала сама мысль, что кто-то из ребят мог видеть, как я подошла к Елагиной без всякой на то причины. Но у меня была причина — я должна отдать ей книгу. На этом мы благополучно разошлись бы и… — Привет, — сказала я прежде, чем стала бы об этом жалеть, обдумывать, переваривать. Испуганный взгляд обратился прямо ко мне. Ненадолго время замерло. У нее были светлые глаза, чего я никогда раньше не замечала. Варя начала собираться как будто бы даже быстрее. Она испугалась меня? Разговора со мной? Вчера я ей наскучила? Но, вопреки всем моим мысленным метаниям она, отведя взор чуть в сторону, коротко ответила: — Привет. Ты что-то хотела? Мне даже показалось, будто голос ее окреп, стал смелее и изъяснялась она не столь кратко. Но затем она посмотрела на книгу, которую я держала в руках. Она, наверное, сразу смекнула, с какой целью я застала ее врасплох, помешала, влезла в личное пространство. — Книгу вернуть. — Сказала я так тихо, словно голос мой садился. Говорила я одно, но делала противоположное — вместо того, чтобы вернуть роман хозяйке и благополучно разойтись, я лишь крепче его сжала. Варя посмотрела на меня недоверчиво, хотела было протянуть руку, чтобы забрать, но выражение моего лица (напряженное) не позволило ей этого сделать. «Что ты творишь?» — читалось в ее взгляде, полном недоумения. А я и сама не до конца понимала, что творила и что собиралась делать дальше. Я заметила, как дрогнули ее естественно-бледные брови, как они нахмурились, выпрямились ровной линией и как пролегла небольшая морщинка между ними. Она думала о том, что я дура? И, наверное, если она и думала в таком ключе, то, безусловно, была права если не на сто процентов, то хотя бы отчасти. Я сегодня тоже не понимала себя. Как будто под действием гипноза делала что-то, о чем уже завтра стану жалеть. Я положила ладонь на край парты и пальцы мои принялись методично вырисовывать незамысловатые фигуры. Как ни пыталась, не могла унять бешено стучавшее сердце, которое отчего-то запереживало посильнее меня самой. Зато с мыслями более-менее уладилось. Вздохнув, осторожно оставила книгу на столе, но перед тем, как уйти, добавила: — Я случайно пролила кофе на краешек, — и улыбнулась стыдливо, виновато, как бы извиняясь и жалея о своей неаккуратной натуре. — Ты прости. Я правда не хотела. — Ничего, — Варя качнула головой и волосы ее взметнулись чуть вверх. — Я думаю, что каждая книга и должна быть такой — потрепанной. Это придает ей историю. Так она перестает быть бездушным предметом. И тонкие пальчики ласково начали перелистывать страницу за страницей, пока не наткнулись на ту, где виднелось расплывшееся пятно. К счастью, из-за него не было видно лишь нумерации страницы, но текста оно никак не касалось. — Хорошая мысль, — сказала я. Мне даже нравилось, что Варя говорила со мной вот так открыто, как будто за один вечер мы уже успели друг друга понять. — Слушай, еще кое-что… Она, собравшаяся уже идти к выходу и даже обошедшая меня, обернулась вновь. Мне показалось вдруг, что она снова обратилась вся в слух, прямо как вчера, когда внимательно слушала мои дурацкие изъяснения и как будто это ее даже не тяготело. Никогда меня не слушали с таким интересом. Никогда. — Да? — ее мягкий, расположенный к дружелюбному разговору голосок осторожно подтолкнул меня к мысли, что пора бы прекращать страдать ерундой. Я увидела в ее взгляде только доброту. Почему раньше я не обращала внимание на этот взгляд? Я тряхнула головой. Какая дикость! Собственные мысли вдруг стали для меня безумными, чуждыми, словно бы даже ненормальными, недостойными. — Как насчет того, чтобы делать доклад вместе? — этот вопрос стоил мне больших усилий, пусть и не было внешне видно моих эмоций (а я на это надеялась), но внутри я вся дрожала и изнемогала от нетерпения. Почему же она так долго думала? Сомневалась? Да и с чего я вообще решила, что прошлый вечер был ей интересен так же, как мне? Ведь могло быть и иначе… К примеру, она могла меня лишь терпеть, дабы не обидеть. Она ведь такая милая и добренькая! — Это глупо! — воскликнула я, изменившись в настроении в одночасье. — Прости! Я несу какую-то хуйню, блять! О чем я вообще думала? Как будто займет меня на долгое время это глупое чтение! Нельзя же вечно говорить о книгах! — Да, можно попробовать, — сказала вдруг Варя и снова мои мысли вернулись на прежнее место. Да, ничего страшного в этом нет. Может быть, дружба с человеком начитанным была бы мне только на пользу? Нет ведь ничего плохого, когда люди пробуют общаться с кем-то, а потом, если общение как-то не получается, то они попросту расходятся по своим делам и никто не остается врагами. Так чем мы хуже? — Отлично, — я попыталась держать себя в руках, но широкая улыбка сама расползлась по лицу. Я почувствовала такое облегчение, какое не передать словами. И все-таки я была рада. — Может, у тебя? — Нет! — резко покачала головой Варя. — Лучше у тебя… — У меня тоже нельзя. — Я нахмурилась. Еще мне не хватало всех подряд водить к себе в дом. Но альтернативу предложила Елагина: — Давай тогда в областной библиотеке? Я кивнула. И покинула класс, глубоко погрузившись в свои раздумья. Может быть — а этого я уже не могла знать наверняка, — Варя шла за мной. Однако делала это беззвучно, так же незаметно, как и всегда. Я выбежала на мерзлую улицу, попутно натягивая куртку. Легкий дурман покидал голову, едва ее коснулся порыв холодного ветра. Всё это, конечно, сущий бред, но почему бы не…