Голоса панельных домов

Почему вы не любите меня? Почему не позволяете мне быть любимой собственными родителями? Я проснулась и уже с утра голова моя разрывалась от боли. Я проснулась под симфонию душераздирающих криков. Это была бытовая ссора моих родителей. Всё предельно просто — они ругались насчет телевидения, за которое не могли заплатить в этом месяце. А я лежала неподвижно в своей постели, потому что проснулась на целый час раньше, и внимала каждому их слову. Бывает так, что человеку достается всё: замечательные родители, хорошее образование, отсутствие нужды в деньгах. А бывает несколько иначе… — Алкаш! — вопила мать так громко, что даже мысли разбегались кто куда, испугавшись ее писклявого голоса. — Да ты на себя посмотри, шлюха! — не уступал ей отец. Я их ненавидела, но вместе с тем не понимала, как смею, как могу ненавидеть тех, кто меня родил, кто дал мне возможность жить… Я не завидовала тем, кому повезло чуточку больше. Они тоже не виноваты, что их родители постарались на славу и обеспечили им хорошую жизнь. Меня лишь одно нещадно убивало. Один лишь вопрос намертво поселился в сумасбродной голове. За что? За что? — кричало навзрыд сердце, изнывало от желания услышать ответ, но я знала, что участь моя в том, чтобы это всё терпеть и помалкивать. — Дочь твоя пусть работать идет! — Она же учится, ублюдок вшивый! Я зажмурилась так крепко, что глаза отозвались мгновенной вибрацией. Комната — обитель, где спокойно. Дом — крепость. Но всегда ли так? И разве нормально не любить своего же ребенка, которого заводят — будто собачку — обдуманно? Союз двух людей, взрослых людей, способных принимать решения, а затем и брать за них ответственность. Но почему же мои родители вели себя так, словно были дурными подростками, спорившими по пустякам? Нелюбимых детей не бывает — не может быть. А если они есть, то их дом — приют. Детский дом. А меня оставили. Но ведь если оставляют, так, значит, всё осознают, понимают, принимают ответственность, готовы к трудностям? А если не готовы, так не проще ли оставить младенца, чтобы не мучить его, не убивать на протяжении жизни? — О, так она еще и слушает нас лежит, отлично! — дверь в мою комнату распахнулась (ни на одной двери — кроме входной — не имелось замков с тех самых пор, как я родилась). Разгневанный ссорой с матерью, отец первый влетел в мою комнату, которая, по сути своей, должна быть личным моим укрытием ото всех — даже от самых близких людей. Но ему что-то говорить бесполезно. Он высокий, в теле, с легкой сединой и щетиной, но щетиной образованной не из-за желания отрастить бороду. Отнюдь. Он просто пьяница. Лентяй. Он сидит на шее своей жены. С работы его увольняют за дебош. Он — иждивенец. Но виновата в этом, конечно же, именно я. Я вообще у них всегда была крайней. Выпучив глаза то ли испуганно, то ли возмущенно, я соскользнула с кровати и села на ее край, уставившись непонимающим взглядом на застывшую в дверном проеме маму. Ее взор так и молил о пощаде. «Отстаньте вы все от меня!» — умоляла она. — «Я так от вас устала!» — Хорошо тебе, да? — заорал папа, остановившись в нескольких шагах от меня. И хотя мне было уже далеко не четырнадцать, он по-прежнему вызывал у меня животный страх одним своим видом, голосом, криком. И стоило ему обратиться ко мне, как я вся подбиралась, сжималась и едва ли не растворялась в комнате, едва не расползалась по ней жидкостью. И наблюдала за собой со стороны, наблюдала, жалела себя, как никто никогда меня не пожалел бы. Да и кому знать, что творилось в этой семье? — Знаешь кто ты? — всё разрывал глотку мужчина. А я голову понуро опустила, но не из-за стыда, а чтобы на него не смотреть, чтобы представить, будто нет его. — Ты охреневшая лентяйка! Живешь за чужой счет и радуешься! Ты хоть знаешь, сколько денег мы платим, чтобы эти твои книжки покупать? Вдруг злость его неожиданным образом выместилась на трехэтажную деревянную полку с аккуратно выставленными на ней книгами. Я копила их по возможности, собирала в дешевых магазинах, брала с рук, хотела свою личную коллекцию. И сердце мое сжалось и чуть было не замерло, когда его жесткая рука начала грубо вышвыривать книги прямо на пол. И тут я, не ожидая от себя такой смелости, подскочила, решительно к нему направилась, даже почти прикрикнула: — Не смей трогать мои вещи! И от собственной глупости мне стало совсем дурно. Не могла, не могла я допустить такого отношения к великому искусству, непостижимому, далекому от меня и от этих людей, которые существовали и потребляли, потребляли и существовали. Прямо как животные! Но за смелость свою я должна была понести наказание. И только я подошла к стеллажу с книгами, как отец развернулся и с размаху стукнул меня нетолстой книгой по лицу. И так это было тошно, противно, настолько внутри меня всё скрутилось в узел, что я как-то не сразу осознала, что лежала уже на полу, а щека моя изнывала и плакала сильнее меня самой. И самое глупое, самое ненормальное, чем должен задаваться человек, которого с утра пораньше огрели по лицу — это какой же именно книгой было совершенно содеянное. И как раз на пол, возле моих ног, упала раскрывшаяся налету книжка. На обложке было написано: «Над кукушкиным гнездом». Да, подумала я, а ведь в этом есть доля иронии. Борьба с системой — смерть от системы. Система воспрянет из пепла, борец — нет. Финал. И вот отец даже успокоился немного. Снес книги лишь с одной полки, но до других добраться не успел и, похоже, уже не желал. Извиняться — не в его стиле. Он поспешил к выходу, где замерла мать, но перед этим развернулся и бросил мне едко, строго: — И помни, что всё, что ты имеешь — это благодаря нам! И ушли они так безмолвно, как будто бы и не было этой ужасной сцены всего минуту назад. А потом я прислушалась к звукам, но сопровождала мои мысли лишь запредельно громкая тишина. Ее сложно себе представить по рассказам других и когда кто-то говорит о громкости молчания, все почему-то восклицают — не бывает, не бывает! Но я сидела, прижав колени к груди, свесив на них отяжелевшую голову и слушала, слушала, как ненавидел меня сам мир. Зато, подумала я, родители перестали ругаться. Успокоились. Я у них — почти транквилизатор. Стоило только выместить на бедной и несчастной Варечке злость, жизненное недовольство, как сразу отпускало желание устроить драку из-за пустяка. И вот она — образцовая, обыкновенная семья из серой многоэтажки. А дочь их, конечно, как и все подростки — немного агрессивная (судя по затравленному взгляду), немного боевая (судя по постоянным синякам) и, безусловно, несостоявшаяся уголовница без шансов на удачное будущее.

***

Зачем я туда иду? С утра прошел сильный дождь. В школу я не явилась по настоянию отца — покрасневшая от оплеухи щека могла вызвать вопросы у окружающих. Но я-то знала, прекрасно знала, что никто, ни один человек не стал бы интересоваться моими личными проблемами. Они бы просто посмотрели на меня так, словно я сама себя избила, но на правду им всегда плевать. Я шла по мокрому асфальту, прятала за шарфом свое уродливое лицо и упорно продолжала недоумевать. Зачем, почему я шла в сторону библиотеки, адрес которой Бронислава на досуге написала на маленьком огрызке бумажки и бросила мне? Что за смех? Не пошла на уроки, зато охотно неслась к библиотеке. Неужели для того, чтобы сделать доклад? Саму себя дурила. Да и какова была вероятность, что Бронислава действительно собиралась прийти туда? У нас даже не было номеров друг друга. Хмурая улица сменилась не менее хмурой, унылой в своей цветовой гамме библиотекой. Пожилая женщина, сидевшая за столиком, была мне хорошо знакома. Я заходила сюда, в это местечко, пару раз начиная с седьмого класса. Может, чуть больше, чем пару. Она встретила меня равнодушно, обвела внимательным взглядом мой читательский билет и махнула рукой в сторону гардероба. Пройдя вглубь помещения, я оказалась в плохо освещенном зале, где на меня немного печально смотрели деревянные полки с книгами. Высокие, едва ли не до самого потолка (это я уже приукрасила в своих фантазиях), они казались аккуратными и оставляли между собой достаточно просторного места. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся (а на улице со мной всегда такое было), я спустилась по низенькой лесенке и оказалась окруженной еще и столами. Интуитивно начала смотреть по сторонам — искала то ли свою компаньонку на сегодняшний вечер, то ли любопытных авторов, чтобы снова принести новую книгу в дом. Зал был полупустым. Это был вечер, точнее — около шести часов. За окном постепенно темнело, но в библиотеке я чувствовала себя спокойно. Тишина здесь царила иная, не такая, как в моей квартире. Там это казалось несколько подозрительным, нагнетающим, прямо как в фильме ужасов, когда долго ничего не происходит и ты ждешь, ждешь — ну когда, когда? И вдруг — что-то случается. И вот дома у меня было примерно так. Всегда нужно быть начеку, чтобы тебя не стукнули хорошенько (за дело, конечно, пусть это дело и не всегда понятно). А тут… Поправив на плече лямку рюкзака, я завернула за очередной стеллаж и замерла. Она, Бронислава, сидела, согнувшись в три погибели, на ее вытянутом столе покоились скомканные бумажки, а сама она с интересом листала страницы какой-то книги. Ее волосы не были пышными, не были блестящими и даже не казались мягкими; они как-то странно свисали прямо на глаза. Ничего в ней и ее поведении не могло переубедить меня. Идеальная. Потрясающая. Ее предложение делать вместе доклад застало меня врасплох. Я тогда очень радовалась, что другие люди не могут ни читать мои мысли, ни слышать сумасшедшее сердцебиение. Я всегда думала, что это нормально, что нет ничего страшного, когда ты, будучи девочкой, находишь других девочек симпатичными. Они ведь и вправду очень красивые. Но другое дело — это же Бронислава Раевская! О чем говорить с ней, если весь ее вид отпугивал, настораживал? Да и не казалась она мне никогда интересным собеседником, с которым можно было бы ночи напролет говорить, говорить… А тут вдруг этот ее приход и я… — Привет! — воскликнула Бронислава, когда потянулась к соседнему стулу за рюкзаком, и взгляд ее невольно обнаружил застывшую меня. Она старалась быть приветливой. Но я видела, с каким трудом ей давались эти перемены. Я и не думала, что тот разговор ее заинтересует. Я была почти уверена, что после вечера в моей квартире она больше никогда не потянется ко мне, не проявит свою излишнюю решительность, твердолобость. Неужели? Я не верила. Неужели она и впрямь увидела во мне достойного собеседника? Не потому ли предложила именно мне делать с ней доклад? Я коротко улыбнулась, всё еще пребывая где-то в своем подсознании. Со мной это часто бывало. Будучи человеком тихим, даже скромным, я почему-то очень сильно краснела и бледнела по пустякам, из-за чужих слов. — Елагина, прыгай уже! — несколько недовольно крикнула Бронислава. Мне даже стало легче — дружелюбие от нее смотрелось чересчур неправдоподобно. Я села напротив. Напротив! И когда одумалась, когда пришла, наконец, в себя, было уже поздно метаться с места на место. Однако это удручающее положение не давало моей мнительной натуре покоя — я боялась случайных взглядов, боялась как-то выдать себя и поставить собственную персону под прицел очередных насмешек. Она бы обязательно всем рассказала о том, что я на нее смотрела странным взглядом. В России за такое можно и по лицу получить. Чего-то не хватало. Бросив взгляд то в один бок, то в другой, я заметила неаккуратно задвинутые стулья по обе стороны от меня. Они стояли так криво, так неприятно для моих глаз, что я невольно принялась ими шуметь. Схватилась сперва за один, стала его задвигать так, чтобы внутренняя сторона спинки касалась края стола. Затем — тот же фокус проделала со вторым стулом. Всё это время — как я заметила уже позже — за моими действиями внимательно следила Бронислава. — Ты перфекционист? — сложив руки на стол, выдала вопрос девушка. Она смотрела так открыто и прямо, что мне оставалось лишь бегать взглядом по помещению, прятаться от ее общества. — Нет, не думаю. — Робко ответила я, чуть откашлявшись. После долгого молчания в горле запершило. — Не замечала за собой этого. — Тогда, буду думать дальше. — Встряхнула волосами она. Я посмотрела на нее с недоумением. — Зачем? Я вся подобралась и как будто бы даже стала меньше, готовая слушать ее, внимать каждому слову, которое сорвалось бы с ее уст. Какая глупость лезла в мою не выспавшуюся голову! — Сама не знаю, — усмехнулась в своей привычной манере девушка. — Это типа кажется любопытным. Не до конца понимая ход ее мыслей, я опустила взгляд. Он невольно обратился к стройным пальцам настоящего пианиста. Короткие ногти, облупившийся черный лак. Вдоль костяшек и до запястья тянулись выпуклые синие вены. Бледные, бледные руки. Книга. Ими, этими симпатичными пальцами, она сжимала не слишком толстую книгу в старом переплете, но со светлыми страницами. — Хочешь приобщиться к искусству? — спросила я недоверчиво. Бронислава Раевская читала книгу? Сама? Ни за что бы я не поверила в это. Только если бы она пыталась кому-то что-то доказать и специально ради этого сидела бы, листала книжонку, но ничего из нее не улавливала бы, не понимала. Я подняла глаза и наши взгляды встретились. Мне нужно было быть внимательнее к таким мелочам. Именно поэтому я посмотрела в другую сторону. А затем и спросила снова, едва молчание между нами затянулось: — Что ты читаешь? Без лишних слов Бронислава оттолкнула от себя книгу и та, проскользив по гладкому столу, предстала передо мной. На обложке размашисто виднелось: «Портрет Дориана Грея». Чуть нахмурившись, я одобрительно закивала: — Отличный выбор. Почему именно эта? Раевская, как бы всё еще придерживаясь своего устоявшегося образа, безразлично повела плечами: — Не знаю. Забила в гугле «топ лучших классических книг». В каждом топе ты найдешь этот роман. Решила, что можно и попробовать. Ты читала? — Конечно, — кивнула я решительно, словно одна мысль об обязательном прочтении этого романа казалась мне очевидной. — Оскар Уайльд — гений. А это его произведение — буквально сборник очевидных, но не всем понятных идей. А главное — роман актуален всегда. — Почему ты общаешься со мной так? — вдруг недовольство едва различимо при столь тусклом свете обозначилось на ее лице. Я удивилась и открыла рот, не зная, какой ответ от меня хотели услышать. — Как? — только и вырвался бессмысленный вопрос. Отвечать вопросом на вопрос — глупейший из ходов. — Ты меня вообще видела? Я же получаю двойки, вылетаю из класса, курю, матерюсь. С чего ты решила, что я смогу обсудить с тобой какого-то Оскара? Она как будто злилась. Но на что ей было злиться, если мы только-только встретились и никак не пересекались друг с другом два дня? Я почувствовала, как вина снова меня одолевала. Это было всепоглощающее чувство, от которого нельзя просто взять и избавиться. Оно либо есть и преследует всегда, либо его нет совсем. Так вот я с ним жила рука об руку, плечо к плечу. Я нервно сглотнула. В горле даже пересохло от паники, застучавшей в голове. Опять я была всему виной? Снова я сделала или сказала что-то не то и теперь меня возненавидел еще один человек? — Я тупая, понимаешь? Разве не видно, что я тупая? — продолжила чуть более спокойно Бронислава. А впрочем, она не повышала голос и до этого. Просто сами ее слова звучали для меня так, будто она собиралась сбросить весь скопившийся гнев на меня. — Ты достаточно органична в своей среде… — выдавила я с большим трудом. — Не поняла, — нахмурилась моя одноклассница. — Вот видишь, я даже этого понять не могу! — Я хочу сказать, — я зажмурилась, чтобы не видеть ее недовольное лицо перед собой. Сразу будто бы стало легче, — что ты — среднестатистическая школьница. Это не плохо. Просто система нашего образования так устроена — она штампует одинаковых людей для блага государства. Было бы странно, если бы все были умниками и гениями, верно? — А ты, конечно, гений? — язвительно поинтересовалась Бронислава. Я снова на нее посмотрела. Мне даже показалось, что, будь у нее возможность, она бы обязательно закурила сейчас. Тихо выдохнув, я была вынуждена ответить на этот глупый — ну разве ей самой не понятно, что он глупый? — вопрос: — Я этого не говорила… — Но все твои заумные слова как будто это и пытаются сказать! — протестующе воскликнула девушка. И все-таки она не кричала, не ругалась, не выводила меня на ссору, а… Догадка меня осенила и, если она была верной — а иначе и быть не могло, — то это было практически необъяснимо с точки зрения логики. Весь взвинченный вид Брониславы говорил о том, что она не пыталась вывести меня на конфликт, нет. Это была тактика, выводящая на спор. Дискуссия? Дебаты? Заинтересованная, я вдруг напрочь забыла о своем стремлении не смотреть на нее. И о вине забыла. — Я скажу так, — набравшись смелости, я склонила голову набок и глянула на Брониславу. — Ты не самая умная старшеклассница. Это чистая правда. Я говорю не с целью тебя обидеть. Просто кому-то не так интересно сидеть целыми днями дома и читать, впитывать информацию. Но ты умеешь быть открытой, а это, знаешь, иногда даже в сотню раз лучше, чем начитанность. — А ты? — обескуражено спросила Бронислава. — Что я? — Ты умеешь быть открытой? — Нет. — Честно ответила я, покачав головой. Мы смотрели друг на друга с минуту, прежде чем Бронислава опустила голову и нахмурилась. Еще некоторое время сохраняли молчание. Никого в зале не было, только мы вдвоем. Можно было подумать, что мы тянулись к знаниям. Но каждая из нас тянулась к разным вещам, абсолютно разным. — Не сегодня, — я растерянно замотала головой. — Не сегодня. Может, в другой раз? И Бронислава, которая всё это время сидела какая-то потерянная, охотно поддержала мое предложение. Она поспешно стала собирать свои вещи, но перед выходом из зала, когда я уже собиралась упорхнуть куда подальше отсюда, сказала: — Но доклад всё равно надо сделать. Я кивнула. — Тогда, завтра? — предложила я. — Да, супер. В это же время.