Голоса панельных домов

Мы снова сидели в библиотеке. Стоило признаться хотя бы себе в том, что эта затея с самого начала была обречена на провал. Мы ведь такие разные. У нас были разные круги общения, разные семьи, условия жизни. У нее неплохие родители, хорошие умственные способности, никаких вредных привычек. И о чем нам было говорить? Я видела, как нервозно Варя выводила пальцем круги на блестящем столе. Перед нами лежали раскрытые энциклопедии, где мы должны были брать информацию для доклада. И это в эпоху технологий! — Почему бы нам не воспользоваться интернетом? — устало спросила я, опустив голову на сложенные руки. — Потому что я привыкла обрабатывать информацию, — как-то особенно тяжело вздохнула Елагина. — Из интернета вы все просто копируете текст, вставляете его — и готово. Но так никогда не получить знания, если… — Блять, Елагина, — раздраженно сказала я в ответ на ее многословную реплику. — Школа — не то место, куда приходят за знаниями. — А зачем же туда приходят? — не уступала она. И правда сегодня она казалась напряженнее, чем обычно. Я без раздумий ответила, пожав плечами: — Чтобы тусить с ровесниками. — А ты зачем туда ходишь? — не унималась она и эти наглые нападки делали из нее другого человека. — Чтобы рисовать члены в учебниках и курить за гаражами, окей? Мы снова замолчали. Опять у нас не складывалось с этой дурацкой биологией. Делать ее в таком унылом месте — плохая идея. Я сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела по сторонам. Печальные, пыльные полки, захламленные ненужной ерундой. Если кто-то хочет читать книги — почему бы не скачать их на свой телефон? Мы сами же и портили свой родной дом под названием «планета». Убивали его вот этими бестолковыми тратами ценных ресурсов. Люди — свои злейшие враги. Я ненавидела людей за то, что они начинали очухиваться от своей желчи лишь тогда, когда всё уже шло по пизде. — Слушай, ну это полный пиздец. — Я усмехнулась, сложив руки на груди. Варя меня не поняла — я себя тоже редко понимала. Она нахмурилась и вид ее даже будто бы приобрел некоторую грозность, хмурость. Такая миловидная, с очаровательными голубыми глазками, с коротко стриженными (чуть ниже подбородка) русыми волосами, блеклыми, серыми, такими, какие должны быть у человека, который желает слиться воедино со стеной. Я ругала себя за это, за то, что позволяла себе думать о Елагиной не только как о загнанной в угол несчастной овечке, жертве обстоятельств и собственных страхов, но и… Я дернулась, голова моя загудела от напряжения, в котором я пребывала все последние дни. Варя смотрела на меня задумчиво, словно бы тоже пыталась что-то понять, осмыслить. И в это мгновение я, пожалуй, больше всего на свете желала одного — залезть в ее теплую черепную коробку и порыться в мыслях, воспоминаниях, узнать, что она на самом деле думала обо мне. Это всё мне, конечно, было не дано, и я обреченно скулила где-то в душе, но внешне оставалась такой же спокойной. «Скупа на эмоции почти так же, как Елагина», — проскользнула в сознании очередная глупая мысль. Я не умела читать людей. Даже напротив, я всегда ошибалась и имела о них представление противоположное тому, кем они на самом деле являлись. И лишь к семнадцати годам я сумела осознать, что, наверное, не все симпатичные и тихие на первый взгляд люди действительно таковые. Как и не все потенциальные агрессоры (вроде меня) обязаны стать преступниками. Варя была таинственна, как начало дешевого детективного романа. Я честно пыталась ассоциировать ее с чем-нибудь привлекательным, атмосферным, но моя неудачная, плохая жизнь давала свои отпечатки. Я думала над ее словами. Я глупая? Я недостаточно сообразительна, чтобы иметь честь общаться с ней? Я слишком резкая, без подобающих манер? И тем не менее, она продолжала сидеть со мной. Была ли я ей противна? Был ли ей отвратителен сам факт того, что я навязалась делать доклад вместе с ней? — Нужно развеяться. — Твердо сказала я, но таким голосом, что сама сперва не поняла, кто именно это говорил. Появилась тяжесть в горле, тучи над головой затягивались, молнии сверкали и сплетались в сетчатую паутину, громыхало всё, громыхала земля. Я пыталась понять свои новые ощущения, понять себя. И всё это сопровождалось непривычными эмоциями. Легкое опустошение поселилось в дурацкой голове. Я стала собираться. Распластавшаяся по столу Варя посмотрела на меня с удивлением и страхом. Наверняка мне было известно одно — она по-прежнему относилась ко мне недоверчиво. Но и я к ней — точно также. Это даже правильно. Люди не могут с разбега прыгать в дружбу, тонуть и… — Ты уходишь? — с некоторым сожалением спросила она. Ее большущие глаза бедной овечки смотрели на меня с интересом и печалью. Такая внезапная перемена меня обескуражила. До этого она проявляла себя достаточно жесткой в словах, даже слишком прямолинейной, равнодушной (судя по интонациям), но теперь же, теперь я смотрела на нее и видела эту грусть. Она чувствовала то же, что и я, — вот мысль, проскочившая в голове. Чушь! Я поднялась. Деревянный стул коротко прогрохотал по полу. Я хотела уйти, действительно хотела и желание это буквально терзало меня изнутри, но, в очередной раз поймав этот молчаливый взгляд, наполненный всем сразу и ничем, поняла, что порой планы имеют свойство меняться. Я тяжело вздохнула и выдала первое, что пришло в голову: — Пойдешь со мной? — дура. Елагина удивленно вскинула светлые брови. Лицо ее приобрело задумчивый вид, легкое недоумение тенью легло на ее фигуру и сама темнота окутала всю половину стола, пока Варя сидела в глубоких раздумьях. — Не хочешь — не надо, — вырвалось. — Нет-нет, я пойду! — воскликнула Варя и тут же соскочила со стула, принявшись собирать вещи. Я не могла понять свои эмоции — это выводило из себя. Я лишь бестолковым взглядом следила за тем, как поспешно Елагина понеслась относить книги, как она собралась, как обе мы покинули тусклую библиотеку, как не менее тусклая улица встретила нас. Где-то проходили маленькие школьники с огромными рюкзаками наперевес. Мат из их уст лился чаще, чем из моих. Гробовая тишина нас доканывала. — А куда мы идем? — спросила Варя неловким, робким и едва слышным голоском. Она опасалась? Она всегда боялась — дело было совсем не во мне. — В одно прекрасное место, куда я заглядываю как раз перед выходными. — Сказала я абстрактно, с целью посеять в голове чересчур умной Елагиной зерно интриги. Мы слушали тишину простуженной, уставшей, сморщенной улицы и сами невольно перенимали ее серое, опечаленное настроение. Меня терзали смутные сомнения, страх дулом пистолета пристал к виску. Мне даже показалось на краткий миг, что я упаду на этот холодный асфальт, на котором всё еще блестели застоявшиеся вонючие лужи, что упаду навзничь и никогда уже не поднимусь. Настолько меня одолевала непреодолимая тошнота, настолько она была сильна и невозможно было ее побороть. Я украдкой посматривала на Варю, сосредоточенную, почти не опасливую, и думала, что, может быть, не боялась она теперь моего присутствия, не переживала по поводу нашего сомнительного общения. Легкий дурман сопровождал все наши встречи. Они, честное слово, будто бы затягивались туманом, становились расплывчатыми, неправдоподобными, глупыми донельзя. Чем я занималась? Я шла дворами, проверенными путями, и смело, решительно вела за собой Елагину, руководила ею, как опытные кукловоды — своими тряпичными марионетками. Но Варя слишком умна для марионетки. Порой я даже задумывалась над тем, так ли она невинна, тиха, как пыталась себя показать? Ведь в разговорах со мной она нередко становилась смелее, скованность ее куда-то девалась, а сама она не следила за языком. А может, как раз следила. «О чем ты думаешь?» — спросила я, но, к сожалению, не вслух, а лишь мысленно. — «Что скрывается за этой невинной улыбкой, чистым взглядом?» А потом она посмотрела прямо на меня, как будто почувствовав, что я так внимательно изучала ее профиль. Ровный носик ее чуть наморщился от прохлады. Я в детстве мечтала о таком маленьком вздернутом носе, но в итоге имела то, что имела — длинный, острый, с небольшой горбинкой, полученной еще несколько лет назад во время неудачной драки. Вскоре мы добрались до частного сектора. Это была местность с натыканными в дружные ряды маленькими ветхими домишками. Из труб клубился дым — печи тут вовсю работали. Собаки, уткнувшись по конурам, лишь изредка потявкивали, как бы лениво, неохотно, но исправно выполняя свою обязанность. Варя решила почему-то, что мы уже близко, однако я видела ее негодующее выражение лица, когда, свернув на более узкую улочку, мы неожиданно вышли к старому, заросшему кустарниками и крапивой кладбищу. — Куда мы идем? — чуть опасливо спросила она. Я глянула на нее с хитренькой улыбочкой. — Ты что, любишь гулять по кладбищам? — Думаешь, это амплуа мне не подходит? — хмыкнула я, вскинув брови. — Напротив, — вздохнула Елагина, — очень даже подходит. Но осквернять могилы не буду — лучше убей на месте. — Ой, брось, — я улыбнулась. — Только не говори, что ты верующая. — А если так? — она вдруг остановилась, замерла, всем своим видом демонстрируя, что без объяснений никуда не двинется. — Но нет, ты ошиблась. Я верю в то, что мы, люди, лишь тараканы на этой безграничной планете. — Как всё печально, — я попыталась поймать взгляд Вари и улыбнуться ей, но она смотрела на меня с недоверием, словно впервые видела. А впрочем, отчасти так и было. — Слушай, нам нужно завернуть за кладбище и там нас ждет это самое место. Еще недолго мы выдерживали зрительный спор. Затем Елагина пробубнила что-то неразборчивое себе под нос и пошла вперед, обгоняя меня. Снова выдавив из себя глупую (но главное — искреннюю) улыбку я поспешила ее догнать. В своей чрезмерно заумной манере она повернула голову и бросила через плечо: — Но если ты собралась закопать меня, то знай, что я за кремацию! И все-таки было в ней что-то… Я широко улыбнулась ей и не ей одновременно — она, сосредоточенная, уже мчалась вперед, спускалась с небольшой возвышенности, а мне пришлось обреченно качнуть головой в сторону и столкнуться со взглядами случайных водителей, несущихся по своим делам.

***

Мы должны были немедленно разобраться со всей этой чертовщиной, которая происходила со мной (и я почему-то надеялась, что не только со мной). Я должна была с этим разобраться — не она. Было бы эгоистично с моей стороны напрягать ее этими странностями, происходившими со мной. К тому же, мы даже не являлись друг другу подругами. Случайные прохожие, одноклассницы, которые впервые за одиннадцать лет учебы обменивались крупными, стоящими фразами, не просто дежурными «как дела?», а чем-то большим. Мысль о том, что спустя некоторое время я ей наскучу, как наскучивают одинаковые жанры в книгах и дурацкие сюжетные ходы, меня пугала до ужаса, до ненормального, неправильного страха. Я знала, что так не должно быть, что всё это — какое-то чудное наваждение, которое обязательно пройдет спустя несколько дней. Но сейчас я вся тряслась, когда шла рядом с Варей, периодически прятала лицо за волосами и даже искренне улыбалась. Нам было настолько легко обсуждать всякую ерунду, словно мы дружили сотню лет, в своих прошлых жизнях. — О нет! — улыбнувшись, проскулила Варя. Но голос у нее был приветливый, добрый. — Ты серьезно? «Почему ты не называешь меня по имени?» — растерянно подумала я, но ответила совершенно другое, нейтральное: — А почему нет? — и уклончиво пожала плечами. Едва мы вышли на грязную узкую тропинку, как встретили нас десятки пар довольных глаз. За невысоким сетчатым забором сидели, виляя хвостами, собаки большие и маленькие. Рядом с конурами возвышался двухэтажный дом, а на сером гараже виднелась приклеенная распечатка: «Приют ‘Верный’». Я постучала по деревянной калитке и тут же откуда-то из дома выскочила низенькая и худенькая девушка. Я хорошо ее знала. Она приветливо нам улыбнулась, а со мной принялась вести незатейливую беседу: — Славка, Жулик мне всю плешь проел! Ждал тебя, орал, придурок. — Грех не ждать того, кто приносит им корм. — Усмехнулась я и, пошире отперев калитку, чуть отошла в сторону, уступив дорогу моей спутнице. — Это Варя. Уверена, что она тоже захочет помочь малышам. Варя робко кивнула и, как мне показалось, даже немного покраснела. Хозяйка дома же бодро протянула ей ладонь. — А я Саша. Все зовут меня Саня, — сказала она. — Никогда еще эта пиздючка не приходила сюда с корешами. — Перестань. — Рассеянно посмеялась я, не зная, как скрыть легкое чувство неловкости. — Лучше веди меня к моему мужчине. — Зоофилка, — рассмеялась Саша. Она получше укуталась в огромную старую куртку, но не стала ее застегивать (эти привыкшие сибиряки до ужаса странные — я не из таких, хоть и родилась в этом же городе). Мы еще немного пообщались, пока втроем шли вдоль маленьких деревянных домиков для собак. Они нас обнюхивали, они нам приветственно махали своими смешными хвостиками. С Сашей я познакомилась еще полтора года назад, когда ее собака выпросила у меня беляш в полупустом осеннем парке. Мы с ней тогда как-то внезапно сошлись в интересах и, несмотря на разницу в возрасте (Саше было тридцать два), находились на одной волне. Она была одинокой девушкой с кучей проблем после бывшего парня, с дурацкой любовью к животным и огромным желанием быть волонтером до конца своих дней. Так она стала обладательницей свыше двадцати собак. Так она вдохновляла не только меня, но и многих других людей на поступки важные, неизмеримо ценные, дороже всяких машин и телефонов. Она научила меня ценить мелочи, на которые никто не обращает внимания. Теперь она, радостная нашему приезду, упорхнула в дом, чтобы приготовить для нас с Варей горячих бутербродов. Тихая и внимательно слушавшая Варя ей очень понравилась. Меня это почему-то радовало. Наверное, я хотела, чтобы моих друзей одобряли другие люди, не менее важные. — И давно ты этим занимаешься? — поинтересовалась Елагина, когда мы уже сидели на корточках перед собаками, кормили их тем, что я принесла в рюкзаке (там была крупа и сухой корм). Весело болтая с Жуликом, я не сразу смогла переварить ее голос, тихий, блеклый в сравнении с сумасшедшим лаем здоровых собак. Но когда прислушалась, когда поняла, что вопрос предназначался мне, обернулась, заметив, что и Варя смогла найти общий язык с одним из щенков. — Хотела бы я сказать, что давно, — хмыкнула я. — Впервые я пришла сюда год назад. Я видела, сколько труда было вложено в это невыгодное дело, сколько любви. А знаешь скольких собак забрали отсюда за весь этот год? Я замолчала, выдерживая паузу, казавшуюся мне нужной в тот момент, уместной. Варя стояла поодаль, склонив голову набок и поджав чуть припухлые губы. Поняв, что отвечать она ничего не станет, я заговорила вновь: — Двух. За год. И оба — щенки. Но тут есть старые, больные животные. И они счастливы. Ты видишь, как светятся их глаза? — Зачем ты говоришь мне это? — спросила Варя, глянув на меня с печалью во взгляде. — Сама не знаю, — я пожала плечами и, насупившись от злости, разрывающей грудь, копнула носком ботинка рыхлую и мокрую землю. — Просто заебала эта несправедливость. Почему эти уроды считают, что человеческая жизнь важнее любой другой? Девушка вдруг вся дернулась, дрогнула, словно подумала о чем-то своем, о чем-то, что тревожило ее, не давало спать, напрягало целыми днями. — Некоторые люди не достойны этой жизни так, как достойны ее животные, — сказала она вдруг, нарушив тишину. — У меня есть кот. Он не совсем мой. Родители не разрешили оставить его у нас. И я отдала его соседям. Его зовут Счастливчик, он ленивый балбес, — она как-то тепло улыбнулась, глядя в сторону. — И он достоин права на жизнь больше, чем мои родители. Она прикрыла веки и будто бы немного вытянула шею, подставив лицо под холодный ветер. Она нервно сглотнула и когда открыла глаза, то с тяжестью посмотрела в сторону видневшегося вдалеке леса. Она смотрелась органично в этой среде. Такая молчаливая, опечаленная, с умными не по годам глазами. В какой-то миг, странный, замерший миг я поймала себя на мысли, что рассматривала ее вот уже минуту-другую. Такая далекая. Я никогда не смогла бы ее узнать — такие люди не говорят о себе, они лишь кротко улыбаются и слушают других, кивают, отвечают односложно. Я не стала спрашивать ее о теме, которую она затронула не без печали — я не имела на это никакого права. Это могло быть что-то сокровенное, не требующее обсуждений с посторонними людьми. Вдруг во мне проснулась некая жалость — это не было редкостью, но я почему-то удивилась. Когда Варю травили на протяжении одиннадцати лет учебы — мне было безразлично это, ведь я спешила на помощь не ей. Я хотела выместить свою чрезмерную эмоциональность и агрессию на кого-нибудь, кого мне не было бы жалко. Свету как раз и не было. — Я думаю, что то, что ты делаешь — это очень хорошо, — серьезно сказала Варя после нескольких минут молчания. Она молчала, думая о своем, а я — думая о ней. — Честно говоря, никогда бы не подумала, что ты можешь быть волонтером. — Она виновато улыбнулась, и эта улыбка показалась мне самой прекрасной из всех, что я видела в своей жизни. — Чем-нибудь еще удивишь? — Удивлю. — Кивнула я, но не продолжила. Тогда Варя задалась очевидным вопросом: — И чем же? — глаза ее заинтересованно заскользили по моему лицу, но не останавливались ни на одной детали дольше чем на секунду. — Об этом потом, — хитро улыбнулась я, посеяв подобие интриги. — А что насчет тебя? Раз я волонтер, то ты, может, убиваешь старушек и воруешь их пенсию? — Увы, — пожала плечами Варя, — их пенсия слишком маленькая. Я не готова за десять тысяч сесть в тюрьму. Мы снова улыбнулись друг другу и переглянулись. Ее глаза, чистые, голубые с легкой примесью серости, так резко контрастировали с этой унылой атмосферой, этими развалившимися домишками и худощавыми собаками. Несуразные, непонятные, мы так и замерли: я — сидя на корточках перед поедавшими свой корм собаками, а Варя — стоя поодаль, опершись плечом о старую баню. — Тебе не кажется, что все это — срань ебаная? — спросила я, склонив голову к плечу. Варя удивленно вскинула брови. Зрительный контакт разорвался за долю секунды. Словно испуганные, ее глаза метнулись дальше, будто рассматривая всё вокруг. — Что именно? — спросила она, обратившись куда-то в сторону. — Не знаю. Здесь так скучно. Мы должны кайфовать, пока есть время. А нам еще жить в этом сером мире. И как? Как тут не суициднуться? — Если доживем хотя бы до двадцати — и то ладно. — Горько усмехнулась Елагина. Как раз к этому времени к нам на помощь подоспела Саша. Она принялась наливать собакам воду, чесать их за ушками, расчесывать специальной щеткой, а оставшуюся шерсть собирать в мусорный мешок. Затем мы заскочили в теплый дом, где вовсю была растоплена печь, сели за стол и начали нашу скудную трапезу (с бутербродами и черным чаем). С Варей мы в тот день почти не говорили, да и домой шли в полной тишине, отстраненные, каждая в себе и своей голове. Что-то определенно происходило и это самое изменение меня напрягало, даже пугало. Уже находясь дома, в своей квартире, я лежала в полумраке, смотрела в не зашторенное окно и медленно дышала, боясь спугнуть эту смиренную тишину, восставшую ровно к одиннадцати. Ночь — самое задумчивое время для меня. Интересно, Варя уже спит?