Голоса панельных домов

Все уроки она, Бронислава Раевская, сидела, устремив взгляд то в окно, то уткнув его в собственную тетрадь или телефон. И ведь что-то все они там находили, что-то их влекло. А я была сама не своя, хоть и спокойная, самая обычная. После шестого урока Бронислава как-то незаметно скользнула за дверь и растворилась в школьной суматохе. Мне же предстояло провести короткий диалог со Светой, которая решительной походкой лавировала между партами и направлялась в мою сторону. Она была одна. Без извечных своих спутниц, без надменного взгляда — как будто бы даже простая. — Елагина, я бы типа никогда не стала это говорить, ты сама знаешь, — сказала она повседневным тоном, остановившись у моего стола. — Короче, сделаешь мне за две сотки реферат по химии? Изумленная, обомлевшая от такого неожиданного вопроса, я никак не могла найти в себе силы ни повернуться к однокласснице, ни выдавить хоть одно жалкое словечко. С легким недоверием я обернулась, внимательно всмотрелась в лицо Котовой, желая найти там каплю иронии, но взгляд ее был чист, как никогда прежде. Ни злой усмешки, ни пренебрежения к моей персоне. Она как будто забыла обо всем, что происходило между нами на протяжении стольких лет. — Так что? — поторопила она и натянуто улыбнулась. — А твои подружки? — спросила я, едва разомкнув сухие губы. — Две тупые пизды, — только и проронила она, слегка нахмурившись. — Можно за двести пятьдесят. Не, реально, не набивай себе цену, Елагина. В этой интонации узналась обыкновенная, привычная для всех Света Котова. Мне даже стало легче — такой она была на самом деле и ничуть не притворялась. — Ладно, — кивнула я, сдавшись. — Но смогу его сделать только через несколько дней. — Да как угодно, — махнула рукой Света, — хоть в последний день принеси, мне ж только сдать этой старой овце. На том мы с ней и распрощались. Я шла вдоль коридора и сомневалась в том, стоило ли идти в библиотеку. Прошлая наша встреча была слишком скомканной, расплывчатой. Я хорошо помнила запах грязной собачьей шерсти, помнила отдаленный густой лес, скрывшийся за таинственным туманом, помнила взгляд Брониславы, обращенный ко мне будто бы исподтишка — как ребенок, наблюдающий за интересным зрелищем, но не желающий подавать виду. Становилось понятно, что добром эти скрытные встречи не могли бы закончиться. Не могли бы. И эти откровения, тошные до омерзения, всё это было мне чуждо. Мой верный собеседник — книга. Но не человек. И точно не она — не Бронислава Раевская. Едва ли мы вообще были знакомы, лишь косвенно, потому что учились в одном классе с семи лет, в остальном же — случайные незнакомцы. Я шла вдоль длинного коридора с многочисленными окнами, когда мой взгляд случайно, словно в надежде спрятаться, обратился к улице по ту сторону толстого, заляпанного стекла. Там, во дворе, среди грязных луж и голых деревьев, среди расходившихся учеников и облупившихся белых лавок, стояла, засунув руки в карманы огромной куртки, она. Дурная девчонка. Да что же ты делаешь со мной… На мгновение — лишь на мгновение — я почувствовала ярость по отношению к ней. Все мои иллюзии, так или иначе связанные с ней, были безжалостно разбиты об правду, об эту черствую, неприглядную, неудобную реальность. Кем была она на самом деле? В каких кругах водилась до того момента, как стала зачем-то навязываться ко мне? Сдалась ей больно компания тихой, странноватой одноклассницы? И вдруг, испугавшись, что она пропадет, испарится, сбежит и будет такова, я стремительным шагом понеслась к лестнице, не разбирала дороги, смотрела сквозь чужие лица и не думала ни о чем, кроме того, чтобы быстрее добраться до улицы. Но только у зеркала, стоя готовая, одетая в старую куртку и не менее нелепую шапку с шарфом, я задумалась о том, а меня ли она ждала. Мало ли, какие у нее могли быть планы? Уж не стала бы я подходить к ней и спрашивать напрямую… Еще немного постояв, я вышла, чтобы что-то для себя проверить. Вот она всё еще ходила кругами, топталась на месте, пинала мелкие камешки, попадавшиеся на пути. И не глядела в сторону входа, будто ждала кого-то и не ждала одновременно. Затормозив у самых ступенек, я стыдливо опустила голову. «Какая глупость, какая глупость!» — неустанно твердила я себе, пока, наконец, не решила сойти с лестницы. Ветер мгновенно подхватил тепло моего тела и вознамерился отобрать его без остатка. Я почти не моргала, наблюдая за Брониславой, стоявшей в наушниках и с опущенной головой. Она не боялась быть собой. Не боялась стоять тут, не боялась показаться нелепой, не боялась изредка покачивать головой в такт музыки. Глаза мои заслезились, но я убедила себя, что виной тому был холодный ветер, чересчур холодный, пробирающий до самых костей. Поплотнее закутавшись в вязаный шарф, я просеменила крупными шагами до забора и, не обернувшись, выскользнула за территорию школы через главный выход. Отчасти — только отчасти — мне хотелось, чтобы она заметила. Я хотела знать — пойдет ли следом. А когда обернулась будто бы случайно, чтобы поправить шапку, чуть было не заулыбалась прямо там, на улице, перед угрюмыми прохожими. И сама своей радости не поняла. Ведь всего-то шла она за мной осторожно, сохраняя дистанцию в несколько метров, а взгляд ее незаинтересованно блуждал. Я торопливо перебирала ногами и по возможности старалась прислушиваться к тому, что происходило позади. Но вокруг суетились другие люди и звук чужих шагов сбивался в хор — Брониславу среди них было невозможно отличить. Причина учащенного сердцебиения была мне неясна, но в какой-то момент я поняла, что слышу лишь его — этот трепыхавшийся в грудной клетке разгоряченный орган, залитый кровью. И он будто бы поскуливал, сжимался до маленьких размеров, даже замирал — все эти ощущения преследовали меня вплоть до библиотеки. Покрапывал мелкий дождик. Поздняя осень готовилась уйти восвояси и отдать свое место безжалостной зиме. Ветер нещадно хватался за каждое теплое тело и проникал под слои курток и кофт, жадно присасывался к человеческой плоти и отбирал последнее, чем можно было спастись в этот безумный холод — внутреннее тепло. Дверь без труда мне поддалась и уже через несколько минут я, запыхавшаяся от спешной ходьбы, отдавшая куртку в гардероб, стояла посреди зала и не знала, стоило ли мне вообще садиться. Может, думала я в тот сумасшедший миг, может и не придет она, может не нужно ей это? Сомнения неприятно подкрадывались к разуму, но я осторожно прошла к нашему уже полюбившемуся столу, который по-прежнему пустовал, села на свое место и принялась теребить лямку рюкзака от волнения. И вот в зал медленно, вальяжно, свободно вошла она, решительная, умеющая держаться смело и без всяких зажимок, проплыла между столами и книжными рядами, рюкзак мертвым грузом повис на ее плече и выглядела она так, словно перепутала библиотеку с квартирой, где планировался не самый культурный вечер. Неожиданно для меня, она остановилась рядом, не стала обходить стол и занимать свой стул, а замерла, нависла надо мной и выжидающе дышала куда-то в затылок. — Я не знала, надо ли мне сюда пиздохать, — сказала она и, резко дернув на себя спинку стула, находившегося слева от меня, упала на него. — И вообще не хотела идти. Сорян. — Тогда… — я зажмурилась, чувствуя, как неловкость начинала сковывать. — Тогда что ты здесь делаешь? Я осторожно посмотрела на Брониславу, попыталась заглянуть в ее лицо и что-то там отыскать, но стеклянные, неестественные, пустые глаза бродили по залу и никак не обращали на меня внимание. А затем она вдруг улыбнулась, повернула голову ко мне, посмотрела спокойно. Но глаза-то, глаза-то ее были по-прежнему неживые… — Тупо было бы с моей стороны просто свалить, — равнодушно пожала плечами она. — Я подумала, что ты точно придешь. Все-таки как-то некрасиво получилось бы, уйди я домой и не предупреди об этом тебя. А ты бы ждала. — Ты предупредила, — отрешенно протянула я, нервно прикрыв веки. — Ты можешь идти. Я сама всё сделаю. — Да-да, — и снова эта искренняя, неподдельно искренняя улыбка расползлась по ее худощавому лицу, продолговатому, бледному, острому, и сразу она будто бы преобразилась в моих глазах, стала в сотню раз красивее, хоть и до этого была безумно обаятельной. — Слушай, Елагина, не звезди. Я знаю, как это работает по классике жанра: бедненькая серая мышка сидит и пыхтит над домашкой. Поэтому мы будем делать эту еботню вместе. Я на это подписалась, значит не стану отворачиваться, окей? Одно я знала теперь наверняка — она нервничала и нервничала сильно, очень сильно. Ее дерганые плечи мне об этом нашептывали; пальцы, постукивавшие по столу; взгляд, не имевший возможности остановиться на одном объекте; обилие нецензурщины, которая обычно ею использовалась в случаях крайней необходимости. И вот сейчас, смело полагала я, был как раз один из таких случаев, когда она никак иначе не могла выразить своих эмоций — только посредством мата. Заторможено, я всё же кивнула. На самом деле мне хотелось улыбнуться, хоть я и не понимала причину таких эмоций. Она была рядом, сидела сбоку и что-то еще говорила, но уже более спокойно, а я растерянно кивала, вроде бы пребывая тут, в библиотеке, а вроде — где-то далеко-далеко. Прошло всего полчаса с момента, когда мы принялись за работу над докладом, и я уж было решила, что, может быть, все у нас с ней получится, управимся за день-два и снова разбежимся, но тут ей захотелось сделать передышку. Робко, боясь нарушить своими словами эту повисшую идиллию, я сказала ей о том, что в конце недели от нас будут ждать работу. — Плевать, — отрезала она. — Ты мне лучше вот что скажи. Как так вышло, что у такой зубрилки сплошные трояки выходят постоянно? Я ненадолго зависла, всерьез рассуждая над ее неоднозначным вопросом. Затем, недовольно выдохнув, всё же решила пояснить: — Всё очень просто. Нельзя уместить все знания человека в систему нашего школьного образования. И мне даже показалось, что этот ответ должен ее полностью устроить. Во-первых, он был выражен в форме нарочито сложной, дабы подольше водить ее вокруг слов. Во-вторых, именно это она и планировала услышать, как я думала в тот момент. Но Бронислава хмыкнула и вдруг негромко, неровно рассмеялась. Я даже задержала дыхание, посмотрела на нее своим рассеянным взглядом, в ожидании внятных объяснений. — Да-да, — закивала она, но так яростно, словно что-то извне ее тревожило, — все вы, «гении», так говорите. Не я плохой — система плохая. Не я тупой — система тупая. Отвержены обществом. — А ты считаешь иначе? — я развернулась к ней и наши лица оказались близко друг к другу, но мы были так заинтересованы этим своеобразным спором, что не заметили. — Хорошо, ладно. Хочешь другой ответ, да? Тогда всё проще. Я не вижу смысла в этой дебильной гонке за оценками. Я знаю, что у меня достаточно знаний для среднестатистического школьника — этого хватит. — Но ты хорошо разбираешься в биологии… — Мне нравятся науки, которые не связаны с цифрами. Ненавижу цифры. И не ориентируюсь в них абсолютно. — А мне никакие науки не нравятся. — Безразличие блеснуло в ее глазах, но она быстро спрятала взгляд, качнув головой в другую сторону. Я неопределенно хмыкнула в ответ на ее реплику. — Это не правда. — Сказала я, откинувшись на спинку стула. Бледно-желтый карандаш осторожно перекатывался из одной моей руки в другую. — Зачем ты пытаешься казаться глупее? — Потому что глупые люди — самые искренние люди. — Пожала плечами Раевская. Мне (как и ей, наверняка) были невдомек такие резкие перемены ее настроения. Еще несколькими днями ранее она пыталась вывести меня на диалог, когда мы были в приюте для собак, а теперь вела себя так, будто ненавидела меня всем сердцем. А впрочем, я не могла исключать этот вариант. — У меня есть отличная идея, — бесцеремонно сообщила Бронислава, тем самым ворвавшись в дебри моих густых, точно леса Тайги, мыслей. — На выходных Котова планирует устроить пьянку. Собрались бы, посидели. Да нахер сидеть, просто бухнули б. Я покачала головой, отрезав без лишних промедлений: — Это исключено. Это, как минимум, глупо. Тем более, у тебя со Светой тоже далеко не пламенные отношения. — С перчинкой. — Невесело хмыкнула Бронислава. — И все-таки я считаю, что ты должна обдумать это дело. Надо свою молодость провести так, чтобы к тридцати годам у тебя ни одного здорового органа не осталось. И хотя до этого момента я старалась всячески избегать прямых наблюдений за ней, теперь я не могла отвести взгляд. Резкая не только в речах, но и внешне, она выглядела удивительно. Такая недосягаемая, холодная, как круглогодичная погода в Антарктиде, отстраненная, но, как оказалось, при более близком общении — бесконечно улыбчивая. До этого года, до этой осени я вообще не видела ее улыбок. Она старалась держаться в обществе так, чтобы ее опасались и обходили стороной. Я сидела, задумавшись или находясь в пустоте, и бестолковым взглядом смотрела на ее профиль, пока она изучала помещение, не находя больше слов для разговора. Острый нос, длинный нос значительно выделялся на фоне остального лица, но для меня это не было чем-то плохим — я считала эту ее деталь некоторой особенностью. А тонкие бледные губы, чуть приоткрывшись, были едва живыми — сухими, обветренными. И маленькая идиотская родинка прямо под левым глазом, ближе к носу. И грязные у корней волосы. Руки, тонкие, словно плети или ветви тощих деревьев, свисали со стола и будто бы даже заполняли собой всю пустоту пространства. — Ты же понимаешь, что у тебя не получится бегать от интернета? — вперив в мое лицо (но главное — не в глаза) внимательный взор темно-карих, почти черных глаз, она повернулась и застыла так, едва нахмурив густые брови. — Я не бегаю. — Протестующе фыркнула я в ответ. — Ну да, — кивнула она. — Я уже поняла, что у тебя какая-то фигня творится. Напрягшись всем телом, я выдавила из себя жалкий вопрос: — С чего ты взяла? — Да так, — многозначительно пожала острыми плечами она. Всё еще сидя в таком положении (слишком близко ко мне, плечо к плечу, даже дыхание ее мне было гораздо слышнее, чем когда она сидела напротив), она вдруг запустила длинные пальцы в боковой кармашек рюкзака и, тихо выругавшись, принялась что-то там искать, а когда всё же нашла, предметом ее повышенного внимания оказалась обычная черная резинка для волос. Я с интересом следила за ее действиями: быстро облизнула губы, нахмурила брови, затем приняла обычное выражение, пальцами поиграла с резинкой, растянула ее, и лишь потом завязала волосы в низкий хвост. С такими четкими чертами лица любая прическа смотрелась гармонично. Решив, по-видимому, что я задаюсь немым вопросом, Бронислава коротко пояснила: — На улице сраный дождь. Ветер. У меня куртка без капюшона. Ненавижу, когда волосы летают. Думаю, стоит отхуярить их. — Насколько? — удивилась я такой откровенности. — Да совсем, налысо. Мысленно я прикинула, как бы она выглядела, не будь на ее очаровательной макушке никаких волос. Возможно, ей бы и это подошло. Она, как ее, чертовку, ни крути, со всех сторон была прекрасна. Не человек — произведение искусства. Ей бы только посмотреть на себя со стороны, увидеть то, что видела я… И вдруг она поднялась. Вспорхнула на длинных стройных ногах, обтянутых черными джинсами, и даже не покачнулась, ровно встала, как штык, и снова надо мной нависла. Словно птичка махнула рукой, провела ладонью по волосам, проверяя их на наличие вылезших из-под хвоста прядей; словно лань, обогнула низкие стулья, отошла чуть дальше. — А доклад? — спросила я, хоть и понимала, насколько бестолков был вопрос. — В пизду доклад. — Широко улыбнулась она и, глянув в мою сторону напоследок, одними лишь своими изящными пальчиками изобразила жест дружеских прощаний — помахала рукой. И убежала с чистой совестью, потому что никакие доклады ее не могли заинтересовать. И я сразу это понимала, всегда знала, что таким, как она, рано или поздно надоест беседовать об одних лишь книжках. Ей бы, конечно, веселиться с парнями, пить в их компании, курить, дебоширить. Души таких людей, несомненно, жаждут энергичного времяпровождения. И все-таки что-то меня не отпускало, отчего-то тревога поселилась в груди, забилась под ребра и, найдя там укромное, на ее взгляд, пристанище, осталась там насовсем. Она ушла без сожалений и долгих объяснений. А я осталась, чтобы сделать доклад по биологии и реферат для Светы Котовой. Мне нужны были деньги, а ей — веселье. Тупица. Тупая Варя.