Голоса панельных домов

Утро нормальной семьи, дружной и понимающей, должно начинаться иначе. Например, с яичницы, которую готовит мама; с отца, читающего утреннюю газету или посматривающего в окно; с неспешно просыпающегося чада, разговорчивого и шумного, создающего в доме атмосферу идиллии. Мы — не та семья. Мы вообще мало походили на стандартную семейку, хотя, может, таковыми и являлись — я знала не так много людей и почти никогда не ходила в гости. Вот миновали будни, которые, пусть и были тягостными для меня, но все-таки помогали оградиться от родителей, спрятаться от своеобразного общения с ними, больше бывать за пределами квартиры, чуждой и холодной. Это было для меня удивительным, ведь раньше я с радостью променяла бы все блага человечества на возможность сидеть в своей комнате, пить зеленый чай и читать какую-нибудь известную книгу, томно посматривая в окошко. Теперь что-то изменилось. И я хорошо понимала, что именно не давало мне покоя. На днях произошел странный диалог с матерью. Отца, на удивление, не было дома, мы с мамой находились на кухне: я готовила, а она — посматривала в маленький пузатый телевизор. Ничего не предвещало беды или каких-либо перемен. Но перемены уже были неизбежны, с того самого момента, когда я купила тест на беременность. Вдруг мама строго спросила: — Ты не сказала папе? А я, сперва не поняв смысла ее слов, серьезно нахмурилась, напряглась, испугавшись, что, может быть, от моего ответа зависело ее дальнейшее настроение. — Я про тест. — С легким раздражением уточнила она. А голос у нее был скрипучий, как старая лавка, рваный, имевшего скудный лексикон, чуть осевший. Она то и дело проглатывала слова, делала недолгие паузы в предложениях и звучала, в целом, не очень приятно лично для меня. Я ей не высказывала своего недовольства — молча кивала и изредка добавляла что-то. Ей, в сущности, говорить со мной было неинтересно. И это было полностью взаимно. Да и о чем нам говорить? О трудностях работы? О несчастной бедняцкой жизни? Предвидя ее дальнейшие вопросы, я сообщила, что тайна ее продолжала оставаться таковой. В конце концов, как бы ни было сильно мое желание всех их проучить, этих гадких людей, не считавших меня за человека, но я умела ценить те секреты, которые мне доверены. Они являлись чужими, а потому и раскрывать их должна была не я. Тогда мама успокоилась и продолжила заниматься своими делами, но коротко намекнула, что, может быть, в конце этого года ей придется развестись с моим отцом и оставить меня с ним, пока мне не исполнится восемнадцать. Перспектива выбирать одного из них мне не нравилась, но мое мнение вряд ли стало бы учитываться в их «взрослых» решениях. Эти взрослые — сущие дети. Но теперь, когда выходные неминуемо наступили, я вынуждена была проводить дни в компании родителей. Разбудили меня их громогласные разговоры и, едва разлепив веки, я сумела разобрать еще голоса, посторонние, чужие. Это были друзья отца и когда я вышла из комнаты в своей пижаме, они (двое мужчин) улыбнулись мне кривозубыми ртами. Уже слегка навеселе, они почти не обращали на меня внимание и добрая половина субботы прошла таким образом: кто-то уходил, кто-то приходил, мама бегала в киоск за водкой, они орали и спорили о политике, чуть ли не драку затевали. И тогда-то я, к своему удивлению, смогла сполна насладиться одиночеством и книгой. Никаких неожиданных происшествий не намечалось, и я была почти уверена в удачном окончании дня, когда очередной ненавязчивый звонок в дверь оповестил меня и всю эту пьяную кучу о приходе нового человека. Донельзя упитый отец воскликнул, догадавшись: — Так это Васек! — но почему-то никто не ринулся в коридор, чтобы впустить гостя. Вместо этого мать крикнула: — Варька, открой дверь! Мы заняты! Неохотно поднявшись с постели, я снова оказалась в коридоре. Перегаром разило на всю квартиру; не касался этот запашок разве что моей комнаты. А заняты они были игрой в задрипанные картишки. Это меня немного разозлило, но, до этого находясь в более-менее хорошем расположении духа, я смиренно вдохнула спертый воздух и послушно проследовала до конца коридора, к входной двери. Кто-то по ту сторону был спокоен, но при этом явно торопился и не планировал уходить. И тут тяжелая дверь распахнулась, проскрипела противно, и звуки вдруг затихли, словно уши заложило. Когда я увидела в проеме неловко топтавшуюся на месте Брониславу, меня вдруг обухом по голове ударило. За дни, беспечно проведенные в стенах школы и дома, я напрочь забыла о ее предложении отправиться на местную тусовку. Теперь же я негодовала: разве не было очевидным то, что я ни за что не стала бы идти туда в качестве корма для акул? — Света, пьянка, — коротко пояснила Бронислава, разглядев, по-видимому, в моем замершем взгляде недопонимание. — А я явилась за тобой. — Зачем? — удивилась я. И вдруг вспомнила, что там, совсем неподалеку, сидела кучка из четырех едва живых тел, пьяных до ужаса. — Я знала, что ты сама не станешь отпрашиваться. Поэтому я здесь. В любой другой день я бы обрадовалась такой находчивости и уверенности Брониславы Раевской, но сегодня я могла лишь опасаться ее встречи с моими родителями. Я была уверена, что картина красных распухших рож вызвала бы в ней отвращение не только к тем людям, но и ко мне. А она, решительная до невозможности, слегка меня отодвинула и по-хозяйски вошла в квартиру. Я видела, как она поморщила нос — наверное, учуяла этот мерзкий запах. Мне стало стыдно. Этот стыд не передать словами. Это когда тебе десять лет и ты просишь пьяную маму, чтобы она не забирала тебя со школы даже несмотря на то, что тебе страшно идти поздним вечером. Еще страшнее, пожалуй, услышать насмешки от сверстников, которые увидят ее, покачивающуюся и едва двигающую губами во время разговора. — Ты че тут, свою тусу замутила? Че у вас так воняет? — спросила она, сняв обувь. Я встала так, чтобы она не видела кухню. Я хотела преградить ей путь, а когда она посмотрела на меня вопросительно, попыталась оправдаться: — У меня там не прибрано… — Да мне похуй, Елагина, ты еще мой свинарник не видела. — Весело посмеялась она. А потом случилось то, чего я боялась больше всего. Дядя Андрей, папин дружок, едва передвигал ногами, опираясь о стену, и уже начинал расстегивать ремень, пока шел в сторону туалета. Он, в своем опьяненном бреду, даже не заметил нас, зато Бронислава его — очень даже. Она замерла, выпрямившись. Я пыталась понять, какие эмоции настигли ее в тот момент, но лицо ее не выражало ничего, разве что удивление. Словно догадавшись, она немного наклонилась в мою сторону, нависла надо мной высокой тенью, а мне оставалось лишь глядеть на нее исподлобья. Она смекнула, поинтересовавшись: — Твои родители пьют? И как это, думала я, как это у нее всегда получалось угадывать правду? Я растерянно сглотнула, но горло изнутри скоблила сухость. Кивнула виновато, а Бронислава, заметив этот стыдливый жест с моей стороны, как-то автоматически, без особых намеков, схватила меня за подбородок. От этого действия у меня глаза едва не выкатились, и я чуть было не забыла о родителях, находившихся буквально за стеной. — Ты не виновата, что твои родители мудаки, ясно? — строго спросила она, а когда я нерешительно кивнула — осторожно отпустила мой подбородок и сама немного стушевалась, точно опомнилась. — Почему ты поддерживаешь меня? — спросила я, пребывая в легком недоумении от услышанного. Брониславу было трудно застать врасплох. — Потому что ты стыдишься их, это видно. Но ты не должна нести ответственность за других. Отвечай хотя бы за себя и свои поступки — не все могут справиться даже с этим. От ее слов мои ноги подкосились. Я бестолково приоткрыла губы, словно намеревалась что-то сказать, но на самом деле мне нечего было ответить. Ощутив то ли восхищение этой девушкой, то ли передозировку табачным дымом, в какой-то момент мне стало совсем дурно. Она, Бронислава, и впрямь была удивительной. А теперь, узнавая ее лучше, я всё больше сходила с ума, но категорически не желала признаваться в этом даже себе. А потом, словно по закону подлости, из уборной, уже застегивая заевшую ширинку, вышел едва стоявший на ногах мужчина. Низкорослый, обрюзглый мужчина, которому не было еще и пятидесяти, но выглядел он уже настолько плохо, что мог сойти за старика. Он не мог не заметить нас, застывших друг напротив друга, переглядывавшихся и будто мысленно о чем-то говоривших. Ничего плохого он не подумал — не до этого было его изрядно перепившему организму. Однако от громкого восклицания он не удержался и, завалившись на стену плечом, встал так, чтобы его могли слышать и мы, и родители, всё еще находившиеся в кухне: — Кто бы мог подумать, что у Варечки есть друзья? — он противно расхохотался, но, не сказав больше ни слова, растворился в пространстве. Снова коридор погрузился во тьму, прерываемую редкими голосами гостей и родителей. Я стушевалась от этих слов и, похоже, яркий румянец прилил к щекам, но если так и было, то никогда Бронислава не узнала бы об этом. Она стояла, загруженная мыслями, словно не ожидавшая чего-то подобного, словно считавшая, что мои родители — прекрасные люди. Все их таковыми считали, если пересекались с ними раз в месяц. — Вот мудила. — Сквозь плотно сжатые зубы процедила Бронислава. Я осторожно покосилась на нее и по напряженному взгляду всё поняла — она чувствовала себя неловко не меньше моего. Решившись на отчаянный поступок, я едва набрала в легкие воздух и была уже готова предложить Раевской сбежать отсюда, когда из кухни послышались шаги, а затем — появилась растерянная фигура моей матери. Среди этих жутких пьяниц, беременная от чужого мужчины, она казалась мне особенно отвратительной. Проглотив комок тошноты, подкативший к горлу, я испуганно смотрела на нее, боясь того, чего боялась всю свою жизнь — ее открывшегося рта. И если отец, будучи пьяным, неожиданно замолкал, то мама, напротив, лишь сильнее нуждалась в общении. — Здравствуйте, я Бронислава! — притворно улыбнулась гостья. — Не знаю, помните ли вы меня… — Я пьяная, а не тупая. — Оскорбилась мама. Я сразу поняла — быть беде. — С какой целью… с какой… — попыталась сказать хоть что-то, но язык ее беспомощно заплетался, разум явно уплывал, а тело не желало поддаваться контролю. — Я хотела отпросить Варю на эту ночь, — уверенно начала Бронислава, словно не было для нее теперь проблемой изъясняться человеческим языком с пьяной тушей. — Мои друзья собирают людей, будем культурно сидеть. Верну ее к утру. Мама стояла, тяжелым взглядом осматривая то меня, то Раевскую. И я прекрасно понимала, что думала она вовсе не об опасности, которая могла поджидать ее дочь поздней ночью — она не верила тому, что подобная Брониславе девушка заинтересовалась моим обществом. И я, с каждым брошенным в нашу сторону взглядом, тоже перестала верить в это. Может быть, это всё было коварным планом, где меня хотели затащить в чужую квартиру и уничтожить. И все-таки я хотела верить Брониславе, хотела верить и в то, что она никогда бы со мной так не поступила, а все ее намерения общаться — честны. Мама вздохнула. Морщинистое ее лицо выразило легкое раздражение и вместе с тем — страшное равнодушие, которое, точно лезвие коньков, прорезающих замерзший лед, скользнуло по моим чувствам. Еще недавно я была почти уверена, что всё для меня окончено, переболела этим недугом под названием «нехватка родительской любви», но оказалось, что это было самовнушением. У мамы было вялое, едва живое тело, маленькое, некогда резвое и шустрое, но теперь — балансировавшее на грани жизни и смерти. Я невольно застыла изучающим взглядом на ее животе, скрытом под тканью грязной футболки. В нем она носила человека, намеревавшегося разрушить мою жизнь. Но ей, похоже, было совсем плевать, она не боялась родить больного, уродливого ребенка — она предпочитала пить и пить по-черному. Этот еще неродившийся младенец был обречен с момента своего зачатия. Уж лучше, подумала я тогда, не родиться, чем появиться в такой семейке. В своих мыслях я, может быть, отчасти смогла предвидеть всю дальнейшую судьбу несчастного, недолюбленного ребенка. Он — если он был мальчиком — мог бы пойти не по стопам старшей сестры (да и кто вообще стал бы слушать такую жалкую, никчемную девку?), не по стопам здравого смысла. Родители — основной пример для детей, даже если очень и очень плохой. Тогда, не ведая своих чувств, стоя в полумраке длинного коридора и буравя запуганным взглядом живот своей иссохшей от алкоголя матери, я желала одного — чтобы этот ребенок умер, не родившись на свет. Чтобы не закричал, не намекнул о своем присутствии. Чтобы никогда не глотнул этот ад на земле — плавать в бессознательности лучше, чем страдать здесь. А потом мама снова посмотрела на нас сокрушительным взором. Она хотела поломать Брониславу (она ей уже начинала не нравиться), но чуть не сломалась сама под давлением нрава более сильного, вспыльчивого, решительного. Тогда я и почувствовала себя в безопасности. Это ощущение разлилось по моему телу, вызвало мелкую дрожь, мурашки, словно бы пробудило от длительного сна. Семнадцать лет биться в темноте об острые углы… — Делайте, что хотите. — Равнодушно махнула рукой мама (я даже не знала, что было хуже — ее равнодушие или остервенелая злоба) и, покачнувшись, направилась к туалету. И, будто бы дождавшись разрешения, я рванулась к своей комнате, пока Бронислава оставалась стоять в коридоре, держа в руках ботинки. Мне казалось, что в ней боролось два чувства: удивление и спокойное смирение. А когда я вышла, испугавшись, что она уже давно убежала отсюда, из этого цирка уродцев, и теперь обязательно расскажет каждому встречному о моем неблагополучном семействе, моему недоумению не было предела — она была там же, где я оставила ее. Только взгляд ее стал тяжелее, вдумчивее. И если до этого в ее темно-карих (а при таком освещении и вовсе черных) глазах плескались огоньки веселья, теперь от былой беспечности там не осталось ничего. Духота меня дурманила — я жаждала вырваться из стен этой захолустной квартиры, чтобы оказаться в точно такой же коробке, наполненной точно такими же пьяными людьми, но уже моими сверстниками. Мы выбрались наружу, освободились из вязкой слизи, разорвали паутину, душившую меня все семнадцать лет. И как будто появилось чувство, что что-то изменилось, что-то произошло. Одно я знала наверняка — по возвращении домой меня снова изобьют за своевольность. Холод преддекабрьской погоды хорошенько ударил в лицо и тем самым вернул в реальность, которую я так неистово ненавидела. Бронислава вышла за мной, но неторопливо, как будто опасалась, что кто-то либо пойдет за нами, либо я, ведомая эмоциями, буду порываться назад. Но этому не бывать. — Я думала, что твои родители — классные ребята. — Сказала она, когда мы завернули за угол и миновали многоэтажный серый дом. Каменный, дряхлый, многоквартирный муравейник для бедной, ненужной части населения. И я, и даже Бронислава, мы обе являлись звеном в этой бестолковой цепи, которой не было конца. Мои волосы летали в стороны, куртка была распахнута, шарф норовил свеситься в лужу, а щеки уже пылали от неизвестных никогда прежде чувств. Это был мой собственный шаг в борьбе с родителями! Я даже восхищалась собой немного. Вкус маленькой победы приятной болью отдавался в мышцах, словно война была физической, а не моральной. Тяжело вдохнув рассеянный воздух полной грудью, я с грустью сказала: — Они умеют показаться нормальными, если общаешься с ними недолго. Сопровождаемые звуками разъяренного сибирского ветра, мы в гробовом молчании настигли остановку, а затем и загрузились в маршрутку, словно в консервную банку. Мне даже показалось — может быть, лишь показалось? — что из-за моего присутствия рядом с Брониславой, некоторые пассажиры странно на нее поглядывали. Я понимала причину и знала, что, вероятнее всего, мое общество было им неприятно, мое лицо — отвратительно. И тогда я прошла в самый конец салона и попыталась там спрятаться за теплым шарфом. Снова приступ омерзения надевал на меня тяжелые оковы. Я смотрела на Раевскую, которая помогала кривой старухе втащить в маршрутку неповоротливую тележку, и решительно не понимала, как так могло получиться, что она гналась за общением со мной. Может быть — может быть! — это всё было частью ее плана. Обнаружив меня, скованную и зажатую, в конце салона, Бронислава твердой походкой, держась за поручни, проследовала туда же. Взгляд ее почему-то выражал явное недоумение. А потом она спросила, нахмурив брови: — Что ты делаешь? — и бегло прошлась по моему внешнему виду. Не совсем понимая ее, я удивилась: — В каком смысле? — Почему ты прячешься в шарф, как будто за тобой следят? — Потому что… — прохрипела я своим жалобным голоском. И настолько он был противным, что я почти подготовилась к отвращению, которое могло проскользнуть на очаровательном лице Брониславы, но она лишь устало вскинула бровь. — Знаешь что? — серьезно начала она. Я напряглась, готовая ко всему. — Я думаю, что эта туса пойдет тебе на пользу. — С трудом верится, — едва слышно прошептала я, чтобы Бронислава никоим образом не услышала моих слов — только ее неопределенных взглядов мне не хватало для полной картины. Чуть громче я сообщила: — Я готова провести эту ночь интересно. — Радует твой настрой, конечно, — хмыкнула Раевская, подвергнув все мои уверенные слова сомнениям. — Но главное, чтобы ты его на хате не растеряла. — А людей много будет? — испуганно спросила я и, почувствовав, как глаза начали расширяться, стыдливо опустила взгляд. — Достаточно, чтобы ты забилась в уголок, мышонок.

***

Она действительно так меня назвала? Оставшийся путь вновь был обречен на молчание. Мне не хотелось лезть со своими расспросами, да и Брониславе, судя по всему, нужно было передохнуть от этих разговоров, ждавших нас буквально за углом. Вот перед нами возник девятиэтажный дом из грязного кирпича. Вот подъезд встретил нас плевками на бетонном полу и ошметками семечек у мусоропровода. Вот старый лифт протарахтел и остановился, распахнув свои железные двери. Он впустил нас и, тяжело загромыхав, не без труда взмыл вверх. Узкий лифт освещался легкой желтизной. Зеркало за моей спиной было расписано по краям глупыми надписями и оскорблениями. В этой тишине я едва могла различить дыхание Брониславы. Здесь ли она была? Где-то в углу, похоже. И в какой-то момент мне подумалось — а не померещилось ли мне ее присутствие? — и тогда я незаметно повернула голову, сделав вид, что рассматриваю выжженные кнопки, но на самом деле косила взгляд на Брониславу. Желтый свет придал ей лишь больше шарма. Тень подчеркнула острую скулу и сделала вид более грозным, суровым, подходившим под эти реалии. — Давай договоримся сразу, — неплохо поставленный, твердый, словно железо, голос девушки разорвал тишину. — Если вдруг тебе что-то не понравится, то ты сообщишь об этом мне, а не станешь убегать, окей? Я согласно закивала, хотя мысли мои плавали где-то в другом, каком-то параллельном измерении. Находясь в прострации, я не сразу смогла рассмотреть открывшуюся картину: мы стояли в теплом коридоре, всё еще одетые, а Бронислава уже развеселеньким голоском общалась с какой-то девчонкой. — Ты же говорила, что это вечеринка Светы. — Шепнула я, дернув свою спутницу за рукав куртки. Бронислава согласно кивнула: — Ну да. Только Котова где-то там, мы ей нахер не сдались. — А почему она вообще нас позвала? — спросила я, стягивая с себя верхнюю одежду и попутно осматриваясь по сторонам. Бронислава промолчала. Ей было уже не до меня. Проследив за ее сосредоточенным взором, я обнаружила в толпе парнишку, за которым Бронислава так внимательно наблюдала. Мне даже показалось, будто челюсть ее злобно клацнула, задвигалась, а тело и вовсе напряглось, вросло в пол. — Мышонок, ты долго? — спросила она, не обернувшись, будто опасалась, что цель ее наблюдения могла пропасть. — Я хочу подойти кое к кому, но не хочу оставлять тебя. Поэтому ты идешь со мной. Ее решительность была такой непоколебимой, что едва ли под напором ее взгляда и голоса я смела возмущаться. Я робко кивнула, быстренько затолкала все свои вещички по местам и побежала вслед за длинноногой девушкой. Я шла за ней, она — за парнем. А парень тот стоял и смеялся с другими ребятами, в руках его была открытая бутылка пива, свободная ладонь покоилась в кармане спортивных штанов, а во рту торчала сигарета, которую он даже не курил. А кепка, козырьком надвинутая на затылок, придавала ему вид уверенного, небрежного человека. — Дроздов, ты че тут забыл? — с ходу напала на него Бронислава. Я наблюдала за ними словно исподтишка. Словно со стороны, словно должна была не свою жизнь проживать, а смотреть за чужой. Теплота ударила в голову, смешанные фейерверки запахов дурманили с порога. Этот самый Дроздов обернулся на голос Раевской. Они были одного роста, оба долговязые, оба с наглыми взглядами. Парень улыбнулся самой расслабленной улыбкой, которая только могла появиться на его лице в этой вонючей квартирке. Она назвала меня мышонком, она назвала меня мышонком… Принимая участие в жестокой борьбе с собой, я старательно качнула головой и начала осматриваться. Людей было не так много, как ожидалось — человек пятнадцать вместе с нами. — А где я должен быть, красотка? — неопределенно хмыкнул парень. Его грубый голос странной паникой отозвался во мне. Насмешливый, жестокий, суровый, словно минусовая погода зимой. — Ты знаешь других людей, которые устраивают вписки на халяву? — Фу, блять, это не вписка, извращенец, — сморщилась Бронислава. Стоя поодаль, но ближе к ней, чем к кому-либо еще, я могла лицезреть множество эмоций на ее лице. — Как угодно, — недовольно процедил всё еще улыбавшийся парень. И вдруг его взгляд с любопытством застыл на мне. Он обратился к Раевской: — А это кто? И его вопрос был мне неприятен. Прозвучал он так, будто я была домашним питомцем, а не человеком, стоявшим рядом и способным отвечать за себя. Сразу в голове сформировалась неприязнь к этому бестактному юноше, сразу стали появляться догадки о том, кем он являлся для Брониславы. Парнем? Это вряд ли. И подумала я так вовсе не из-за того, что мне хотелось бы, чтобы у нее совсем не было парня. Дело было в том, что этот Дроздов — не лучший вариант для доброй, открытой Брониславы Раевской, которая относилась ко мне с удивительной теплотой и пониманием… — Моя подруга, — равнодушно пожала плечами она. От ее слов я обомлела, на теле стали медленно собираться мурашки. Удивлению моему не было предела. Я глупо хлопала ресницами и смотрела то на ухмыльнувшегося парня, то на Брониславу, лицо которой по-прежнему выражало лишь безразличие. И тут мысли забегали в голове, как тараканы в ванной, когда включается свет. Сказала ли она это искренне или только с целью отвязаться от него? — И давно у тебя начали появляться подруги, красотка? — весело хмыкнул парень. Меня теперь их разговор совсем перестал занимать. Мысли сбились в кучку, стали лихорадить и меня замутило. Неужели, подумала я тогда, испугавшись своих ощущений, неужели так пагубно, так болезненно на меня повлияло два слова, вырвавшихся из уст на удивление молчаливой Брониславы? И я вдруг подумала, что прямо сейчас провалюсь в этот мрак, в бездну, откуда нет выхода, но тут рука моей спутницы коснулась моего локтя. Что-то сказав тому парню, она поспешно увела меня в сторону. Какое-то противное чувство крепко засело у меня в груди; я бегала взглядом по обезличенным лицам и пыталась понять, какой такой порыв побуждал меня к решительным действиям. Опьяненная мерзкими запахами и спертым воздухом, я хотела услышать от Брониславы одно — кем ей являлся этот наглый парень и почему он смотрел на нее с таким интересом. И все-таки природная скромность не позволяла быть столь же бестактной, как и все остальные. Бестактность нынче не считалась чем-то зазорным — это я поняла уже давно. Вот чужая рука меня отпустила. Бронислава была задумчива. Она завела меня в кухню, где было совсем пусто. Из гостиной же лилась глупая попсовая музыка. Я знала — это всё не мое. Но, глядя на рассеянный взгляд Раевской, почему-то убедилась и в том, что она тоже не являлась завсегдатаем подобных мест. Но что тогда привело ее сюда? Она назвала меня своей подругой… — Прости меня за этого болвана, — виновато протянула Бронислава, но легкая улыбочка на ее лице заставила меня немного расслабиться. — Его зовут Тема и он редкостный козел. Я и не думала, что он будет здесь. «Он твой друг или..?» — вертелось у меня на языке, однако задать вопрос я так и не решилась. Это казалось мне вопиющим хамством — лезть не в свое дело и говорить с напором, как будто все мне должны. Поэтому я только неловко улыбнулась (или оскалилась) и, миновав стол, заставленный двумя ящиками пива, прошла к окну. Город за заляпанным стеклом жил своей жизнью. Соседние окна были наполнены блеском чужих судеб, фонари жалобно перемигивались. Стоя так, напротив окна, наблюдая за изредка проходившими людьми, я вдруг подумала о своих родителях. А не переживают ли они? Не беспокоятся ли? Это, конечно, было очень маловероятно и все-таки мне хотелось верить. Ведь нет в этом мире ничего абсолютного: ни добра, ни зла, ни жизни, ни даже смерти. А вот они были как будто преисполнены ненавистью ко мне и это не могло не пугать. Провалившись в дебри своих мыслей, я не сразу вспомнила о Брониславе — лишь тогда, когда она остановилась сбоку от меня, устремив взгляд туда же, на улицу. Мне даже показалось, что она разделяла со мной это чувство безвыходного одиночества в толпе, что ей тоже была знакома пустота и зияющая где-то поперек груди дыра. А затем я повернула голову в ее сторону. И пока она глядела в окно, я смотрела только на нее. Выразительная, яркая, пусть и такая печальная. Я всё удивлялась — как так вышло, что такая девушка захотела провести со мной время? Неужто не было у нее друзей? — Знаешь, что я прочитала на днях? — раздался вдруг тихий голос Брониславы, непривычно ломкий, шаткий, словно бы она и сама не знала, стоит ли начинать разговор, разрезать тишину и вторгаться в мысли. И если бы я могла, я бы крикнула ей, что да, стоит еще как. Я посмотрела на нее, легко улыбавшуюся, спокойную, и при желтом освещении кухни она казалась еще прекраснее, еще идеальнее, чем когда-либо до этого. Ее матовая кожа отражала грубый уличный свет. Мне хотелось, очень хотелось коснуться пальцами ее лица и понять, такое ли оно нежное, каким я его представляла. — «Портрет Дориана Грея». — Сказала она, посмотрев на меня в ответ. — И как? — Такой пафос надо еще поискать! — рассмеялась она так чисто и звонко, что я невольно улыбнулась, широко-широко, как давно уже не улыбалась. — Ложь и провокация! — воскликнула я, решительно готовая к отражению всех нападок. — Оскар Уайльд — гений! Там такой слог, такие мысли! А герои? — Именно ради такой реакции я прочитала роман, — сказала вдруг Бронислава. И взгляды наши, всё еще смеющиеся, остановились друг на друге. В ее глазах, в ее прекрасных темно-карих глазах плескались веселые огоньки, а в моих, наверное, отражалась лишь печаль, которую я испытывала почти всегда и почти везде. Я не могла, не могла понять, почему Бронислава Раевская уделяла мне столько своего драгоценного времени, если могла тратить его на другие забавы. Чего ради? Зачем? Самостоятельно найти ответ я была уже не в силах. Когда мне хотелось что-то сказать; когда взгляд Брониславы загорелся ярче и она словно бы уже ждала моих слов; когда мы обе были готовы к какому-либо разговору… В кухню просочилась мелодия. Хотя на самом деле она всегда была рядом, просто до этого мы ею пренебрегали, мы ее отвергали и благополучно игнорировали. И тогда Раевская опустила взгляд, будто задумавшись, испугавшись чего-то неведомого моему уму, и легкая улыбочка снова заиграла на ее губах. — Ты знаешь, — сказала она, кивнув своим мыслям, но уже не поднимая взора, — я, наверное, пойду, выпью немного. Ты не пьешь, а мне это жизненно необходимо. — Мне пойти с тобой? — спросила я опасливо. И опасения мои подтвердились. Бронислава рассеянно качнула головой и попятилась к выходу, сдерживая на моем лице изменившийся взгляд. — Я сама. Ты можешь посидеть тут или… — Я посижу. И тут же, более не задерживаясь, Бронислава молнией выскочила из кухни. Снова к моим щекам припал жар. Дело было теперь не в духоте — в Раевской. На самом деле, проблема всегда была в ней. С того момента, когда мне исполнилось пятнадцать и я вдруг пришла к страшному, почти смертельному для меня осознанию, что никогда не смогу выйти замуж, жить полной жизнью. Всегда была дефектной и всегда ей буду — это не подвергалось сомнениям. Разве так бывает, ах, разве так должно быть… Ведомая желанием найти укромную уборную, где смогла бы спрятаться от всего мира, я осторожно выскользнула в гостиную и, прижавшись к стене, незаметно доползла до коридора, где никого не было. Не так уж много людей тут было, а шуму от них — как от комаров, слетевшихся на одного человека знойным летом. Комнат в этой неестественно огромной квартире (или, может быть, так мне показалось из-за толпы) было две-три, но я, как и всегда, умудрилась заблудиться в трех соснах. Медленно шагая по коридору, чтобы не издавать лишних звуков, я плелась вдоль стеночки, держась за нее, так как свет был выключен, и я лишь слепо шла, доверившись интуиции. Дойдя до двери, я осторожно припала к ней ухом — прислушалась к звукам, исходившим оттуда. Но звуков не было, и именно поэтому я, наверное, облегченно выдохнула, уверенно решив, что это необходимая мне ванная. Я осторожно прокрутила ручку — никто по ту сторону двери не заорал на меня с пеной у рта. Когда же мрак коридора сменился чуть освещенными внутренностями миленькой комнатки, заставленной всяким барахлом, я испуганно выпучила глаза, не смея пошевелиться. Прямо перед моими глазами Света Котова сидела на коленях какого-то парня; они целовались; они раздевались, но, к моему счастью, не успели сделать все свои дела, которыми намеревались заняться. Вдруг парень, лицом сидевший к двери, обратил на меня внимание. Его ленивый, уставший и подвыпивший взгляд расслабленно глядел в мою сторону, а затем он шепотом что-то сказал Свете, после чего она обернулась и, взвизгнув, дала понять, насколько нежелателен был мой визит. Я мгновенно среагировала на ее вскрик — захлопнула дверь и покраснела, как помидор. И мне уже хотелось слинять отсюда куда подальше, даже в туалет я идти передумала, чтобы избежать подобных конфузов, но тут дверь, закрывшаяся секундой ранее, открылась и в коридор вышла растрепанная, раскрасневшаяся Света с легкой полуулыбкой. Испугавшись, что она захочет снова на меня напасть, как делала это все школьные годы, я попятилась назад и, упершись спиной в стену, стала оправдываться: — Я… я ничего не видела! Я вообще ошиблась дверью, я… — Елагина, харе елозить, — засмеялась вдруг Света, но сделала это так спокойно, что я невольно расслабилась, всё еще упираясь лопатками с жесткую поверхность стены. — Я даже не против, что ты здесь. А еще будет круто, если это останется между нами. Не хочу, чтобы кто-то знал о нас с Владом… — Ты боишься, что кто-то узнает? — недоверчиво фыркнула я, вдруг набравшись смелости. — Мне кажется, что тебя любой примут. Придется принять. Света смотрела на меня взглядом выжидающим. Ее темные глаза были пугающими даже в кромешной тьме, хоть я и не могла видеть их так же отчетливо, как в школе. Я вдруг стала смотреть по сторонам, понадеявшись на Брониславу, которая жила по принципу внезапного появления, но ею здесь и не пахло. — Знаешь в чем вся хуйня? — спросила Света и, пошарив по карманам своим домашних штанов, вынула оттуда пачку сигарет. — Влад младше меня на год, еще и ниже на полголовы. А еще его родители ездят на работу на автобусе, в то время как мой отец — на тойоте. — И что? — удивилась я. — Какая разница? — Ну вот видишь, это для тебя никакой разницы нет, а для них — есть. Люди разных классов считай. Понты. — Так ты такая же, — шепнула я случайно, понадеявшись на плохую слышимость, но, судя по сверкнувшим глазам Котовой, можно было понять, что она всё прекрасно слышала. — В смысле, понты там у тебя вечные. До меня докапываешься… Общение с Брониславой не шло мне на пользу — набираясь от нее этой несказанной наглости, я борзела буквально на глазах. Вряд ли это было для меня положительно. — Слушай, — заправив за ухо прокрашенную дешевой рыжей краской прядь волос, Света посмотрела мне в глаза, и я впервые не увидела в ее взоре ненависти или раздражения. Это, думала я тогда, связано с ее опьянением, — наверное, от меня это странно слышать, но я такая тупая пизда, ты себе не представляешь… «Представляю, еще как представляю», — проскользнула в голове мысль, но я решила, что ей лучше остаться там же, где она родилась. — У меня тут такой странный переворот случился, — сказала она, мягко улыбнувшись. Эту улыбку я знала хорошо — улыбка человека, окрыленного мечтой. — Я с Владом буквально два месяца общаюсь, но уже по уши в него влюбилась. И мне сейчас настолько похуй на всё остальное, что я даже с тобой пизжу о жизни (она невесело рассмеялась). Казалось бы, да? Я ж тебя ненавидела за твою эту фриковость. И Броньку ненавидела, но она меня больше злила, а ты именно напрягаешь. Короче, я пытаюсь сказать, что мне не хочется больше тратить время на всякую херню. Предлагаю что-то вроде перемирия. «Да пошла ты со своим перемирием». — Знаешь, — сказала я, немного поразмыслив, — я тебя прощаю. Потому что я не вижу смысла нести в себе эту злобу, она мне не нужна. Я готова отпустить эти годы унижений, но я хочу быть уверена, что ты больше не будешь лезть ко мне… — и вдруг, нервно сглотнув, добавила: — И к Брониславе… — Только если эта коза не будет лезть ко мне, — засмеялась Света. — Так приятно пообщаться с кем-то, пусть и с бывшим врагом. — А подруги твои где? — поинтересовалась я ради приличия. Меня же, надо заметить, полностью и всецело напрягал сюр этого разговора. — Разве они мне подруги? Подруги — это те, кому ты доверяешь. Им я не доверяю. Они так, поддакивают, ублажают мои хотелки, а после окончания школы пойдут нахуй. Суки. Влад — другое дело. Мне даже кажется, что у нас всё серьезно. Хотя раньше я никогда не говорила столько о парнях, — Света виновато заулыбалась. — Я думаю, что это — важный этап взросления. — Да, наверное, — с умным видом протянула Света и, казалось, даже задумалась. Она стояла, прикуривая в коридоре собственной квартиры, а я была напротив нее, всё еще немного скованная телом, но свободная речью. — Это даже немного хуевенько. Типа знаешь, раньше хоть какое-то веселье. Сейчас мы тупо работать начнем, как бульдозеры. И всё ради чего? — Зато у тебя есть Влад, — криво улыбнулась я, попытавшись поддержать эту косую, неуклюжую беседу пьяненькой гадюки и отвратительно трезвой, трусливой овечки. — Слушай, ты прости, но мне нужно найти… — Да-да, понятно всё с вами, — сказала девушка и икнула. — Она тут недавно так из-за тебя запереживала, я прям охренела. Чтоб наша Бронька, да испугалась — ну это пиздец. Я в душе не ебу, чем вы там занимаетесь вдвоем, но это даже интересно. — Ничем мы не занимаемся! — воскликнула я, вознамерившись заверить ее в своей невиновности, однако последовал обратный эффект — ухмыльнувшись и бросив многозначительный взгляд в мою сторону, Света скрылась в комнате, где ее ждал Влад, а предварительно затушила сигарету о комод. Едва она ушла, как тревожная скованность тут же меня отпустила. И все-таки, что бы она ни говорила, я не могла верить ее словам наверняка. Сегодня она была пьяна, сегодня она раскаивалась, а завтра могла избить меня за углом. Забыв о желании найти укромное местечко, где никто не мог бы ко мне пристать, я неспешно пошлепала обратно, но уже не держалась за стену и не избегала бушующей толпы.

***

Вкус пива был мне неприятен примерно в такой же степени, в какой и вся эта бравая компания. Они не общались (по крайней мере, ни разу за несколько часов одиночества я не заметила укромно сидящих ребят, которые говорили бы о чем-то интересном). Казалось, даже интересов общих у них не было и едва ли они знали друг друга — просто случайные собутыльники. Эта картина разрозненных людей, находившихся в шумной толпе, но пребывавших в глубоком отчуждении, нагнала на меня тоску. И эта тоска призвала во мне неизведанное прежде желание напиться до чертиков. И я почти исполнила эту нелепую прихоть, но после первого же смелого глотка из бутылки подавилась, слезы крупными каплями заструились по щекам, а горло зажгло, словно заблудшего путника — нещадное солнце пустыни. Тогда я и поняла, что даже здесь, среди таких же одиноких и печальных лиц, скрывавшихся за счастливыми восковыми улыбками, я, в сущности, была одна. Даже здесь, в этой однородной толпе, я не могла отыскать того, кто мог бы зацепить мой неискушенный взгляд. Была тут одна такая — Брониславой Раевской ее звали. Какое же причудливое, немного глупое имя, под стать подходившее своей обладательнице, словно для нее придуманное. Шикарная, высокая, уверенная в себе, она резвилась среди знакомых ей людей и каждую секунду обращалась к кому-то новому. Запас тем для непринужденных ночных разговоров не иссякал. А я сидела, отвернувшись ото всех, и теперь не имела никакого желания следить даже за этой неугомонной особой. Одно лишь окно служило моим проводником в другие реальности. Парадокс был мной замечен. Посмотришь в окно — там что-то волшебное, непостижимое. Выйдешь же туда, куда оно ведет — окажешься на унылой, серой, печальной улице, совершенно обыденной и ничем непримечательной. У меня были какие-то проблемы, о которых я почему-то не догадывалась (или не желала догадываться). Навязчивый внутренний голос говорил об одном — он желал, чтобы я вымыла посуду, кучкой скопившуюся в грязной раковине. Я бы никогда в здравом уме не стала этого делать, но тут меня словно по голове огрели чем-то тяжелым. Грубый голос отца восклицал, будто был рядом, но при этом — далеко, где-то под водой: — Варька, лентяйка, от матери пизды получишь, если посуду не помоешь! И мгновенно он затих, пропал, но набатом продолжал звучать в голове. Следуя импульсивному, навязчивому желанию своего внутреннего голоса, я встала и, игнорируя звуки, шедшие из гостиной, включила холодную воду, которая крупной струей забилась о железо. Я стояла, намыливала одну тарелку, облитую жиром, и смотрела куда-то в сторону, в стену. Темный гарнитур ничуть не успокаивал и даже напротив — внушал легкую панику, отбивавшуюся в висках. — Ты… моешь посуду в гостях?.. — нерешительный голос изрядно подвыпившей Брониславы вытащил меня из глубины собственного разума, тряхнул хорошенько и бросил на растерзание этой реальности. — Елагина, ты чудачка. — Я… мне просто… скучно стало… — ответила я, обернувшись. Она стояла, плечом опершись о дверной косяк. Где-то за ее спиной гудели голоса, но я была так поглощена этим пристальным взглядом темных глаз, словно зазывающих во мрак, в бездну, что совсем перестала улавливать хоть что-то. Были ли мы здесь, на вечеринке Светы Котовой? Физически — да, вполне. Но мысленно… — Ты пьяна, — констатировала я, прищурившись. Девушка неловко улыбнулась и, крепко сжимая пальцами горлышко стеклянной бутылки пива, шаткой походкой проследовала до подоконника. — Только не садись на подоконник. — А с каких это пор ты за меня печешься? — спросила каким-то рассеянным тоном Бронислава. Она пыталась забраться на подоконник и усесться на нем, всё еще не выпуская из рук заветную бутылку. Она посмотрела на меня и в этот же момент я с легким отвращением поморщилась. Она спросила: — У тебя какие-то траблы? — Не поняла. — Ну ты типа не любишь пьяных, потому что твои родители те еще пидоры, которые творят хуйню, когда напиваются… — Да, именно траблы. — Если тебя смущает мое присутствие, — на последнем слове она сделала выразительный акцент и даже иронично хмыкнула, — то я могу свалить в ебеня, чтобы не мешаться. — Нет. — Сказала я решительно. — Твое пьянство меня почти не смущает. Единственное, чего я опасаюсь — как бы ты не выпала в окно. В ответ на мои слова Бронислава заинтересованно обернулась, как будто и не замечала до этого, что окно настежь открыто и оттуда дул сильный сибирский ветер. Смешно сморщив свой очаровательный носик, она снова вперила внимательный, любопытный взгляд в меня. И несмотря на то, что она частенько одаривала людей такими зрительными атаками, мне всё еще сложно было привыкнуть к нашему «общению». — Я уже говорила о том, что ты чудачка? — спросила моя собеседница, одна нога которой бесстыдно покачивалась в воздухе, а другая — чуть ли не свешивалась из окна. — Сегодня — да. — Пожала плечами я и почему-то вернулась к раковине, по-прежнему заполненной грязной посудой. Я вдруг подумала о том, что если бы мой отец или мать увидели такой ужас, то непременно начали бы нападать на меня, унижать, уничтожать. И мысли эти так прочно закрепились в моей голове, что я уже не могла от них отделаться, они вползали в меня в самый неожиданный момент и мелкими крошками забивались в каждую клеточку. «Ребенок, у нее будет ребенок от другого человека», — подумала я, а затем страшная мысль с сожалением просочилась в мозг: — «Отец убьет ее. Убьет ее и этого нерожденного великомученика». И все-таки мало что поменялось бы, если бы мать все-таки решилась уйти восвояси, оставив меня на попечение престарелого придурка, находящегося в глубоком кризисе личности (все последние двадцать лет он только там и пребывал). Может быть, отец рано или поздно выбросил бы меня на улицу, потому что его белая горячка потихоньку сводила с ума. — О чем ты думаешь? Я обернулась. Горящие глаза смотрели на меня с небывалым интересом. Жадно впитывая все мои эмоции, Бронислава — и в этом не было сомнений — пыталась распознать что-то на моем застывшем лице. — Лучше бы думала о чем-то более стоящем. — С грустью проронила я. Бронислава закусила губу и застыла в таком положении, вся взъерошенная, на некоторое время. Ее хитрые глазки бегали по кухне, но неизбежно останавливались на мне, словно в тупик врезались. Она посмотрела на меня своим открытым взглядом и спросила: — Например, обо мне? Ее вопрос изумил меня, застал врасплох и заставил сердце в груди затрепетать от нетерпения, взмолиться о пощаде, но Бронислава была самым жестоким палачом из существовавших когда-либо — она наотрез отказывалась рубить мою голову и вместо этого отрезала от нее по маленькому кусочку. Жар прильнул не только к щекам, но и скользко прилип ко всему телу. Это была пытка, достойная отдельного места в списке страшных мук. — Я понимаю, вы, заучки, всегда себя так ведете, — кивнула она понимающе и будто бы даже соображала, но язык ее нещадно заплетался. — Ты такая правильная. Ну типа… никогда бы не заметила очевидного… — Чего такого я не замечаю? — спросила я, напрягшись. И все-таки я неспешно приближалась к столу, стоявшему напротив окна, и во время нашего разговора сдерживала напряженный зрительный контакт, не позволяя девушке отвернуться куда-нибудь в более интересную сторону. И вдруг негромкий всхлип послышался среди шумевшего за окном ветра и громыхавшей где-то на фоне музыки. — Меня… — нервно дернув плечами, многозначительно ответила Бронислава. Сердце мое пропустило удар, еще и еще, пока я, извиваясь в страшных конвульсиях, была его марионеткой, поддавалась ему так, как оно того желало. Ведомая преувеличенными чувствами, я уже не могла соображать. И всё же мне пришлось взять себя в руки, чтобы не натворить лишнего. Я замерла, рукой зацепившись за угол стола. Нас отделяло буквально пять шагов и несчастный подоконник, на котором вальяжно восседала Бронислава. То, что она говорила — шутка? Крепко стиснув зубы, я превозмогала эмоции, захлестнувшие меня волной сразу в тот миг, когда Раевская открыла свой поганый рот. — Знаешь, а ведь эта штучка, — она потрясла полупустой бутылкой в воздухе, — является отличным способом повеселиться. — Я предпочитаю находиться в здравом рассудке. — Сказала я, тряхнув короткими волосами. Я сидела на стуле и, чуть покачиваясь на нем, смотрела прямо на Брониславу, развалившуюся на подоконнике. Ее глаза, ее пьяные, затуманенные глупыми мыслями глаза бегали по кухне, жадно искали цель, за которую можно было бы зацепиться, но, не находя ее, неизменно возвращались ко мне, к моему сосредоточенному лицу, к моему немного напряженному взгляду. — И откуда в тебе столько занудства? — спросила Раевская, нахмурившись и даже немного подобравшись. — Ты же семнадцатилетняя пиздючка, а как бабка себя ведешь! Мелкая дрожь прошла где-то внутри моего напряженного тела. Тут-то было уже невозможно удержать все эмоции, копившиеся долгие годы, наслаивавшиеся друг на друга. Словно пробка, вылетающая из шампанского, из меня единой и связной речью посыпалась ругань на повышенных тонах (чего не ожидала ни я, ни Бронислава): — Да оглянись же ты! — прикрикнула я, норовя перекричать посторонние шумы, но голос мой, начавший так бодро, провалился. — Что я здесь забыла? А ты? Мы сидим в компании людей, которые готовы были растерзать нас еще вчера! И что? Бухаем как свиньи? Уподобляемся тем, кто находит решение проблем на дне стакана? Но знаешь, в чем дело? Утром ты проснешься и тебе будет плохо. А проблемы твои будут с тобой несмотря ни на что, пока ты, наконец, не возьмешься за свою бестолковую голову! На самом деле, выхода не было ни у меня, ни у Раевской. Обе мы медленно тонули, а куда, почему и что с этим делать — пока не понимали. Вспыхнув до кончиков ушей, девушка решительно воскликнула, не найдя в своем опьяненном сознании других слов: — А, бестолковую, значит? Вот как? От тяжести собственных мыслей, которые вдруг надавили на плечи с новой силой, я вся сжалась и окончательно растеряла прежний запал. Теперь хотелось одного — отдыха. — Лучше проспись, — посоветовала я, взглянув на насупившуюся и явно обиженную Брониславу. — Я как-нибудь сама доберусь до дома. А говорить нам больше не стоит… Раевскую же такой расклад явно не устраивал. Этот безмолвный протест она выказала всяческими выкрутасами: то нос морщила, то высовывала руку в окно, то часто моргала. А затем вдруг сказала с непривычной язвительностью, какой я не наблюдала в ней ни разу за всё время нашего общения: — Ну почему же? Может, куда интереснее обсуждать романчики, написанные такими же пьяницами? Ты слишком любишь занудство. — А ты слишком оправдываешь образ жизни маргиналов. — Нашлась с каким-то глупым ответом я, хотя спорить уже не было ни сил, ни желания. — Ну и пусть! — Заплетающимся языком проговорила Бронислава. Она сидела, повернув голову к окну, следила без интереса за соседними окнами точно такой же унылой многоэтажки, но всё еще была пьяна. — А ты зачем вообще поехала, если не хотела? — Из-за тебя… Она удивилась. Мгновенно обернулась, брови ее изящно приподнялись. — Из-за меня? Интересненько. Что-то побуждало меня быть откровенной с ней. Во многом, как я считала тогда, этому способствовало ее неосознанное состояние, ведь наутро она могла обо всем забыть, всё вернулось бы на свои места, и мы продолжили бы игнорировать друг друга в школе, изредка перебрасываться косыми фразочками и молчать, молчать, молчать. — Это глупо, — выдохнула я, расслабленно откинувшись на спинку стула. Во всяком случае, я была уверена, что Бронислава ничего не осознавала сейчас. — Я и правда думала, что в тебе есть что-то необычное. Но, похоже, я видела лишь то, что хотела видеть. Правильно говорят: не создай себе кумира… Легкий свет бледной лампочки едва доходил до ее лица. Причудливые тени опадали на Брониславу так, что, как бы странно это ни было, при таком освещении она еще больше сводила меня с ума. Я знала, что это — плохо. Что так — нельзя. Так быть не должно. И об этом мне изо дня в день твердили везде: по телевидению, просто прохожие, знакомые, родственники. Я была почти неправильной, почти мерзкой. А Бронислава всё сидела, задумчиво прикусив тонкую губу, и взгляд ее неотрывно глядел в одну точку — стену напротив. Была вероятность, что здесь же она могла бы меня избить. Была вероятность, что завтра она, очнувшись от оков алкогольного опьянения, могла раскрыть мою тайну всем. Ее реакция на мои слова могла быть самой разной. Вдруг ветер из распахнутого окна дунул с такой силой, что я едва заметно поежилась. А может, подумала я, спрятав ладони за длинными рукавами вязаного свитера, может и не в ветре было дело… Мне показалось, что Бронислава тоже почувствовала эту перемену. Она струной выпрямилась и тут же снова поникла, ссутулившись — ее состояние было не из лучших. Она посмотрела на меня таким чистейшим взглядом, что я на мгновение решила, будто не пила она вовсе, лишь притворялась, играла роль глупенькой дурочки. И руки у нее немного тряслись. Я испугалась этого. Теперь в ее трясущихся руках была моя дальнейшая судьба — и ею она могла играться так, как сама бы того захотела. — Завтра я уже ничего не вспомню, — сказала она, сдвинувшись к самому краю подоконника. — Вот в чем вся херня — я тут тоже не просто так, не бесплатный алкоголь сосать пришла, хоть по мне и не скажешь. Мне походу хотелось что-то доказать типа… Ну, ты меня как бы того, оскорбила. Ты слишком высокого мнения о себе и низкого — о других. Я считаю, что это неправильно. Мы все ходим под одним небом, мы типа равны друг перед другом, понимаешь? Нет лучших, есть просто хуевые люди. Короче, я не соображаю, че несу, у меня в башке всё мутно, пиздец. Я тут поняла, что ты меня околдовала, блин, своими этими заумными рассуждениями. Я никогда не думала, что такое со мной может случиться. Случилось, прикинь. И прежде, чем я что-либо сумела сообразить, переварить или сказать в ответ, Бронислава попыталась усесться поудобнее, заерзала, а в итоге соскользнула с подоконника и плавно, но коряво, осела на пол, прижавшись спиной к батарее. А я испугалась за нее так сильно, сердце вдруг совершило кульбит, так тревожно стало на душе, паника забегала где-то внутри, я подскочила к ней, упала на колени и встревоженно спросила: — Ты в порядке? Ее темные глаза казались при таком освещении еще более темными и вместе с тем — до ужаса таинственными. Она смотрела на меня, широко распахнув веки, и взгляд ее был таким осознанно-удивленным, что мне самой стало не по себе. А я смотрела на нее в ответ, задержав дыхание и напрягшись всем телом. Это было то странное мгновение, которое я (как и она, наверное), никогда не смогла бы описать словами. Разомкнув обветренные губы и всё еще глядя на меня с изумлением, Бронислава вдруг хрипло прошептала: — Варя… — Броня… — сказала я, но тут же зашлась в фальшивом кашле. — Прости, наверное, не очень уважительно так без спроса сокращать твое имя, но я… — залепетала я растерянно. Девушка в ответ лишь качнула головой. И снова ее сосредоточенный взгляд замер на моем лице, а я вдруг позабыла о том, что еще несколькими часами ранее готова была завернуть голову в мусорный пакет, лишь бы не утруждать людей рассматриванием такой отвратительной наружности. Ее ресницы дрогнули, взор опустился чуть ниже и я, машинально облизнув нижнюю губу, почему-то догадалась, куда она смотрела. Наши лица были непозволительно близки. Я впервые чувствовала себя так, словно была обнажена, но обнажена не физически, вовсе нет — душевно. Словно оголенный провод, который, едва его коснешься, больно ударит податливую плоть. — Почему я раньше не замечала, насколько ты красивая? — спросила Бронислава. И я хотела сказать ей что-то в ответ, возразить, мол, на самом деле нет во мне ничего красивого, но она не позволила мне этого сделать. Едва рот мой открылся, девушка подалась вперед и ее губы коснулись моих. Я широко распахнула глаза, сперва не поверив происходившему. От нее так и несло перегаром, а ее губы на вкус были горьковатыми, но очень-очень мягкими. Поначалу я сидела, словно истукан, чуть наклонившись в ее сторону, и не могла сделать ничего, потому что рассудок внезапно стал давать сбои. Это был тот самый удивительный момент, когда я теряла контроль над ситуацией и не могла владеть ею полностью. А когда сильно трясущаяся рука Брониславы осторожно, как-то неуверенно легла между лопаток, меня пробрала приятная дрожь. Необъяснимое тепло растеклось по телу, эйфория заслонила собой всякий здравый смысл. Уже потом я радовалась, что никто в тот момент не завалился в кухню, не увидел двух неловких, до ужаса неуклюжих школьниц, которые окончательно запутались. Прошло какое-то время, прежде чем Раевская оторвалась от меня, но не слишком далеко, задышала тяжело, и смотрела в мое лицо, ожидая реакции на свою выходку. И вдруг мы обе улыбнулись, какая-то нелепая радость появилась на месте эйфории. Сидя под распахнутым окном мы совсем не обращали внимание на мороз. Для меня существовали только прекрасные карие глаза, смотревшие неловко и виновато.