Голоса панельных домов

Что я вчера творила? Когда человек пьет и делает это сознательно, не щадя себя, он догадывается о том, что последствия — неизбежны. И все-таки я рассчитывала на милость. Едва проснулась, как головная боль дала о себе знать. Всё внутри застучало, но не только от боли — еще от неожиданно нахлынувших воспоминаний. Первое, о чем я невольно подумала — о реакции Вари на то, что было. Расплывчато и как-то неправдоподобно мне виделась ее неловкая улыбка, но я всё еще не могла быть уверена, что это были не происки моего больного воображения, а реальность. Затем я вдруг ощутила прилив неизвестно откуда взявшегося отвращения. Я целовала девушку — если это, конечно, было правдой, — да еще и по собственной воле, а она была не против. Какова вероятность, что девушка из маленького городка, поцеловавшая другую девушку, встретит взаимность? Весьма мала, подумала я, с трудом поднявшись. Тогда-то ко мне пришла еще одна мысль: мы были на вечеринке у Светы, мы целовались на ее кухне и сейчас я лежала в одной из комнат, на мягкой кровати, застеленной желтым покрывалом. Это всё было либо абсурдом, либо абсурдом в квадрате. Оглядевшись, я почему-то сразу сообразила, что комната принадлежала самой Свете. Нежно-зеленые обои, два столика, заставленных всяким барахлом, ноутбук, обклеенный наклейками с героями аниме — всё это не оставляло сомнений. Или, может быть, Варя отвезла меня в свою квартиру, бросила на свою кровать, заботливо ушла из комнаты, чтобы дать мне проспаться… Но стук в дверь и показавшаяся из-за проема крашеная макушка дала понять — я находилась у Светы. — Блять, Раевская, пить не умеешь — не берись, — начала ругаться девушка, войдя в ярко освещенную комнату со стаканом воды. — Все нормальные люди разбрелись по домам, а ты, ебанутая, у меня спать завалилась. — Все… — прохрипела я и настолько неестественно звучал мой голос, что я и сама удивилась. — Все ушли?.. Света поставила стакан на тумбочку возле кровати, чуть попятилась назад, а затем взглянула на меня хитро прищуренными глазами, как будто что-то пыталась сопоставить. — Елагина тоже ушла, да, — сказала она, усмехнувшись. — У нее-то школа по расписанию, если ты не забыла. Это мы, недалекого ума люди, сидим тут. И с чего это, подумала я тогда недовольно, с чего вдруг Света решила, будто меня шибко волновала судьба Вари? И хотя я пыталась внушить себе равнодушие, в груди что-то неприятно сжалось, как если бы мною попользовались недолго, а затем безжалостно кинули, точно шавку помойную. Разве могла эта невинная овечка убежать домой? Поразмыслив немного, я очень четко представила ее недоумение по поводу случившегося. И пока Света, склонившись над своим рабочим столом, точно коршун — над бедным птенчиком, убирала разбросанные бутылки и бумажки, я, отвернувшись от нее, залилась стыдливым румянцем. Пальцы невольно коснулись пылающих губ — они всё еще трепетали и чувствовали, как до них дотрагивались мягкие, нежные губы, как от поцелуя пахло горьковатым пивом и сладкой жвачкой, как чужие волосы норовили залезть в глаз и источали аромат мятного шампуня. Я решительно тряхнула головой, намереваясь выдрать эти отвратительные мыслишки с корнем. Это — неправильно. — Давай собирайся, ты че расселась? — не очень приветливо отозвалась Света с другого конца комнаты. Она одернула легкие шторы и те, пружинистые, подпрыгнули, отлетев в стороны. И при дневном свете я могла куда отчетливее рассмотреть ее невыразительное, блеклое лицо. В отличие от Вари, она не вызывала во мне такого бурного желания. Она была настолько неинтересной, настолько бесцветной, что едва ли мой взгляд когда-нибудь выцепил бы ее из толпы таких же разукрашенных особ. Но Варя… Мне не нравятся девушки, но Елагина — это другое… И я почти поверила своим мыслям, почти убедилась в том, что они не столь глупы и нелепы, как могло бы показаться. Варя была сообразительной, достаточно умной, чтобы зацепить внимание. Погрузившись в свои размышления, я не сразу поняла, что Света обратилась ко мне. — Я даже не буду спрашивать. — Сказала она, вскинув тонко выщипанную бровь. — Не поняла. — Ты выглядишь так, будто неплохо вчера пососалась. Я вся вспыхнула в ответ на ее слова. И хотя на ее лице виднелась шутливая ухмылка, я вся буквально задрожала, испугавшись, что она начнет угрожать, попытается отомстить за всё. — Я даже знаю, с кем у тебя там мутки. — Почему-то весело хихикнула Света. И где она, эта бестолковая курица, нашла повод для шуток? — Ну и с кем? — грубо огрызнулась я, твердо решив, что лучшее решение проблемы — нападение. — С Темочкой Дроздовым, — на место испуга явилось недоумение. — Между вами такие искры летали, когда вы только встретились. Я когда увидела Елагину, шляющуюся по моей квартире без тебя, сразу поняла, что вы с Дроздовым куда-то вместе подевались. Ну как, правда это? В моем нынешнем положении, где каждое двусмысленно сказанное слово могло быть использовано против меня, я даже обрадовалась такому раскладу — это сыграло мне на руку и избавило от бессмысленных оправданий. «О боже, я не могла поцеловать девушку, да еще и Елагину!» — я вдруг представила, как скулила бы перед Светой, когда во власти ее оказалось бы кое-что очень ценное, важное, решающее для меня. Варя и без того никому в классе не нравилась — на ее репутации этот случай не отразился бы. Но моя жизнь была бы полностью сломана. Все соседи ходили бы и, нервно озираясь, перешептывались. «Ты видела? Это же дочка Раевской, такой приятной женщины!» — «А что она?» — «Лесбиянка!» — «Ох, бедные родители, такой позор для семьи». Но ведь я не была лесбиянкой, не была — и всё тут. — Не твое дело. — Нарочито важным тоном заметила я, чтобы создать видимость, будто Артем и вправду меня интересовал. — Он, кстати, говорил о тебе однажды. — Растянув хитрые губы в улыбке, Света, желающая посеять интригу, действительно сумела добиться этого эффекта. — И что же он говорил? — спросила я без энтузиазма, вскинув вверх одну бровь для пущей эмоциональности. Свету это, похоже, совсем подзадорило. Бросив многозначительное «а вот», она ловко улизнула в открытую дверь и растворилась в коридоре, словно и не было ее. Я тем временем оперлась спиной о стену и попыталась привести в порядок мысли. Плохой было идеей возвращаться домой — а потом и в школу — в таком отсутствующем, потерянном виде. Зачем пришла к Варе тогда? Пришла тогда, пришла — потом. И еще пришла, и еще, и еще. Я медленно осознавала и переваривала воспоминания, которые резкими вспышками возникали перед глазами. Действительно ли там была я? Там — вчера. Там — под открытым окном. Там — обнимающая тонкую спину Елагиной. Там — под чарами этой невинной, не подверженной вульгарности красоты? Ее голубые глаза с ненавязчивой примесью серости особенно четко всплывали в памяти. Она — там была она. И обе мы по-прежнему являлись девушками. Это было почти невозможно и все-таки — случилось. Хотела ли, желала ли, отвергала ли — теперь всё это не имело значения. Нельзя ведь просто заставить другого участника событий взять и забыть? Или… — Завезу тебя домой и поеду в школу. — Сказала вошедшая в комнату Света. Я хотела возмутиться ее бесцеремонной наглости, но комната всё еще была ее, а значит — права на личное пространство я не имела. — Я доеду сама. — Решительно сказала я. Но Света смерила меня испытующим взглядом, долгим и внимательным, пока я, слегка пошатываясь, стояла, удерживаясь за стену. — Я делаю это не из великой симпатии к тебе, — сказала она, сморщив лицо. — Не хочу, чтобы тебя размазало по асфальту. Закажу такси. А ты собирайся. Сохранив жалкое подобие гордости, я возмутилась: — У меня нет денег. На что Котова лишь раздраженно вздохнула, махнув рукой: — Какие же вы все нищеброды. Отлично, отлично, подумала я, забегая в уборную, чтобы там, укрывшись от этих пристальных густо накрашенных глазок, просто побыть наедине с собой и своими мыслями. А те елозили в голове, словно букашки, сбивались в кучку и потихоньку сводили с ума. Я стояла перед чистым зеркалом и глядела на свое уставшее лицо. А между тем, странные размышления вылезли за пределы головы и кишели вокруг, обвивая меня со всех сторон, захватывая в плотное кольцо. Варя, Варя, Варя…

***

Разве бывает так? Разве должно быть так? Человека окрыляет любовь, человека отрезвляют чувства, всё это — делает его живым. Ни живая, ни мертвая — никакая. Я сидела мрачнее тучи, сидела рядом со Светой, увлеченно изучавшей содержимое телефона. Таксист молчал, угрюмо глядя на дорогу и сжимая руль крепко-крепко. Я ехала в школу, где была… Я ехала в школу, где должна была… Кто такая Варвара Елагина? Просто девочка с предпоследних парт, всегда странноватая, всегда отчужденная, обособленная ото всех. Одна — против целого мира. Щупленькая с самого детства и почти не изменившаяся за эти годы, с огромными пугливыми глазками, распахнутыми широко; с короткими волосами цвета пшеничного поля, такого, на каком в детстве лежишь, посасываешь сорванный колосок и ни о чем не думаешь. Невзрачная. Незаметная. Одна. И тут же: начитанная, сообразительная, с приятной улыбкой и не менее приятным смехом, с красивыми блестящими глазами-океанами, с взъерошенными волосами, летающими от ветра, достаточно язвительная, чтобы заинтересовать, достаточно скрытная, чтобы заинтересовать еще сильнее. Молчаливая, иной раз — общительная до ужаса, до негодования (это что, правда та тихая девочка?) Разве так бывает? Терпеливая. Настолько, что не верилось в ее стальные нервишки. Вот бы залезть в ее дурацкую голову и шнырять там, шнырять, рыться в воспоминаниях, событиях, важных людях, только с одной целью — понять! Но я никак не могла подступиться к этому моменту — к пониманию Варвары Елагиной. Как неизведанный предмет крутит в любопытных ручонках ребенок, так и я пыталась осмотреть Варю, разобраться в ней. И это не имело никаких злых умыслов. Я оправдывалась? Я пыталась внушить себе полное безразличие, хотя рассудком догадывалась, что такового не наблюдалось. Варя была мне интересна, но, решила я, только как человек — не более и не менее. — Кстати, когда ты успела подружиться с Елагиной? — насмешливо поинтересовалась Света, когда молчание затянулось в плотный узел, а телефон наскучил. — Мы не друзья. — Сквозь крепко сжатые зубы ответила я, устало опершись виском о запотевшее окно. Затем всё происходило так спешно, что я, находясь в легком после-алкогольном бреду, едва успевала за Светой: она попросила водителя, чтобы тот ее подождал, вывалила мою плохо соображающую тушу на свежий воздух, что-то спросила и уверенно потянула меня в сторону многоэтажного дома. Казалось, что в этой ситуации она была куда решительнее, чем я. Или, как я поняла уже после, ей хотелось от меня избавиться и сделать это как можно скорее. Я всё никак не могла понять, как мне стоило относиться к Свете теперь, после долгих лет нашей с ней взаимной неприязни и вдруг — спокойных разговоров. И это было настолько странным, что едва ли я могла быть уверена в полном избавлении от алкогольного дурмана. Всё время, что мы поднимались в лифте, Света не переставала причитать в своей излюбленной слегка надменной манере, словно бы она не желала иметь ничего общего со всяким сбродом вроде меня, хотя еще вчера она собирала в своей квартире самую разношерстную компанию. Голова моя кружилась и мысли лихорадочно бились. И жар вдруг прильнул к телу так, что я почти сразу поняла — не видать мне сегодня ни учителей, ни учеников. Но сил думать не было совсем, даже тревожные размышления о произошедшем с Варей как-то притупились и отошли на второй план. Я хорошо помнила, как Света с большим трудом выпытала из моего медленно отключавшегося тела номер квартиры, а потом наступила темнота, которую я так сильно ненавидела. Получилось так, что проснулась я лишь тогда, когда уроки уже шли, а матери не было дома. Встретила меня бабушка — ее опечаленный взгляд и кривая улыбка говорили о том, что она была удивлена моему состоянию. Тогда же я попыталась узнать у нее о том, заходила ли в нашу чистую от злых сил квартиру Света Котова, которую я по-прежнему не слишком переваривала и к которой относилась с явным недоверием. При свете дня бабушка сидела на стуле и, уместив ведро между ног, чистила картошку старым способом — ножом. Она меня почему-то осознанно или не очень игнорировала, хотя я надеялась на ее благоразумие. — Хорошая девочка тебя привела, — сказала она, качнув головой и выждав несколько минут. Я уже сидела напротив нее, забивая пустой желудок водой. — Я вот никогда бы не подумала, что моя внучка однажды придет еле живая… — Ба, ну не начинай, пожалуйста. — Жалобно простонала я, спрятав стыдливое лицо за длинными, грязными волосами. На мои слова бабушка почему-то обиделась. Насупившись, она шмыгнула крупным покрасневшим носом. Красным он был вовсе не из-за обиды: в детстве она неплохо его отморозила, когда решила пойти через весь город пешком посреди зимней ночи. Глядя на ее доброе лицо я не переживала, зная, что злиться долго она на меня попросту не могла — слишком любила, всё прощала и была ангелом во плоти. Добродушная, она легонько качала головой и тихонько усмехалась, время от времени (а в какой-то момент я потеряла всякую осознанность) вставляя свои укоризненные фразы, коими пыталась пробудить где-то внутри меня эту последнюю каплю совести. Но та бесследно убежала, оставив кое-что другое — мысли. А мысли, эти навязчивые, отвратительные сгустки тесно сплетались с событиями минувшего вечера. Так я случайно вспомнила все свои поцелуи. Первый из них произошел, когда мне было двенадцать. И вовсе он не являлся отражением чистой и светлой любви — был грязным, полным похоти и попытки казаться взрослыми. Он мне не понравился и это, как я думала уже потом, было очевидно — партнер попался не самый удачный. И тем не менее, Варя была чем-то другим, а чем именно — я не могла объяснить. И когда старые, еле-еле двигавшиеся, часы оповестили меня о времени, которое неминуемо близилось к вечеру, я, наконец, смогла опомниться, вынырнуть из холодной реки дурных мыслей. — Бабуль, я совершила ужасный поступок… — едва разомкнув сухие губы, неуверенно начала я, как будто это подобие исповеди было мне нужнее всего на свете. — Ну, воспользовалась одним хорошим человеком и даже не обговорила с ним это. Бабушка подняла на меня свой чистый взгляд, в котором я всегда могла прочесть поддержку и понимание. Она, эта изрядно изможденная работой женщина, понимала меня лучше кого-либо другого и всегда относилась к моим проблемам так, словно они были ее собственными. Мое сердце жалобно заскулило, забилось тихонечко, когда этот мягкий взор слегка прищуренных глаз с нависшим веком осторожно скользнул по моему лицу. У нее было не самое лучшее зрение, но она упорно не желала показывать слабину и молча терпела туманность, не позволявшую наслаждаться жизнью полноценно. — А имя у этого человека есть? Нервно разрывая собственную нижнюю губу, я задумчиво обернулась куда-то в сторону окна (на самом же деле, оно не представляло для меня ничего интересного), и принялась старательно размышлять о том, стоило ли посвящать бабушку во все подробности своей жизни. Я ей, несомненно, доверяла всё на свете, но сейчас ситуация была вопиющей — я не могла сознаться в этом. — Варя. — Тихо промолвила я и сказала это так буднично, чтобы никаких дурных подозрений не возникло в седовласой голове. — Она твоя подружка? — поинтересовалась бабушка, проявив невинное любопытство и склонив голову набок. — Одноклассница… — Знаешь, милая, — протянула она, предварительно пожевав губы в раздумьях. — Опыт показывает, что в таких ситуациях выбора два: либо вы поговорите, либо навсегда останетесь врагами, потому что будете держать в себе эту проблему. Да. Я твердо для себя решила, что она, безусловно, права, очень и очень права. Мне нужно было лишь встретиться с Варей, поговорить, обсудить произошедшее и честно признаться, что я не из таких — вдруг она теперь осуждала меня за этот поступок? Мало, что ли, людей целуется, будучи пьяными? Но пьяная была лишь я, а это значило… Может быть… Нет, нет, это исключено. Нервные мысли лихорадочно разбегались в голове и я, как бы ни старалась, никак не могла собрать их воедино. — А что такое у вас случилось? — спросила вдруг бабушка. Я обомлела и, казалось, даже побледнела. Обернулась к ней с вытаращенными глазами и так и застыла, не зная, что ответить на этот провокационный вопрос. — Бабуль, я тебе всё расскажу, всё. Но когда буду готова, хорошо? Я пока и сама не до конца понимаю… — быстро залепетала я. — Конечно, милая. Это твое право. — Сохранив благородное спокойствие, она нежно улыбнулась мне одними лишь тонкими губами и вернулась к готовке. Прошло еще какое-то время, прежде чем я, задумчивая и раздосадованная своими мыслями, выскочила из квартиры, на ходу застегивая куртку. Я вспомнила почему-то, что Варя любила сидеть дома. А потом вспомнила, что сама я никогда не отдавала предпочтение этим унылым домашним вечерам в одиночестве. И сразу же в нос ударил мерзкий запах кислятины, табачного дыма (соседские детки не умели уважать других людей) и всякого такого. Такая же взвинченная, словно на иголках, я подошла к лифту и стала остервенело нажимать на кнопку, как будто это могло ускорить его движение. И вдруг меня окатило волной чувства низкого, плохого, которое я не любила всем сердцем — мне захотелось заплакать, разрыдаться от этой обреченности, от страха, сковывавшего мое тело. Неужели теперь я стала человеком второго сорта? Недостойным человеком. Я не знала, чего мне стоило ожидать. Ничего я уже не понимала. Рука моя затряслась, а палец, с силой прижатый к кнопке, и вовсе покраснел. — Ты че такая дерганая, Раевская? — раздалось прямо за спиной. Я обернулась так резко, что едва не ударилась носом об нос Артема Дроздова. Он был такого же роста, если не чуточку ниже. Он мне совсем не нравился, ни как человеком, ни как парень. Теперь я сомневалась и в том, нравились ли мне парни вообще… Это становилось почти невыносимым. — Не твое дело! — злобно сказала я и снова отвернулась, продолжая вдавливать бедную кнопку. Наконец, заскрежетала металлическая коробка и с противным старым лязгом замерла на нашем этаже. Двери ее протяжно завыли и открылись, позволив нам двоим оказаться внутри. Я почти сразу прошла вдаль, а Артем, притворно дружелюбный, нажал на нужную кнопку. Я начала его изучать, хотя это и не приносило мне должного удовольствия и интереса: дурацкая шапка, дурацкая черная куртка, дурацкие спортивные штаны. Пахло от него сигаретами и мужским парфюмом. Другое дело — запах Елагиной, такой нежный, приятный… — Как дела, Дроздов? — спросила я, чтобы отогнать от себя всякие бестолковые мысли, которым не было места в моей голове. Недоверчивый (что неудивительно), он обернулся, вскинув брови. Казалось, он не поверил своим ушам и потому решил убедиться зрительно, но мой эмоционально возбужденный вид явно ему о чем-то нашептал — никак иначе я не могла бы объяснить внезапно расцветшую улыбку на его лице. Я всё надеялась, что он вызовет во мне хоть какие-то эмоции, но единственное, что я смогла из себя выдавить — натянутую улыбку. Он не был идиотом. Может быть, ему далеко до какой-нибудь Елагиной, но он был не совсем уж безнадежен. — Отлично, — сказал он, полностью ко мне обернувшись. Его взгляд ненавязчиво скользил по моему лицу, но ничего вульгарного в этом я не заметила. — Я как раз хотел тебе кое-что предложить… — И что же? — нетерпеливо спросила я, склонив голову набок. — Может, на свидание типа сходим? Его предложение не поддавалось никаким объяснениям, но я, в тот момент ощущая всё предельно остро, тоже не могла здраво судить свои эмоции. Что-то в его глупом, даже бестолковом взгляде вызывало во мне отвращение. И сразу в голове всплыл образ умной, интересной Вари Елагиной, которая умела говорить о самых разных вещах. Но ее лицо почему-то от меня стремительно уплывало, в своих мыслях я гналась за ним, словно обезумевшая, пыталась за него схватиться, но всё было тщетно — я помнила разговоры с Варей, ее рассуждения о книгах, но не взгляд, не редкую улыбку. И вдруг вспыхнув, словно подожженная спичка, я разозлилась на Артема так, как будто он являлся виновником всех моих проблем. Я посмотрела на него самым своим насмешливым, высокомерным взглядом и, склонив голову, холодно спросила: — И куда ты меня поведешь? За гаражи? Тут лифт звякнул, чуть подпрыгнув на невидимой для нас пружине и, приземлившись, отворил свои толстые двери, впустив в мрачную жестянку капельку яркого света, идущего из подъезда. Артем вышел первым. Я не видела его лица и даже жалела, что не могла лицезреть проблеск печали, обязательно скользнувшей по его внешнему виду. Это всё, конечно, меня мало волновало, но я почему-то упивалась чужим несчастьем. Хотела, по крайней мере, чтобы кому-то тоже стало плохо так же, как было плохо мне утром. Вдруг мы оказались на простуженной осенней улице, где ветер задувал под наши капюшоны, где последождевая грязь липла к подошве, где небо тускнело и тут же снова расцветало, разгоняя хмурые тучи. Артем некоторое время шел молча, понуро опустив голову — я следовала за ним, хотя давно могла свернуть в другую сторону. И снова чувство необъяснимой жалости кольнуло под ребрами — захотелось извиниться, согласиться на все его условия, но просто из чувства вины. А оно, это чувство вины, я знала, оно самое-самое страшное. Оно толкает людей на более необдуманные поступки, чем любовь или ненависть. «Удивительные глаза — синие, бездонные, но не совсем синие, скорее серо-голубые, словно бензиновыми разводами намешанные. И голос такой тоненький, приятный, но немного неуверенный, зато потом раскрывается. А взгляд-то как пылает! Я бы хотела, чтобы этот взгляд горел во время разговора со мной. Она любит слушать, но и поговорить не прочь. У нее внимательные глаза. Она как будто всё-всё понимает, прямо как близкий, очень близкий человек, с которым можно не общаться месяцами, но потом вы снова чувствуете родство». И пока я плелась за Артемом, стараясь сохранить связь с реальностью, резкая боль пронзила, стукнула прямо по виску. Меня парализовало, и я замерла. Что же я делала? О чем вообще думала? Разве так можно… И тут Артем Дроздов мне очень помог, я сразу захотела его отблагодарить, но его голос звучал так, словно еще одна головная боль падала на мои плечи. Чуть притормозив, он обернулся ко мне и сказал: — Это очень грубо. Ты жестокая. «Ну и ладно!» — хотелось сказать мне, но с большим трудом я воздержалась от ядовитых реплик, которые могли бы послужить финальной точкой в нашем дурацком общении. Это и общением-то сложно было назвать — разве что обмен тупостью и дуростью. Нужно ведь иметь рядом таких людей, которые делают человека лучше, не позволяют ему упасть и сами не тянут на дно. А если так не получается, то зачем нужны паразиты? Итак, над нами грозно возвышались и сужались на самых концах многоэтажные серые спичечные коробки. Свет в них горел с перебоем, люди, высунувшись из окон, смело оглядывали улицы и покуривали неторопливо. Это и правильно, им торопиться уже некуда, они смирились со своей участью. Они были готовы провести остаток дней в таком мире. А я? Я, снова намереваясь разгореться, медленно выпустила из организма весь воздух и задержала дыхание. Глядя на затянувшиеся серостью облака, я неожиданно поняла, что никаких знаков судьбы можно не ждать — ерунда это всё, никогда еще не работало. И никто с того света не даст добрый совет, не подтолкнет к правильному решению. Тогда я зачем-то снова посмотрела на широкую спину Артема. Он уже и сам курил. Да и вообще ничего такого в нем не наблюдалось. С таким бесцельным, ни в чем незаинтересованным человеком хотелось только пить, пить, пить… Я его догнала. И так схватила за плечо, что он удивленно разинул рот и серая сигарета выпала, плюхнувшись в лужу. Первичные эмоции застили его мысли и он, всплеснув руками, обреченно заворчал: — Да бляха! Сиги щас дорогие… пиздец… — а потом посмотрел на меня, взвинченную и чем-то встревоженную. — Ты че, Раевская? — Прости, я и правда грубая. — Сказала я, глупо захлопав ресницами. Что-то на меня нашло, и какая-то тоска обуяла, однако всё это должно было подождать, обязательно должно было. — Хорошо, куда ты предлагаешь сходить? Когда он повернулся ко мне лицом, я увидела его покрасневшие, обдуваемые позднеосенним ветром щеки, эту премилую кривозубую (в детстве он ел много конфет, наверное, это вечная проблема детей из бедных семей) улыбку и мне стало так стыдно, вдвойне стыдно. Где-то под ложечкой засосало от этого стыда. Артем смотрел на меня блестящими от радостного предвкушения глазами, и я не могла сказать ему о том, что, может быть, не стоит так воспринимать это безобидное соглашение. Впервые я видела не хмурость его невыразительного, совершенно меркнувшего на фоне остальных, лица, а детский восторг, который случается так редко во взрослом возрасте. Это меня окончательно подкупило — теперь я знала, что не смогу отстать от него так просто. — Мы можем сгонять в кафешку, — сказал он, поравнявшись со мной. Он так открыто смотрел на меня, что я невольно спряталась за длинным шарфом, едва не провалившись под землю. — С бабками проблемы, но похуй как-то. Не каждый день сама Слава Раевская соглашается погулять со мной. — Можем. — Кивнула я обреченно, как будто другого выхода у меня не было. Я попыталась заглянуть в глаза Артема и найти там что-то, что помогло бы мне избавиться от наваждения, что помогло бы спрятаться от чар этих чудных серо-голубых глаз, в которых плескалось спокойствие и умиротворение. Но у Артема были карие глаза, обычные, такие же, как сотни, миллионы, миллиарды других, и ничего я в них не отыскала, ничего, что дало бы ответ на назойливые вопросы. Нежные, чуть припухлые розовые губы, мягкие, воздушные, сладкие на вкус, немного бантиком. А волосы и вовсе пахнут дешевыми сладковатыми духами, такими идиотскими, но такими навязчивыми, что хочется нюхать и нюхать Рано или поздно это должно было прекратиться, словно дурной сон, словно кошмар наяву. Но вот время потихоньку близилось к вечеру и сквозь затянутые серостью облака проглядывалась краснота заката. Налитый бледной кровью, он зловеще на меня посматривал, пока я, поеживаясь от ветра, шла рядом с Артемом. Он всё глядел в мою сторону и, казалось, как будто даже не мог оторвать взгляд. В какой-то момент мне почудилось, будто он влюбился в меня, но это было такой глупостью, чем-то невозможным, что я практически сразу отбросила эти мысли куда подальше. — Расскажи мне что-нибудь. — Попросила я, но взор мой был сосредоточен на дороге впереди. Краем глаза я заметила, как Артем повернул голову и посмотрел на меня — должно быть, он удивился этому вопросу, ведь обычно я не была с ним слишком любезной. — Что? Раз уж ты позвал меня на свидание, то не можем же мы идти молча, как два мудака. — Ну да, — весело хмыкнул он, — так и знал, что ты не обойдешься без грубостей. — Это я еще дружелюбная, — сказала я, притворно улыбнувшись во все зубы. — Ну, типа какую музыку слушаешь там? Знаешь, это вообще-то стандартные вопросы, которые ты должен задавать. — Хули я? — Ну ты же меня позвал, обмудок. И тут мы как будто поймали общее настроение и, вопреки всем ожиданиям, громко рассмеялись, словно у нас обоих день прошел тяжело, и мы нуждались в эмоциональной разрядке. Мне даже подумалось, что гулять с Артемом, которого я знала уже несколько лет — не самая плохая идея. Гораздо хуже было бы делать это с малознакомым типом — от таких неизвестно чего стоит ожидать. С Дроздовым всё было предельно ясно — он хотел меня трахнуть. У таких парней всегда одна цель. — С тобой можно общаться. — Сказал вдруг он так, будто и сам удивился этому наблюдению. — Я бы в тебя даже втюрился, если бы был пиздюком. — А ты не пиздюк? — спросила я, окинув его нарочито оценивающим взглядом. — А похож? — Ну, по умственному развитию — да. На самом деле, он никогда бы не узнал о том, что я не желала обижать его своими словами. И, может быть, я была бы чуточку вежливее, окажись на его месте Ва… Я беспомощно встряхнула волосами. Это всё было уже слишком. Слишком много этой назойливой девчонки в моей голове — я не могла бороться со своим разумом, который весь день подкидывал мне пищу для размышлений о Елагиной. — Бля, ты первая, кто попрекает меня в этом, — признался Артем. Он как-то нервно почесал открытую для ветра шею. — Не люблю, когда девки умничают. Было шесть часов вечера. Поздний ноябрь стоял на улице. Ветер нещадно хлестал по лицу и щеки мои, должно быть, давно потеряли свою природную бледноту (чему я даже обрадовалась). И тонкие деревья дрожали, и гнилые листья валялись под ногами. И улицы, почти пустые, встречали нас недоброжелательно, даже враждебно. Дома по бокам возвышались, эти унылые и одинаковые коробки нагоняли печаль. А машины шумели, колесами шаркали по мокрому асфальту и не обращали внимания на нас, тупых полу-подростков и недо-взрослых. Мы были в какой-то степени обречены. И тогда, глядя на оживленные окна первых этажей, я впервые подумала, что если не смогу разобраться в себе, то какой-нибудь Артем Дроздов станет моим единственным спасательным кругом и никогда, никогда я не буду с ним счастлива, но обязательно сделаю перед всеми вид, что жизнь моя такая, какой и должна быть. Эта серость вгоняла меня во мрак, насильно туда заталкивала и мысли обволакивала легкая пелена бестолковости. С такими людьми, как Артем, всё предельно просто. Долгой дорогой я пыталась его анализировать и мне казалось, что у меня неплохо получается. В сорок лет он сопьется и тогда у него уже будет сварливая женушка и два дитя. Такие люди почему-то всегда заводят детишек, даже если нет у них никаких ресурсов для воспитания. Просто так надо — это вечная традиция, схема, которая не теряет свою актуальность. Но я такой не была. И я бы не смогла так жить. И я… — А еще мне нравится рэп… — рассказывал что-то Артем, но его голос был настолько сухой и бесчувственный, что он становился фоном для рева северного ветра. — А тебе что нравится? Мне нравится сидеть с Варей в библиотеке и нюхать эти затхлые книжонки, которые я никогда не прочту, но сделаю вид, что заинтересована, чтобы Елагина не сочла меня дурой. — Я меломан. — Сказала я, равнодушно пожав плечами. — По тебе видно. Говорить уже не было сил — я почти поверила в то, что Артем абсолютно неинтересен и вести с ним диалог — бессмысленно. Но в первое попавшееся кафе мы всё же зашли. Оно встретило нас легкой, незамысловатой мелодией на французский веселый лад, полумраком и бледно-желтым освещением. Я обвела взглядом помещение: вместо стульев тут, упершись в стеночки, стояли кожаные диванчики, а посреди зала — небольшие плетеные кресла. Почти сразу бросилось в глаза и то, что интерьер тут был явно не из простых. По лицу Артема я поняла — денег у него действительно было немного, но он так хотел впечатлить меня, что не развернулся, не ушел, а, сняв куртку и повесив ее на высокую вешалку у входа, проследовал прямиком до отдаленного диванчика с темно-коричневым прямоугольным столом. А потом посмотрел на меня выжидающе. Мне же ничего не оставалось (ведь не могла я просто взять и уйти), кроме как пойти к нему. — Здесь неплохо. — Сказала я, словно и впрямь была увлечена рассматриванием окружающей обстановки. Артем весь подобрался. Мне была понятна причина его зажатости — он выглядел не так гармонично в этой атмосфере, как остальные посетители. У него были дурацкие спортивные штаны, красные от ветра или духоты щеки, взъерошенные короткие волосы и черная мятая футболка. Я даже подумала, глядя на него, что нас могут выгнать в любой момент, решив, будто мы пришли погреться и попользоваться бесплатным интернетом. Тем не менее, вскоре к нам подошла миловидная, но очень бесцветная официантка. Говорила она так, что голос ее совершенно не отпечатался в моей памяти, а взор ее бесцельно скользил по гостям, но мимо них, пока вовсе не замер где-то за окном позади наших спин. Это было ужасно. Казалось, время замерло — настолько всё было плохо. В конечном счете, желания заказать много блюд и оставить Артема разбираться с деньгами одного у меня уже не было. Единственное, чего я хотела — включить музыку в наушниках и идти по темной набережной, без всяких Дроздовых под боком, без всяких мыслей и проблем, а вернуться домой уже обновленным человеком, без груза осознанности и прочего дерьма. Но я уже сидела здесь и уже пыталась поддержать неловкую, неуклюжую беседу, которая никак не могла склеиться. Наверное, думала я, то и дело прогуливаясь свободным взглядом по лицам других людей, у нас просто не было общих точек соприкосновения. Даже с Елагиной мы могли найти тему для разговора. Всё та же обезличенная девушка принесла нам кофе: Артему американо, а мне — латте. Я плохо разбиралась в кофе и ничего не смыслила в кофейнях. Это влияло на меня пагубно, нагоняло тоску и чувство одиночества даже сильнее, чем условная библиотека, где было тихо, точно в морге или на кладбище. Кто-то работал. Кто-то общался. Кто-то просто пил кофе и ел с угрюмым выражением лица. Мы тут были лишними. Это всё — не наше, не про нас. Таким, как мы, стоило сидеть в подъездах, пить дешевое пиво и курить, задыхаясь в никотине, блевать на новенькую обувь, материться на старух, схлестнувшись с ними в поединке между двумя поколениями. Но мы были здесь и ничего с этим нельзя поделать. — А какие фильмы ты смотришь? — спросила я без всякого энтузиазма, откинувшись на мягкую спинку диванчика. — Бля… да всякие… — неловко ответил Артем, прокашлявшись. Всем своим видом он выражал дискомфорт и это чувство невольно передавалось мне. Наверное, он тоже понимал, что нам здесь нечего было делать. — Комедии там… ужасы… — А у тебя есть любимый фильм? — снова спросила я, когда Дроздов замолчал. Стало понятно, что он, чувствуя себя очень неуютно, никак не мог сосредоточиться и продолжить диалог в привычной для него манере. Он всячески себя «зацензуривал», чтобы в нашу сторону не косились с недоумением. — Я типа не задумывался… — нахмурив густые брови, он пожал плечами. Его локти упирались в стол, он нетерпеливо крутил в руках высокую голубую кружку с допитым кофе и смотрел куда-то в сторону. Весь его восторг, возникший так внезапно, пропал окончательно. — Ну, например «Форсаж». Норм? — Норм, норм. — Устало выдохнула я. И вздохнула так тяжело, так громко, что Артем расценил это по-своему: — Хуе… плохое свидание получилось? — Нет. — Качнула головой. Теперь мне было страшно обидеть его своими резкими словами. И хотя раньше я не слишком переживала о таких вещах, до меня вдруг дошло осознание, что Артем и впрямь заинтересован в общении со мной. — Я просто хочу уйти отсюда, понимаешь? Мне здесь не нравится. Тогда Дроздов посмотрел на меня, заглянул в глаза, словно не верил, что я и впрямь могла испытывать неудобство, находясь в этом месте. Но, будто бы отыскав то, что планировал, он согласно кивнул и, бросив на стол триста рублей (уверена, его душила жаба изнутри), он двинулся к выходу без всяких сожалений и вопросов. Я сообразила, что сделала всё правильно.

***

— Не, книги — это хуйня. — Да пошел ты! Ты просто не читал нормальную литературу! — возмутилась я. Чем темнее становилось, тем более пустели улицы. И хотя морозный ветер всё еще волновал меня, нахождение во дворе на детской площадке влияло на меня куда положительнее. Я сидела на холодной качели и медленно раскачивалась, держась руками за холодные железные поручни, пока Артем отходил к лавочке, об которую открыл сначала одну, потом другую бутылку пива. То приятно зашипело, и белая пена вылилась за края. Теперь атмосфера располагала к более открытым, простым беседам. Оба мы уже успели выпить по баночке пива и теперь добрались до второй — и это было значительно лучше дорогущего, кислого, горьковатого кофе за сто пятьдесят рублей. — И всё равно я считаю, что ни одна книга не сможет впечатлить меня так же, как ахуенный фильм. — Сказал Артем, покачиваясь на соседней качели. Он делал глоток, шмыгал носом, вскидывал голову к небу и смотрел на изредка помигивающие звезды. — Да ты еблан потому что, — расхохоталась я, прижавшись щекой к железу. — Книга развивает твое воображение, олух. А фильмы ты смотришь деградантские, поэтому ты вдвойне тупеешь. — А ты много в своей жизни книг прочитала? Теперь понятно, чем пахла книга Чарльза Буковски… Она пахла Варей. Я думала, мне чудится, но она и правда пахла так же, как ее волосы — безвкусными духами, тонкими, но всё равно отвратительными. Мерзость. Она совершенно не умеет выбирать ароматы… — Не-а, — снова захихикала я. Странное чувство эйфории меня захлестнуло так неожиданно, что я не могла сосредоточиться на каких-либо мыслях. Никакая Варя уже не лезла в голову. — Но после романчика «Хлеб с ветчиной» я подумываю о том, чтобы всерьез увлечься чтением. — Ну и нахуя тебе это? Так всю жизнь можно проебать за книжульками. — Беззлобно сказал Артем. Я посмотрела на него чуть расплывчатым взглядом, а он всё еще смотрел на редкие звезды и как будто бы даже считал их. — А ты че от жизни хочешь? — я не сводила с него заинтересованного взора. Вдруг легкое любопытство комом застряло в груди. Мне стало неприятно от того, что я заинтересована в таком отвратительном человеке. Это значило лишь одно… Нет, я не похожа на него. В равной степени меня интересовала Варя, умная и начитанная Варя, с которой я, правда, не всегда могу быть на одной волне, но тем не менее. Она не считает меня глупой, иначе не стала бы общаться со мной, тянуться ко мне… — Хер знает, — простодушно пожал плечами парень. Он шмыгнул покрасневшим от холода носом и посмотрел в мою сторону. Встретив ответный взгляд, у него самого появилось некоторое воодушевление. И от этого мне стало еще противнее. — Меня батя хочет механиком устроить на свою работу. Может еще куда пойду. Не хочу об этом думать. — Но это твоя жизнь, — возмутилась я, резко нахмурившись. Раздражение закололо под ребрами, забралось туда, разворошило там всё и засело намертво. Артем вызывал у меня смешанные эмоции. Он был непоколебим, не поддавался мнению общественности и имел какие-то взгляды на жизнь, но всё, что он говорил, зачастую контрастировало с моими взглядами. — Как можно так халатно относиться к своему будущему? Неужели тебе не хочется чем-то заниматься? Получить достойное образование? — Блять, Раевская, сходи нахуй, — огрызнулся чуть одурманенный пивом и морозцем Артем. — Ты меня учить собралась? А хули ты сама не в школе тогда, раз правильная такая? — Да потому что я не могу туда заявиться! — воскликнула я, словно это было очевидно. А потом одернула себя — причиной всему была Варя и я не смела раскрывать наш с ней секрет всяким проходимцам. Я надеялась, что и она мыслила примерно так же… — Ну тогда не еби мне мозг! Разозлившись, достигнув предела ненависти, почти захлебываясь в ней, я спрыгнула с качели и решительным шагом подошла к Артему, который, не отрывая ног от земли, всё еще покачивался, спокойный, как удав. Лицо его не выразило ни единой эмоции, когда я подошла к нему совсем близко и резким движением руки остановила и без того едва шевелящиеся качели. — Какой же ты противный, я, блять, не могу! — воскликнула я, глядя в его глаза. Обычные карие. Но теперь в них было что-то, чем я неосознанно залюбовалась. Легкий огонек они отражали, хотя вокруг нас был только холод, темнота и ветер. — Ты сама пошла со мной, ебанутая. — Так я пожалела тебя! — сказала я обреченно. — Блять, я не щенок, нахуй меня жалеть… Он еще некоторое время смотрел на мое лицо, в котором плескалась лишь чистейшая ненависть. Я ненавидела его, ненавидела этот дурацкий двор, эти качели, этот город, одинаковые дома, угрюмых людей, отсутствие каких-либо надежд. И тогда же, словно подловив момент моей беззащитности, Артем резко встал и поцеловал меня. От него несло сигаретами и алкоголем. Его губы были обветренные, жесткие. И он целовал меня так жадно, как будто хотел заживо проглотить, как будто готов был нагнуть меня прямо здесь, на детской площадке. Всё это вызвало у меня приступ тошноты и очередную вспышку воспоминаний. Его губы не были похожи на Варины и я с еще большим отвращением поняла, что губы Елагиной мне куда приятнее…