Голоса панельных домов

Впервые я видела ее с высоким, чуть потрепанным пучком. Теперь мое внимание ненароком обращалось к ее бледной лебединой шее, такой длинной и тонкой, что не смотреть на нее было попросту невозможно. Меня удивляло ее поведение, а вернее — его отсутствие. Она никак не реагировала на меня, не смотрела в мою сторону и словно делала вид, что ничего в тот вечер не было. Или, думала я, осторожно поглядывая на ее слегка сгорбившуюся спину, она могла испугаться моего поступка, ведь я трусливо сбежала из квартиры Светы вместе со всем веселым сбродом, пока Бронислава отлучалась «по надобности». Она, наверное, пришла на то место, где я сидела в последний раз и, не заметив там меня, сделала вывод, что я жалела о случившемся. Ей нужно время. Будучи пьяной, она могла говорить все те слова отнюдь не от чистого сердца или, может быть, ей и вовсе стало стыдно за произошедшее. Тем не менее, меня начали терзать смутные сомнения, когда Бронислава, войдя в кабинет истории на второй день после случившегося, даже не одарила меня своим взглядом, уткнулась им в пол, что-то неохотно ответила однокласснице и села на свое место, спрятавшись за наушниками. Весь ее вид кричал о нежелании вести праздные беседы. Я нервно начала раздумывать над тем, при каких обстоятельствах лучше к ней подойти и завести диалог. Весь первый урок я хотела, чтобы она посмотрела на меня и, хотя раньше это сомнительное желание меня обязательно бы смутило, теперь, где-то в глубине души, я этого очень ждала. Ведь она первая проявила инициативу в тот вечер, не было в этом моей вины. И все-таки назойливая совесть тихонько нашептывала мне противоположное — о том, как я вызывала жалость у Брониславы, о том, как всё это являлось плодом моего больного воображения. Тогда же я слушала свое сердцебиение и завывающий за окном ветер. Тяжелые костлявые ветви голых деревьев касались стекла и как будто пытались что-то до меня донести. Уроки длились мучительно долго, но я даже радовалась этому — у меня имелось время для размышлений, которые, может быть, никогда бы никуда не привели. С каждым днем мне казалось, что я всё дальше и дальше отдаляюсь от себя, забываюсь, теряю связь со своим же разумом. Был почти час ночи, когда я кое-как, темными переулками и сопровождаемая одним лишь светом уличных фонарей, добралась до дома. И даже несмотря на легкий привкус страха, сжавший органы в тиски, мысли мои были затуманены случившимся в холодной-душной квартире Светы Котовой. Щеки мои пылали, словно намереваясь выдать меня с потрохами родителям, а ноги подкашивались, едва воспоминания сильной волной окатывали с головы до ног. Это было чем-то безумным и даже ненормальным, но, как бы ни пыталась отрицать, я точно знала — мне понравилось. И чтобы повторить разговор с пьяной Брониславой, чтобы насладиться ее нескладными изречениями и прямыми, наглыми взглядами, я бы снова пришла к Свете домой, несмотря на нашу вражду, тянувшуюся с начальных классов. Но даже с этим теперь не было проблем — она проявила небывалое великодушие, и хотя я не верила ни единому ее слову, мне стало немного легче от осознания, что одна проблема самоуничтожилась. Я почему-то не боялась, что меня могут зажать в проулке или ограбить — ни того, ни другого мне не было жалко. По крайней мере, эта окрыленность воодушевила меня не на шутку. И я готова была поделиться со всем миром своей радостью, но на улицах никого не было и тогда мне ничего не оставалось, кроме как свернуть в родной двор. Однотипные высотные дома угрожающе на меня уставились. Маленький человечек с синяками и шаткой походкой проходил мимо них впервые так смело. Я радостно им улыбнулась, самой верхушке, почти крыше, трещащей по швам. В немногочисленных окнах горел свет, он просачивался сквозь плотные стекла и вязко вытекал на холодную улицу, где согревал сердца блуждающих (вроде меня). И так хорошо было у меня на душе, что желание уйти домой мгновенно испарилось. Вот уже отчий дом казался мне не крепостью, где можно спрятаться от всех бед, а той самой собачьей конурой с привязью. Едва тяжелая, ледяная дверь подъезда открылась — ударил едкий запах всевозможных выделений. Настолько мне опротивело всё это, что я стремглав понеслась по ступенькам и сердце мое стучало так остервенело, точно пыталось вырваться сию минуту, разорвать кожу и задрожать в моих холодных руках. Тошнота подкатила к горлу, но это была не та тошнота, от которой хочется разорвать себе лицо — от этой хотелось хохотать без умолку, до упаду. Не бежала по лестнице — летела, парила над ней и пыль, скопившаяся в уголках, взмывала вверх, кружилась во тьме, танцевала вместе с моей душой. Что это было за чувство, отзывающееся щемящей болью в груди и приносящее такое сладостное удовольствие? Неужели… Нет-нет! Я трясла головой и мои короткие волосы плясали, воздушные и совершенно невесомые. И все-таки глупая, бессмысленная улыбка не могла сойти с моих губ. Они дрожали, натянутые до предела, но дрожь эта была им в радость. Но вот железная коричневая дверь выросла передо мной — я почти слышала, как по ту сторону доносились скандальные нотки. Но выхода у меня не было и, так как я уже покинула все места, подходящие для ночлега за пределами родительской квартиры, мне ничего не оставалось, кроме как бесшумными движениями (этим причудливым махинациям я училась годами, когда тайно прокрадывалась в дом, пока пьяный отец спал) отпереть дверь и оказаться в кромешной тьме коридора, тянувшегося куда-то в пустоту. Я смотрела на этот мрак и последнее, чего хотела — окунуться в эту атмосферу после прекрасного вечера в компании Брониславы. Сперва я стояла, прислушиваясь к тишине, и пыталась отыскать в этом подозрительном молчании подвох. Отец все-таки убил мать? Они дружно перенесли свои пьяные тушки в другое место? Я сняла обувь и, повесив куртку на кривой, держащийся на одной лишь вере, крючок, тихонько, на цыпочках, проследовала прямо по коридору. Заглянула попутно в кухню и заметила спящего на полу папиного дружка. Всё это по меньшей мере доставляло мне дискомфорт. Я смотрела на него, и вдруг резкая боль пронзила хорошо наточенным острием висок, прошла прямо и, безжалостно задев мозг, вышла из другого виска. Зажмурившись и почти сразу же (хотя мне тогда казалось, что прошло минимум десять минут) открыв глаза, я снова уставилась на тело, едва подававшее признаки жизни. Только громкий, натужный, сквозь нос храп выдавал остаток сил в этом потерянном человеке. Я представила, как с размаху бью его ногой в этот мерзкий, уменьшающийся при вдохе и увеличивающийся при выдохе обрюзглый живот. От этих мыслей мне стало дурно. Крепко сжав губы, словно это способно было помочь решить все проблемы и успокоиться, я даже не стала заглядывать в комнату родителей — они были мне глубоко безразличны — и сразу ушла к себе. По крайней мере, я немного боялась, что подобные мысли смогут настигнуть меня, когда я увижу их в таких же состояниях — слабых, бесхребетных, неспособных бороться с этой гадостью, которая словно сама лилась в их рты. Я обнаружила себя, себя в прежнем состоянии и здравом уме, посреди комнаты. Запах жуткого перегара доходил и сюда. Я прижала пальцы к носу так плотно, словно этот яд был способен убить меня в ту же секунду. Окно распахнулось. Совершенно ничего не знающая, я упала на подоконник. Ветер свистел и свирепо задувал в шею. Меня пробил легкий озноб. Я уже ничего не понимала. Ни того, что происходило в моем доме (когда всё успело так измениться?), ни того, почему Бронислава Раевская поступила так, как поступила. От мыслей об этой девушке сердцебиение вдруг участилось. Я лишь следила бестолковым взглядом за тенями, скользящими по стене от легкого оранжевого света фонарей за окном. Руки мои невольно взмыли ввысь и принялись ловко парить в воздухе, создавая огромных бестелесных созданий, без крови и плоти, но со способностью рассеяться при свете дня. Это было какое-то странное наваждение, легкое безумие обуяло простуженный разум. Я смотрела внимательно и словно бы даже с интересом за тем, как собака гналась за зайчиком. Она его не съела и даже не подрала — отпустила. Уже там, за кадром, его, зайца, прикончили люди с охотничьими ружьями. Животные добрее человека… В какой-то миг всё поменялось и руки мои уже смирно покоились на подтянутых к груди ногам, а причудливые формы продолжали играючи вырисовываться на бледных стенах. Так я уснула и так же — проснулась. А когда вышла в коридор — дома уже никого не было. Я была — совершенно одна. Я была — со своими тяжелыми мыслями, которые, настоявшись и переварившись, теперь безжалостно давили. Им нужно было вылиться наружу, иначе они заполнили бы мою голову. Когда я шла в школу, то знала, что Бронислава не придет. Вернее, надеялась на это. Мне было страшно, я не знала, что скажу и боялась, что мои ответы ее не устроят. Самым ужасным в моей ситуации было то, что я имела наглость наслаждаться воспоминанием того краткого (а будто бы бесконечного) мига, во время которого мы поцеловались. Она не была прилежной ученицей. А у меня имелась фора. Я была почти готова к выпаду с ее стороны. Но, как и ожидалось, Брониславы в тот день не было. Теперь же она сидела и, словно совершенно обычная и ничего такого не пережившая, смотрела попеременно то в открытую для вида тетрадь, то в телефон. Волосы, собранные в аккуратный пучок, очень здорово выделяли шею. Я невольно коснулась пальцами своей, в разы короче, не столь бледную, не столь тонкую. Бронислава была для меня самой красивой, и я отказывалась принимать во внимание, что вокруг было множество девочек красивее и умнее нее. Она — идеал. У меня вдруг застучало сердце, и я осторожно сжала плотную ткань вязаного серого свитера ровно посередине грудной клетки, как будто интуитивно тянулась к этому шумному органу. Сидя так, нависнув тенью над чистой тетрадью, чуть ссутулившаяся от груза мыслей, я поняла, что никогда не решилась бы на этот шаг, если бы не Бронислава. Если бы не она — я бы, наверное, навсегда осталась в себе и с собой. Но она сделала это, она меня поцеловала и больше меня ничего не волновало. Ведь не могло это оказаться глупой ошибкой, не могло… Отвернувшись, я твердо решила, что после занятий последую за ней по пятам, а затем — выловлю минутку, чтобы поговорить, обсудить произошедшее. А за окном всё так же свирепо дул ветер и полиэтиленовые пакеты летали, цепляясь за кривые ветки.

***

Я стояла в школьном туалете, пристально всматриваясь в свое отражение. Заляпанное зеркало надо мной насмехалось — ему не нравился мой вид, как и мне самой. Всё мне казалось не так. Сердце тихо стучало, спокойное и, в отличие от меня, готовое ко всяким приключениям. Я смотрела на свое худощавое, нездорово-бледное лицо и не понимала, решительно не понимала, почему из всех девушек Бронислава выбрала именно меня для своих коварных игр. Ведь она была такой удивительной и красивой, а я… — Ужасаешься своему отражению? Понимаю. Резко дернувшись, я локтем ударилась о раковину. Позади меня почти из пустоты возникла Света Котова. Она остановилась у старого подоконника, от которого дуло холодом, и стала искать что-то в своей черной сумке. Первым моим порывом — что ожидаемо — была попытка к бегству. Тогда, галопом кинувшись к двери, я совершенно случайно посмотрела на обернувшуюся Свету и впервые увидела на ее лице взгляд неподдельного изумления. Что-то новое в нем было и при этом — ни грамма озлобленности. Она будто увидела, как ее наглым образом бросают друзья. Но мы друзьями не были. Да и врагами — тоже. Я ей всё еще не доверяла. Мне показалось странным ее предложение перемирия. — Слушай, — поспешно сказала Света, чуть подавшись вперед, как бы преграждая мне путь к отступлению. Я посмотрела на нее своим затравленным взглядом. — Может, пообщаемся? — О чем? — едва не подавившись воздухом, который со свистом влетел в горло, я посмотрела на одноклассницу с удивлением. — Я передумала, иди нахуй! — небольшие каблучки Светкиных полуботиночек застучали, когда она прошла в глубь туалета, к другому окну. Облокотившись на подоконник, она полулегла на него. Мне сразу стало понятно, что это — напоказ. А потом в меня ударила ледяная волна стыдливости. Если бы Света действительно хотела надо мной поизмываться, думала я, то вряд ли бы она стала окликать меня, отворачиваться, словно обидевшись, уходить в другую сторону, бросив сумку. Но и доверять ей полностью было бы ошибкой. Я стояла, замерев на месте, то ли едва живая, то ли едва мертвая, — словом, ничего не понимающая, но явно не желающая уходить так просто. Я хотела вспомнить что-то хорошее, что было между нами за все эти неполные одиннадцать лет учебы. Ничего. Пустота огромной дырой зияла в сознании. И по-хорошему мне давно стоило уйти отсюда, чтобы избежать плохих последствий. Но затем я услышала тихое шмыганье. С трудом проглотив сухой комок тошноты и нерешительности, шершаво заскользивший по горлу, я сделала неровный шаг в сторону Светы и, оступившись, чуть не завалилась на пол. Сердце застучало еще сильнее, чем когда я смотрела на Брониславу. — Ты в порядке? — спросила я, снова остановившись и потупив взгляд в сторону. — Съебись отсюда, Елагина! — закричала она и ее вопль так остро врезался в мои уши, что я, широко распахнув глаза, теперь не могла пошевелиться. Тело мое парализовало резкой болью. Света обернулась. Ее естественно-светлые брови сошлись на переносице, и вся она стала выглядеть куда более свирепо, чем в любой другой день. Вот и она — ненависть. Я ждала, что она подойдет ко мне и даст звонкую затрещину, пока я продолжу стоять, смиренно ожидая своей участи. Она всегда так делала. Медленными вспышками начали просыпаться воспоминания, которые уже давно должны были научить меня не быть такой дурой. Всю жизнь я терпела издевательства от Котовой, все эти годы она меня не переваривала и, казалось, даже мечтала уничтожить. Я ее не могла простить, даже если бы очень постаралась. Такое нельзя забыть. Я стояла, зажмурившись, и прислушивалась к звукам. Первое, что уловила — давящая тишина. Напряжение, резкое сжатие воздуха до треска. Потом — спокойный голос, снова удивленный и словно наивно-непонимающий: — Ты меня боишься? — меня начинала удивлять ее глупость. Мне было многое известно о возможностях человека, а тем более — человека, готового на глупости и не боящегося последствий. Бесстрашные люди, на мой взгляд, — самые опасные. Никаким наказанием их не спугнуть — ни смертной казнью, ни пожизненным сроком в тюрьме, ни неминуемой карой божьей. Они — сами себе Боги. Они — сами себе закон. И я тряслась, словно ослабленное из-за морозной осени деревце, когда на моем пути встречались такие люди. И взгляд у них особенный — прямой, острый, но не слишком глубокий, чтобы не привлекать внимание. Но большая часть школьников — дети, возносящие злобу на пьедестал. Они — не бесстрашные, они боятся своих родителей и плачут, если опасность над ними нависает. Опасаться стоило не их. И Света Котова не была бесстрашной. Раньше я ее таковой считала, но теперь, когда ее полные розовые губы дрожали, а увлажненные глаза смотрели прямо на меня, поняла — она и сама из трусливых, только трусливых и хитрых, способных вывернуться, подставив под обстрел всех подряд. Такие люди неприятны и таят в себе опасность, но они — не самоубийцы, готовые пойти на всё. Поэтому мой страх пошел на спад. Зато Света успокаиваться не спешила. — Какого хуя я тут ною перед тобой? — воскликнула она, беспомощно всплеснув руками. И, рассекая ладонями холодный воздух, она ловко запрыгнула на невысокий подоконник, откуда и посмотрела на меня. — Ты либо уебываешь, либо куришь со мной, блять, — сказала она, наклонив голову с таким выжидающим выражением лица, что отказываться тут было совершенно бесполезно. Недолго поразмыслив над этим предложением, сказанным с легким надрывом в голосе, я присела рядом. Она протянула мне сигарету. Я отказалась — я никогда не пробовала курить и не слишком хотела. Но Котова посмотрела на меня таким недовольным взором, что мне пришлось забрать из ее дрожащих рук эту несчастную сигарету. И пока Света неторопливо закуривала, я нервно крутила в пальцах врученный ею предмет. — Я ебала всю эту жизнь. — Сказала она, вдохнув дым и закинув голову вверх. Казалось, у нее действительно случилось нечто страшное или хотя бы достойное внимания. Я навострила уши, готовая обратиться в молчаливый слух, как делала это почти всегда и почти со всеми (кроме Брониславы). Света поперхнулась и из ее рта вместо каких-либо слов вихрем вырвался дым. Она закашлялась, белки ее глаз напряглись до слез, до покраснения. Вокруг едко завоняло. Я должна была идти на первый этаж, чтобы встретить там Брониславу, но Раевская, я точно знала, осталась после уроков у учительницы математики. У меня было время, чтобы успеть везде. Я сосредоточенно тряхнула волосами, прогоняя из головы мысли, словно каких-нибудь вшей, с которыми сталкивалась почти каждая девочка в начальных классах. И, вновь обратив взгляд к Свете, невольно нахмурилась. Ее лицо было повернуто к окну. Оно все покраснело, по щекам бежали слезы, но девушка не хныкала, не сопела и даже не морщилась от того, что переполняло ее. А внутри у нее наверняка была какая-то серьезная болячка, прямо в душе, засела там и теперь не давала покоя ни ей, ни мне. Я смотрела на нее и в ее затуманенных размышлениями глазах видела что-то, что отзывалось во мне состраданием. — Расскажи мне, что произошло. — Попросила я так мягко, как только могла, всё еще храня в голове неприятные воспоминания, связанные со Светой. Злоба в ответ на злобу — не мой вариант. Я над ней сжалилась и это значило, что я была куда благороднее. Но я не простила ее. Прощение — отпущение. Отпущение — умиротворение. Его я не чувствовала слишком давно, настолько, что уже не очень-то и хотелось. — Мои родители-уебки подают на развод, ахуеть, да? — захрипела Света так, словно молчала несколько дней. Она вдруг вся сморщилась, ссутулила вечно прямую спину под давлением чего-то, скребущегося изнутри. И брови ее снова сошлись в единую нить, и слезы не могли остановиться. Она задышала чуть тяжелее, обессилев от внутренней борьбы. — Сколько себя помню, они всегда вместе. И всё у нас было заебись. Я в душе не ебу, что у них там произошло. Но вот, блять, поставили перед фактом. И никто моего мнения не спросил, правильно — в пизду! — Ну, развод — это не конец и даже не разруха. — Сказала я, бросив взгляд в окно. Тогда я представила себе, как жилось бы мне с одним родителем. Может, этот один человек и не пил бы, не нашел бы себе собутыльников и не тратил все деньги на водку. Но всё это было пустым — я не могла вернуться на семнадцать лет назад и родиться заново. Я была здесь и, пусть мне это не нравилось, в этом состояла моя жизнь. Света разозлилась на меня. Злобно проскрипев зубами, она чуть было не наклонилась ко мне, не нависла надо мной очередной угрозой, но вовремя себя одернула и вернулась в исходное положение, одним плечом опершись о стену, другим — о холодное мутное стекло. — Блять, да откуда тебе вообще знать. Рассуждаешь так, будто ты самая умная. Вот я щас прям должна взять и смириться с тем, что близкие мне люди разъезжаются и теперь мне нужно решить, с кем остаться? Да нихуя. Не могу, блять. Не могу и всё. — Они ведь могут быть друзьями, — сказала я, медленно выдохнув напряжение. А напряжение мое не имело границ. Оно росло и росло в масштабах, расширялось и вскоре заполонило своей тенью каждый уголочек туалета, растеклось по дырочкам в стенах и заползло везде, куда только могло добраться. Легкий озноб охватил тело, но, не желая ему поддаваться, я обратила всё свое внимание к Свете. — Иногда лучше, чтобы родители не мучили друг друга. Да, тяжело. Но не тяжелее, чем жить с нелюбимым. Чувства не вечны. — Сука. — Проскулила Света, плотно сжав губы, которые из припухших превратились в тонкую нить. Она зажмурилась и вдруг подняла сжатый кулак в воздух. Я не успела сообразить, переварить ее действия в своей голове, как она уже хныкала и говорила что-то невнятное, сквозь слезы и сопли, а кулаком колотила себя по лбу. — Блять, да какого хуя это происходит в нашей семье… Я же видела, какая у них любовь… Куда это пропало? — Всё имеет свойство затухать. — Устало протянула я, бросив очередной рассеянный взгляд в окно, через которое открывался вид на главный вход в кирпичную школу. Таким образом я ловила двух зайцев: следила за Брониславой и пыталась вытащить свою ненавистную одноклассницу из ямы самобичевания. Без должной помощи человек — тонет. И раз уж именно мне выпала возможность помочь коротким диалогом, я была готова пожертвовать своими принципами (например, правилом никогда не прощать Свету Котову): — Слушай, ведь тебе не обязательно выбирать кого-то. Ну, ты же не останешься с этим родителем навсегда. Можешь ездить то к маме, то к папе. Зато они будут счастливы. Света бестолково закивала головой, словно автоматическая игрушка на батарейках. Она выбросила в приоткрытое окно затухающую сигарету и соскользнула с подоконника, похлопывая себя по щекам. Она прошлась взад-вперед, попыталась привести себя в порядок (умылась, чтобы убрать красноту с лица, взялась за миниатюрную косметичку). А я всё также сидела, задрав одну ногу и вытянув другую на холодной батарее. И мысли мои были заняты родителями. Я с детства мечтала об их разводе и думала, что если останусь с матерью, то уж она-то меня бить не станет. Но она была глубоко больным человеком и болезнь эта называлась — отец. Отец и алкоголь — ее погибель. Став постарше, я отсчитывала дни до момента, когда обнаружу одного из них (с наибольшей вероятностью — маму) задохнувшимся в собственной блевотине. — Я подумаю над твоими словами. — Сказала Света с предельной вежливостью, на которую только была способна. Она стояла у зеркала и уже не смотрела на меня — взгляд ее был обращен к своему отражению. Тогда я решила, что моих услуг слушателя на сегодня достаточно и, подхватив рюкзак, уже пошла к двери, однако вновь замерла, глядя на испещренную впадинами и царапинами деревянную дверь. Я посмотрела в зеркало. Мой вид оставлял желать лучшего. Уставший, сонный. Почему-то именно сейчас меня это начинало беспокоить. Я представила, как Бронислава, завидев меня такую, с отвращением поморщится и, развернувшись, уйдет насовсем. Мелкая дрожь забилась в кончиках пальцев. — Свет… — протянула нерешительно. Называть врага по имени — становиться с ним почти родным. Иногда я забывала, что у людей есть имена. Мне было привычнее называть их по уникальным, ярким качествам или внешним критериям. Рыжая, Тощая, Богатая, Неуч — всё это имело хоть какой-то смысл, в отличие от одинаковых имен. Но Бронислава… Это другое. — Че? — спросила девушка, не удосужившись обернуться. Она лишь ленивым взглядом посмотрела на меня через отражение. Пальцы нервно крутили черную тушь. — У тебя случайно нет помады? — я чуть нахмурилась и даже опустила взгляд в плиточный пол, чтобы не видеть, с какой улыбкой будет заливаться громким смехом Света. Но смеха не последовало ни через пять секунд, ни через сто двадцать. Я опасливо подняла глаза. Котова смотрела без осуждения — вообще без всего. Мысленно она всё еще пребывала в своих проблемах, которые стали для нее центром вселенной. — Елагина, ты собралась на свидание? — притворно ухмыльнулась Света, однако взгляд ее всё еще находился в ином месте. Такую потерянную и запутавшуюся Свету я не боялась совсем. В подобном состоянии человек мало на что способен. Зато он ослаблен морально, подавлен и его достаточно легонечко толкнуть — он уже упадет замертво, втоптанный в грязь. Одно лишнее, неудачное слово с моих уст могло разрушить что-то в Свете. Вдруг, словно получив ожог от горячего, я сделала неловкий, неустойчивый шаг назад и замерла, упершись спиной в стену. Осознание гадкого, липкого чувства расползалось по телу подобно слизи. В какой-то момент я начала упиваться своей властью над этим подавленным, убитым горем человеком и это ощущение пришлось мне по вкусу. Моральное состояние этой девушки было у меня под подошвой — я могла его расплющить, насладиться отмщением. Но вместо этого я запретила себе такие мысли. Внутри меня два мнения бились не на жизнь, а на смерть. Высокомерие, озлобленность, копившаяся годами и способная вырваться наружу, и свет, запрещавший любую месть и твердящий о необходимости прощать. Прощать своего мучителя — как это глупо! — Забудь. — Торопливо сказала я и поспешила распахнуть дверь, когда голос Светы, по-прежнему не выражавший никакой надменности и враждебности, снова меня окликнул: — Постой, Елагина. Короче, садись. — Зачем? — удивилась я. — Выберешь помаду. У меня есть темно-красная, розово-телесная и ядовито-малиновая. — Это глупо, — качнула головой я, но уворачиваться от уверенных рук Светы, ведших меня к подоконнику напротив зеркала, не стала. — Нет, я передумала. — Так и скажи, что стесняешься. Света приблизилась ко мне так близко, что я почувствовала запах мятной жвачки. Она была достаточно красива, красива в привычном понимании, в стандартном, нормальном понимании. Ее крашенные волосы всегда аккуратно уложены, от нее всегда пахло дорогими духами, свыше тысячи рублей точно, и она одевалась пусть и не по последней моде, но достаточно стильно. — Вообще-то у тебя интересная внешность, — подытожила одноклассница, повертев некоторое время мой подбородок пальцами. — Мне глаза нравятся. Им бы акцент — вообще пиздато было бы. Но ты просила помаду. Так выбирай. Я помогу накрасить. — Зачем? — потупив взгляд в сторону, спросила я почти решительно. Света усмехнулась: — Елагина, ты, конечно, припизднутая что пиздец, ты и сама это знаешь. Но на людей не кидаешься вроде. А я че, хуже? Ну, были у нас конфликты. Вообще-то они чаще были с Раевской, подружкой твоей, но не о ней речь. Я хочу сказать, что я выросла из возраста, когда мне хотелось тратить время на ссоры. — За несколько месяцев можно так поменяться? — спросила я скептически. — Сама не знаю, че со мной творится. — Хмыкнула Света и, с нахальным рвением желая поучаствовать в моем преображении, снова вцепилась пальцами в мой подбородок и повертела его туда-сюда. — Значит, темно-красный. — Сказала она, сощурившись. — Короче, мои родители хотят, чтобы я после восемнадцати искала себе богатого мужа. Содержанкой была, короче. Они так не сказали, но тут всё ясно, не нужно быть гением, чтобы понять их мысль. А я Владика люблю походу. Ну, он понимает меня. — Какие у тебя планы на дальнейшую жизнь? — спросила я расплывчато, чтобы заставить Свету говорить подольше, а самой молчать с умным видом и изредка кивать. — Понятия не имею, — вздохнула Котова. Она достала помаду и, принявшись ею меня красить, продолжила рассуждать вслух: — Я жить хочу, просто жить. Ну, чтоб как у людей всё было: муж хороший, деньги, ребенок, своя квартира. Обычные желания, короче. Но мои родители никогда Влада не одобрят. Они считают, что все мои ровесники — тупицы. А Влад даже младше — для них это всё, пиздец, трагедия. Мне-то похуй, мне с ним заебись и норм, не знаю, че там будет дальше и уже как-то не хочу знать. — Вполне скромные желания. — Кивнула я и посмотрела на свое отражение, которое у Светы почему-то вызвало легкую улыбку. Красивая девушка с опущенными, неровными плечами смотрела на меня и глаза ее были такими огромными, удивленными. Она не ожидала, что несчастная помада способна вселить в нее подобие любви к себе. Бедная, несчастная, печальная девочка. Молча, нахмурившись, проронив тихое «спасибо», я вышла из туалета и пошла вдоль коридора. Сквозь замызганное отпечатками пальцев окно я наблюдала не только за трясущимися деревьями, голыми и кривыми, худыми и высоченными, но и за топтавшейся на одном месте Брониславой. В окна она не смотрела — стояла спиной к школе и лицом — к главному выходу и входу. Казалось по ее взвинченному (обычно она стойко стояла на месте и не двигалась) виду, будто ждала она кого-то. Вспомнив день, когда она пошла следом за мной до библиотеки, сперва я опешила — а не меня ли? Потом, уняв дрожь, поспешила к гардеробу. Я надеялась на разговор. Обычный, спокойный, который обязательно бы расставил всё по полочкам. Но внутри меня уже закипал вулкан самых разных эмоций и чувств. Снова жар прилип к вспотевшему телу и от волнения я собиралась дольше, чем обычно. В окно старалась не смотреть — боялась не увидеть там Брониславу. Ладони вспотели, щеки покраснели, руки тряслись, словно в припадке, а глаза лихорадочно прыгали то по рюкзаку, то по собственному отражению в круглом зеркале. Старая стена с длинной щелью и жвачкой внутри смотрела на меня с издевкой. Мне тринадцать, когда я впервые замечаю себя за странным занятием. Я рассматриваю одноклассницу, которая, в отличие от меня, уже начала формироваться и выглядела хотя бы отдаленно похожей на взрослую девушку. С такими хотят дружить парни. С такими как я — никто не хочет. Но смотрю я на нее не из зависти. Задерживаю внимание на изящных изгибах ее только-только проявляющейся талии. На ключицах, торчащих из-под тоненькой маечки (это один из последних дней мая, на улице стоит жара и даже духота, пот льется с меня ручьем, но я ничего не предпринимаю — мне стыдно за свое тело). Я ловлю себя на мысли, что она нравится мне даже больше, чем красивый мальчик. В этот же день я прихожу домой, удивленная своими эмоциями, вызванными этой прелестной девчушкой. Я хочу обсудить всё с мамой — только с ней. Папа в этом разговоре, как мне кажется, лишний. Поэтому, когда он уже заваливается спать (уставший после работы, не пьяный), я тихонько тяну маму за собой и, закрыв дверь, усаживаю ее на кровать. Я хочу с ней поговорить, а она смотрит на меня, как на неприятного человека и как будто догадывается о чем-то, хоть я и словом не обмолвилась. Я не думаю о последствиях — это всё пустое, ведь мне кажется, что я смогла разобраться в себе. — Мам, как ты думаешь, нормально ли смотреть на девочек? — спрашиваю прямо и открыто, как никогда больше не спрашивала из страха получить оплеуху. — Мне страшно, что я окажусь из этих… — тихо шепчу. Все знают, что «эти» — плохо. Так нельзя, неправильно, в нашем обществе это не принято. Мама сжимает свои тоненькие губы и, глядя на меня с подозрением, выпаливает то, что, похоже, должно внедрить в мою детскую голову истину жизни: — Ты нормальная! Из этих она, конечно! — она чуть повышает голос для пущей убедительности и, протянув ко мне свои длинные руки-ветви, хватает так больно, встряхивает, словно неодушевленный предмет. — Ты нормальная, понятно? Выбрось эти бредни из головы. Мое мировоззрение формируется. Я уверена — быть «иной» ориентации — это плохо. Это почти равносильно преступлению. За такое раньше, по словам мамы, могли покарать смертью. Люди злые. Я начинаю всматриваться в лица на улицах, искать среди обычных яркие, которые могли бы свидетельствовать об обратном. Но никто не цепляет мое внимание. Случается это позже. Мне четырнадцать с небольшим, когда я замечаю, что девчачьи тела в школьной раздевалке вызывают у меня какие-то неожиданные чувства. Они все почему-то носят здоровые бюстгальтеры, хотя и так ясно, что под ними совершенно пусто. Но я ненароком любуюсь. Я пытаюсь познать себя и невольно возвращаюсь к словам матери о том, что со мной всё в порядке, я здоровый ребенок и если я — будущая женщина, то мне нужно смотреть на мальчиков. Я вспоминаю страшные байки от мамы о том, что лесбиянок пытали, убивали и даже насиловали. Их участь мне предельно ясна и страшна своей жестокостью. Я чувствую негодование, возмущение. Я хочу, чтобы одноклассница меня поцеловала, и ночью, сама того не осознавая, представляю наш поцелуй. Эти мысли сводят меня с ума, ведь я понимаю их опасность. Я становлюсь старше и чувствую легкое возбуждение при виде оголенных женских тел. Я — мерзость. Мне противна мысль об этом. Разве это правильно? Однажды мы сидим за столом (это один из немногих совместных обедов, ужинов или завтраков в нашей семье) с папой и мамой. Отец не прочь поспорить, поскандалить по любому поводу, поэтому объектом ненависти выбирает «этих». — Я вообще считаю, что эти гомосеки с Запада к нам пришли. — Говорит он, набивая свой жирный (тогда еще) рот овсяной кашей. — У нас вообще никогда этого всякого не было. А у них там то трансвеститы эти, то два мужика ребенка воспитывают. Этому миру точно настал пиздец. — А ты можешь не обсуждать это при Варе? — укоризненным тоном спрашивает мать, но отец быстро от нее отмахивается своей лапищей: — Пусть слушает взрослых, а то потом скажет: «Мам, пап, хочу быть мальчиком». Хуй вам, — он показал жестом «шиш». — Если придет с таким ко мне, я ей быстро нос разобью. Я — губка. Я — растущий организм. Я — отражение своих родителей. Но я — это я. И, что бы они ни говорили, как бы кого ни критиковали, я не могу избавиться от себя. Они думают, что я — скромная. Что я — тихая и милая девочка. В детстве меня обожают родственники, соседи и всякие старушки со двора. Они считают меня чистой и невинной, но они никогда не узнают, что в пятнадцать лет я поцеловалась с одной странной девочкой. Я боялась, что с Брониславой тоже выйдет ошибка, но всё, что я чувствовала, было другим. Это был чистый порыв обнять ее, поцеловать, зарыться в волосы. Я всегда знала, что с мальчиками у меня ничего не получится, но быть лесбиянкой в мире жестоких законов — это значит всегда прятаться по углам и осторожно присматриваться к тем, кто похож на тебя. Насчет Брониславы у меня имелись сомнения. Много сомнений. Она вела себя грубо, бестактно, как обыкновенная быдло-девочка и я до последнего момента не могла распознать в ней никого. А потом она меня поцеловала… Тяжело вздохнув, я спрятала покрасневшие щеки за теплым шарфом. Мне нужно было всего лишь поговорить с ней, понять, разобраться — дальше мучить себя не имело смысла. Я была почти уверена, что она точно так же желала объяснений. Оказавшись на улице, я в первую очередь проверила наличие Брониславы — даже среди толпы школьников, выходивших и заходивших в здание, разглядеть непосредственную Раевскую было нетрудно. Она стояла, покачиваясь с пятки на носок и смотрела куда-то в противоположную от меня сторону. Я начала готовить себя. Придумала первые слова, которые сказала бы, придумала взгляд, которым посмотрела бы на нее. Но вдруг произошло то, что заставило меня обомлеть. Это не поддавалось никаким разумным объяснениям, и такая паника меня обуяла, что я замерла на скользких после дождя ступеньках, не в силах пойти хоть куда-то. К Брониславе подошел парень, лицо которого на таком расстоянии оставалось для меня загадкой. Осторожно наклонился к ней, точно желая шепнуть что-то на ушко, и поцеловал, а она, сперва опешив и застыв, всё же двинулась ему навстречу. Стало тревожно. Бронислава обернулась и, найдя меня взглядом, приоткрыла губы, словно хотела сказать что-то сожалеющее. И тут же крепко их сжала, но взгляд не отвела в сторону — продолжила пилить меня испытующе, точно ждала, кто первым сдастся в этом зрительном бою. Я была обречена. Словно получив удар под дых, я отвернулась, не желая видеть этот ужас, разбивший хрупкую надежду в моем сердце. Руки задрожали, но уже не от волнения — от обреченного гнева. Разве так можно? Но потом я сама же ответила на этот вопрос — а с чего вдруг ей нужно оправдываться? Пара, занимавшая всё мое внимание, пошла к воротам. Парень как-то нерешительно, словно боясь получить оплеуху, переплел их пальцы. В голове вдруг возникла мысль о том, что на его месте могла быть я. Вскоре они скрылись, а лихорадочные догадки всё еще бились в голове. — Ахуеть, — сказала Света, возникшая сбоку и на ходу поправлявшая ремень длинного пальто. — Я так и знала, что они мутят! — Кто это? — спросила я, обернувшись к однокласснице. И мой жалкий вид (намокшие от покрапывавшего дождя волосы и покрасневшие от подступивших слез глаза) что-то сломал в ехидном лице Котовой. Хитрая ухмылочка куда-то запропастилась и она, слегка смутившись, сказала: — Это же Темочка Дроздов. Тот еще уебан, но Раевская за себя постоит в случае чего. Разве она не рассказывала своей подружке? — последний ее вопрос прозвучал более нагло, уверенно, насмешливо. — Рассказывала, конечно. — Сквозь непроизвольно сжавшиеся зубы проговорила я и, не имея желания разглагольствовать, быстро спустилась по ступенькам, уходя в другую сторону.