Голоса панельных домов

Есть такие человеческие чувства, которые невозможно объяснить — они не подвластны выражению. Они застают врасплох, не отпускают и мучают, мучают изнутри. Это продолжается, словно средневековая пытка, но пытка не физическая — моральная. И никакими словами это не передать. Чувства эти нужно чувствовать. Со мной это случилось в тот день, когда Артем решил, что хочет встретить меня после школы. Вернее, это было правдой лишь отчасти — я и сама охотно поддержала его предложение. Это значило бы, что я — занятой человек, пусть и не на самом деле, а лишь для виду. И это помогло бы решить мои проблемы с Варей. Увидеть ее я боялась больше всего на свете. Если бы я только могла контролировать время, распоряжаться им, я бы заглянула в будущее и никогда не позволила Артему приблизиться ко мне. Никогда. Светлые, хорошо различимые даже на большом расстоянии глаза смотрели на меня, словно на предателя. Таковой я себя и почувствовала, когда ожидающий чего-то взгляд пытливо смотрел как бы на нас, но на самом деле — на меня одну. Я ненавидела себя, Дроздова и Елагину, по чьей вине мы вообще всё это затеяли. Путаница в голове не могла улечься в течение нескольких дней. Я думала обо всем, что происходило у Светы и жалела, очень жалела. В этом была виновата я одна, но люди устроены иначе — обвинять других всегда проще. Но всё случившееся так спешно, что даже как будто не очень реалистично, было днем и, присыпанное легким туманом, уже успело подзабыться, немного остыть в чувствах и стать просто воспоминанием. Тяжесть, застывшая твердым камнем в груди в момент соприкосновения наших с Варей взглядов, всё еще ныла внутри, но уже не так истошно, как когда я впервые увидела эти печальные глаза. Она на что-то надеялась? Из-за нее я начинала сомневаться — а правильно ли поступила, встретившись с Артемом? Но это было — днем. А сейчас — вечер. Я посмотрела неосознанным взором на Дроздова, сидевшего на небольшом подоконнике в подъезде. Это была какая-то новостройка, самый последний этаж (не припомню, какой по счету, но казалось, что поднимались мы целую вечность), где квартиры пока еще пустовали без людей. Вечерняя темнота окутывала нас и единственными источниками света оставались телефоны с включенными и направленными к потолку фонариками. Сидя на грязных ступеньках, я сверху вниз взирала на манипуляции парня. Он ловко наливал в пустую (содержимое мы выпили уже давно) пластиковую бутылку поочередно то колу, то водку (которую нам купил какой-то местный алкаш), то пиво. Я не имела ни малейшего понятия о том, что за коктейль он намеревался создать, да и интереса к его действиям не испытывала. Морально меня мутило и мутило сильно, но я старалась скидывать эти неприятные ощущения на усталость и легкий голод. Самое главное правило — нельзя пить на голодный желудок. Я его четко знала и я же — бессовестно нарушала. В моем пустом организме уже находилась банка легкого (разминочка) пива. — Че ты делаешь? — спросила я без всякого энтузиазма и, уставшая (домой не заходила, родителям не звонила — весь мир игнорировала), прижалась виском к хорошо покрашенным бирюзой перилам. Артем посмотрел на меня и улыбнулся. Но улыбка его не имела ничего общего с нежностью — похожая на оскал, в кривом свете фонариков она смотрелась более устрашающе. Удивительным парадоксом для меня было то, что, несмотря на наше длительное знакомство (мы знали друг друга минимум десять лет), я ничего не знала о нем, а он — обо мне. Выходило так, что у нас не было никаких общих интересов. Но перед ним мне не нужно было выделываться, пытаться казаться другим человеком и вести себя чересчур культурно. Я тонула в этом бушующем пасмурном океане. Она меня, похоже, ненавидела, а я… А я не знала, что мне стоило чувствовать и что я испытывала на самом деле. При виде нее всё меняется. Как будто расцветает даже, хоть она и не кажется слишком уж веселым человеком. Она такая… Артем прервал мои размышления своим грубым прокуренным и пропитым голосом: — Меня батя учил мешать всё, что остается после пьянок на пустом столе, — он пожал плечами и, поднеся прозрачную бутылку к лицу, заключил: — Норм тема, ахуеешь. — Мы будем бухать? — недовольство в моей интонации различить было нетрудно: голос чуть пошатнулся и дрогнул, а затем, ловко выпутавшись, приобрел нотки раздражения. — Че ты такая нервная? Вот и расслабишься. — Усмехнулся Артем, развернувшись на подоконнике так, чтобы хорошо видеть мое лицо. Его руки тряслись. Еще в момент, когда наши пальцы переплелись там, у школы, я почувствовала твердые мозоли на его ладонях и чересчур выпуклые рубцы, шрамы. Спрашивать не стала. — Я не понял, кстати, ты типа меня позвала тебя забрать, чтоб выебнуться, или я тебе реально нравлюсь? — Понятия не имею, — без раздумий ответила, без отвода глаз. Сквозь темноту он всматривался в мое лицо, а я недоумевала — чем могла понравиться ему, раз он так за мной бегал. — Скажи… — и паузу сделала. задумавшись ненадолго о том, стоило ли касаться каких-то животрепещущих тем. — Тебе не кажется, что мы живем как-то неправильно? — В смысле? — нахмурил брови Артем. — Да вроде норм. Ну типа, было бы пиздато там зэпэ большую получать, тачку купить, но мы же еще молодые, нужно кайфовать. Работать успеем. — Какие приземленные мечты, — тихо вздохнула я, но так, чтобы он не слышал слов и при этом — видел отчетливое движение моих губ. Но чуть громче добавила: — А ты себя тупым быдланом не считаешь? Я почему-то почувствовала легкую надежду, загоревшись идеей того, что вот сейчас, вот сейчас-то он обязательно накричит на меня, ведь он — продукт воспитания своих родителей. Я видела, какие вырастают дети в семьях, где родители ведут себя аморально и не занимаются просвещением. Он среди них не мог вырасти совершенно другим человеком, адекватной личностью или что-то вроде. А может и я сама такой была, но после разговоров с Елагиной решила, будто хочу пойти другой тропой и старательно обойти подобных Дроздову персон. Казалось, от меня так и несло этим пренебрежением, но ничего с собой поделать я не могла. Не умела, наверное, трезво себя оценивать и, пообщавшись с необычным в моем окружении человеком, вдруг воспылала желанием вырваться из серой массы. — Бля, Раевская, ты пиздец ебанутая, — засмеялся вдруг Артем. — Мне батя раньше говорил, что надо избегать странных баб, потому что ничего хорошего от них не будет. Такие только мозг ебать и могут. Я посмотрела на него с таким ясным осуждением, что он вдруг занервничал, заерзал. Тогда, понимая, что извинений от него не услышу, спросила без всякого интереса: — А чего ж ты себе попроще не нашел? — и постаралась вложить в эти слова только яда, сколько было в моем организме. — Тебе не стыдно перед пацанами? — А че стыдиться? — удивился Артем. Он как будто даже забыл о своей мешанине и, отставив все бутылки прочь, стал смотреть на меня. — Ну типа я не красотка, тебе завидовать точно не станут. — Я пожала плечами и снова опустила голову на перила. — Ну да, — согласился Артем. — Вообще, было бы ахуенно, если бы ты была проще. Ну типа знаешь, все эти философские штуки нужны, чтоб разобраться в жизни и всякое такое, но от них хочется либо спиться, либо повеситься. — Поэтому ты предпочитаешь не думать совсем? — Не, я думать люблю. О жизни там, о делах, о родителях. Теперь о тебе думаю. В душе не ебу, че в тебе такого особенного, у меня много было девок из наших, местных. Но ты же ваще не в моем вкусе по факту. Тощая, без сисек и жопы, губ у тебя больших нет и ебаться на хате не хочешь. Но ты такая, напряжная. Может мне надоело с пустыми тусить. — А я ахуеть какая наполненная? — я негодующе всплеснула руками и для пущей эмоциональности закатила глаза. Руки совсем замерзли — предусмотрительно спрятала их в карманах легкой осенней куртки. Черная — мрачная. Вокруг — тоже чернота. Печаль. — Ну, мне твоя бабуся рассказала, как ты книжку какую-то за две ночи прочитала, прям не спала, — неуверенно сказал Дроздов, словно не знал, стоило ли разглашать такую информацию. — Она крутая женщина. С характером. Говорят же, что дети становятся похожи на родителей. Так вот, меня устраивает, если ты станешь такой, как твои предки. — То есть останусь одна с ребенком, которого мне заделает какой-то мудила? А я не буду рада. — Я же не про это, — несколько укоризненно сказал Артем и покачал головой, поджав губы. — Я про хорошее. Вечно ты всё передергиваешь, Раевская. — Передергиваешь тут только ты, — вырвалось злобное. — Ночью, пока папаша и мамаша не видят. — Ты такая сука. Сам не пойму, че меня к тебе так тянет. — Я че, магнит, чтоб ко мне тянуло? Разговор не ладился. Я и не знала, о чем вообще говорить с таким человеком. Складывалось ощущение, что у Артема не было никаких интересов, кроме постоянного пьянства с придурками-дружками. Я такое не могла оценить по достоинству теперь. А раньше с удовольствием подключилась бы к этой компании. Но сейчас… Я тяжело вздохнула, и отвернувшийся Дроздов покосился в мою сторону — решил, что я из-за него. А я не из-за него вовсе. Он-то меня как раз не волновал. А что насчет Елагиной… — Давай сюда свою похлебку. — Разозлилась я, однако не на Артема с его алкоголем, а на себя за все эти мысли, которые не получалось выбросить из головы. Интересно, чем она занимается после того, как увидела нас? Злится ли? Это всё было невыносимым. Бледные бетонные стены давили своей унылой пустотой. Два подростка сидели теперь вместе на ступеньках и передавали друг другу бутылку со всякой дрянью. Я не знала, чего хотела — быть здесь или сбежать куда подальше. Но Артем смотрелся очень органично в этой среде, словно был создан для того, чтобы прожить свою жизнь именно так, просто и обыкновенно. Но насчет себя я не была так уверена. Я видела себя как в обществе людей, подобных Варе, так и в вонючем подъезде. Отпила немного из горлышка того, что намешал Дроздов, и почти мгновенно меня окатило волной давления, возбужденной радости. Расслабленная, я прилегла на плечо своего спутника и мне вдруг захотелось вывести его на какой-нибудь провокационный разговор. Но вместо этого я спросила лишь: — Ты вообще увлекаешься чем-нибудь? Он, что было очевидно, удивленно вскинул брови. — Ну, в карты играю хорошо. На тачке гоняю. — На краденной? — зачем-то спросила я, не оставляя надежды задеть его своими словами так, чтобы он бросил эту глупую затею — попытки подружиться со мной или понравиться мне. — Че сразу на краденной? — надулся он, а взглядом скользнул по стене, избегая моего прямого взора. — На отцовской. — Вечно ты про отца. Мать-то у тебя имеется? — Ну да. Но мы с ней не ладим, она вообще такая… эмоциональная… Я бестолково кивнула — ответить на это мне было нечем. Только в окно смотрела, в грязное, пыльное, давным-давно немытое, за которым открывался вид на высокие дубы и такие же скучные новостройки. Звать меня к себе Артем почему-то не спешил. И хотя мне не слишком этого хотелось, внутри появилась какая-то необъяснимая обида — выходит, ему было стыдно знакомить меня с родителями? Или он родителей стеснялся? Или просто не любил всех этих традиций? Вдруг, словно мало мне было проблем, я вспомнила об Ирине Борисовне, к которой не заходила уже две недели, напрочь о ней позабыв. Наверное, думалось мне, старушка совсем соскучилась по разговорам. Еще я подумала о том, что в моем положении (я была немного пьяна) идти в гости — не лучшая затея. Однако желание представить ей Артема и спросить ее мнение о нем не давало покоя. — Слушай, — сказала я, старательно раскрыв глаза, чтобы не уснуть от усталости. — Я обычно хожу к одной бабусе, она недалеко от нашего дома живет. Ну, продукты ей приношу, с уборкой помогаю. — Благотворительностью занимаешься? — хмыкнул Артем. — Это называется волонтерство, дебил, — я беззлобно пихнула его плечом. — Короче, мне надо к ней. Ты со мной или..? — Ну погнали, хули.

***

Стоило понять с самого начала, что идея прийти пьяными к пожилой женщине и до чертиков напугать ее своими невменяемыми речами — плохая, чрезвычайно плохая. Но об этом я думала уже после, когда время нельзя было повернуть вспять и оценить ситуацию здраво, а еще лучше — не пить в компании Дроздова. И если будучи пьяной рядом с Елагиной мне хотелось быть тихой и умиротворенной, ощутить самый настоящий дзен, то с Артемом я была жуткой оторвой и могла творить ахинею. Смутно всплывало в памяти редкими отрывками то, как мы вообще добрались до квартиры. Помню только, что мы едва не перепутали подъезды, забежали следом за бабушкой и поехали вдвоем в громыхающем лифте, который довез нас до необходимого этажа. Артем остановился чуть поодаль, у стеночки, но вовсе не ради приличия, а потому, что его мутило не по-детски. Я же решительно, но немного вразвалочку, дошла до черной двери и, оглядевшись по сторонам — коридоры казались длиннее и темнее, чем были на самом деле, — постучала крепко сжатым кулаком. Вскоре послышались шаги и тихое, сонное «кто там?» — Брони… слава… — язык заплетался в узел и мне казалось, что никогда в жизни я не пила так, как в этот день. Дверь приоткрылась, но не полностью. Ирина Борисовна предстала в ночной одежде, с убранными в высокий небрежный пучок седыми волосами и уставшим, требующим отдыха видом. Тогда же мне следовало уйти, но я стояла, пошатываясь и опершись рукой в стену, и глядела в затянутые старческой подслеповатой пеленой глаза. — Почему ты в таком виде? — строго спросила она. Несмотря на это, в ее голосе были слышны нотки беспокойства. Я предусмотрительно кивнула за свою спину, как бы указывая на причину всех своих сегодняшних бед — на Артема. Женщина бегло посмотрела туда и тут же кивнула, сообразив. — Бронечка, ты меня прости, родная, но я не впущу вас в таком состоянии. И так меня задели ее слова, зацепили за живое (я была на грани истерики с самого утра), что я, не задумываясь, выпалила первое, что пришло на ум: — Зато своему сыну-уголовнику вы всегда рады, да? Я знала, какой эффект возымеют мои жестокие слова. Ирина Борисовна отвернулась, словно от хлесткой пощечины. Ей было обидно это слышать, а мне — стыдно говорить, но я старалась держаться уверенно, чтобы она точно оценила масштаб проблемы и боли, поселившейся у меня в душе. Ведь она была так умна, неужели она стала бы обижаться на глупого подростка, к тому же непозволительно пьяного? Неужели позволила бы мне уйти в неизвестность в сомнительной компании такого же пьяного парня? Вдруг она посмотрела на меня и на Артема. Взгляд ее прояснился. Недоверчиво рассматривая моего спутника, она пыталась увидеть какой-то знак в моих глазах и, будто бы углядев там что-то, осторожно коснулась пальцами моего локтя и наклонилась ближе, шепнув: — Зайди ко мне, — и когда я беспомощно обернулась в поисках расплывавшегося Артема, добавила: — Одна. Мне нужно поговорить только с тобой. Артем будто всё понял. Он кивнул и сказал, что будет ждать на своем месте. Едва дверь за нами закрылась, я заглянула в дверной глазок и увидела, как он обессиленно сел на грязный бетонный пол. В квартире пахло мятным порошком для стирки и жареным луком. Я неотрывно смотрела на Ирину Борисовну, стараясь выждать момент, когда можно будет извиниться за свои слова. Не хотела ссориться или грубить, а в конечном итоге — сделала так, как и всегда. Поступила опрометчиво, глупо, необдуманно. Будь я трезвой, эта женщина могла бы ругать меня всеми цензурными и нецензурными словами. Но ничего сказать мне не удалось. Вскоре, едва мы оказались в кухне с зашторенными окнами, Ирина Борисовна села на свой любимый стул, подпирающий стену, и поделилась событиями минувших дней: — Меня тут из больницы выписали недавно, — мои губы непроизвольно сжались в полоску и задрожали. Что-то кольнуло в груди. — Что-то с сердцем, говорят. Ну, в моем возрасте надо радоваться тому, что оно хотя бы работает еще. Ничего нормального не сказали, даже таблеток не выписали. Говорят, ходить надо больше, воздухом свежим дышать и стресс исключить. Да где ж тут, в городе, сплошь заросшем заводами, взять свежий воздух? А стресс как устранить, если что ни день — то приключение? Я стояла от нее поодаль, опершись плечом о дверной облупившийся косяк и смотрела, смотрела, смотрела. У меня не было слов, которые могли бы выразить все мои сожаления и переживания по поводу ее здоровья. Слов не было для извинений и чего-то хорошего, но для грубостей — всегда имелись. И я чувствовала себя самым злым человеком на всем белом свете, агрессивной и равнодушной к чужим печалям. Мне хотелось упасть перед ней на колени, протереть своими штанинами покрывшийся толстым слоем пыли (видимо, за время ее отсутствия) пол и хныкать куда-то в складки плотной ночнушки. Ничего из этого я сделать не могла. Эмоции распирали изнутри и я в любой момент могла разорваться на части, но противная гордыня была сильнее и сильнее намного. Тогда я попыталась выразить всё взглядом. Две пары сожалеющий о чем-то молчаливом глаз столкнулись, ища поддержку друг в друге. Наверное, думала я тогда, еще не зная, какое душевное потрясение ждало меня впереди, наверное, она видела во мне хорошего человека, а теперь как будто даже немного разочаровалась. Жалкая, трусливая, поджав короткий облезлый хвост, я проскулила простуженным голоском: — Я не хотела приходить к вам в таком виде, — призналась честно, потупив взгляд в пожелтевший холодильник. — Не знаю, что на меня нашло. Просто хочу сказать, что мне очень стыдно. Тут ее взгляд немного смягчился. Ирина Борисовна тщетно попыталась выпрямить спину, но та жалобно прохрустела. Когда-то красивая, пышущая молодостью, острым умом и желанием жить хорошо, гнаться за мечтами так же, как теперь пытались гнаться мы, сейчас она угасала на чужих глазах и всё, что осталось от нее прошлой, от нее молодой — это черно-белые фотографии, спрятанные в коробке из-под обуви. Меня пугала мысль, что человек терялся так быстро. Я вообще боялась времени. И хотя мне было всего семнадцать, меня страшил факт, что однажды всем моим ровесникам будет семьдесят. Это была та самая спонтанная, несуразная мысль, которая почему-то прочно закрепилась в памяти и осталась там еще на несколько лет. Молодость я посчитала тогда — высшим благом человечества. За молодостью — будущее и настоящее. — Скажу честно, — тихонько начала Ирина Борисовна, своим вкрадчивым и немного скрипучим голосом вытащив меня из пропасти нескончаемых мыслей, — я не ожидала увидеть именно тебя в таком состоянии. И мне кажется, что твой этот мальчик тебе не подходит. Он выглядит неблагополучным. — Не только выглядит. — Едва слышно вздохнула я. Интересно, а Варя бы ей пришлась по вкусу? Что за глупости! Варя умная, она многое знает, многое изучает, ведет себя прилично и воспитание у нее, несмотря на родителей, имеется. Вот кто действительно не хочет походить на родителей. Глупые мысли схватили меня за шкирку и встряхнули, словно хорошенько выстиранную вещь перед сушкой на крепкой бельевой веревке. Снова Варя вползала в мою голову, будто паразит, который распространяется, подобно яду, по всему организму и вероятность вытравить его без последствий для своего тела — мала. Так было и с Елагиной. — Ты такая уставшая, — сказала Ирина Борисовна, всё это время (около пяти минут) рассматривая что-то на моем лице, лишенном возрастных огрехов. — И взгляд задумчивый. В чем дело? Тогда я, неосознанная и крайне пьяная, решилась на шаг, который мог либо спасти мою заблудшую душу, либо испортить хоть какой-то авторитет среди местных жителей. И я выпалила всё как на духу, не задумываясь о последствиях и о тактичном обходе чересчур подробных моментов: — На выходных у моей одноклассницы были посиделки, — я почувствовала, как мои губы тревожно задрожали. — Я пригласила туда девочку, которую ненавидит та самая одноклассница. Я из-за нее и дерусь постоянно. Я напилась, но не так сильно, напилась и… — предусмотрительно выдержала паузу, глянув на Ирину Борисовну. — В общем, я поцеловала ту девочку… Я не понимаю, что мне делать. Я же ненормальная. Так не должно быть. — А как должно? — спросила моя верная старушка. — Ты скажи мне лучше, как должно быть? — Ну, например… — я растерялась, замешкалась, удивленная ее вопросом. — Например, мне надо будет найти мужа, детей родить. Быть короче обычным человеком, понимаете? Я же больна, меня лечить надо. Эти наклонности — они противоестественные… — Влюбленность — это противоестественно? — спросила Ирина Борисовна с каким-то подвохом. — Я не знаю, как у вас сейчас это всё устроено, но если ты мне решила рассказать о таком — значит, ты доверяешь мне. Знаешь, я же многое упустила в воспитании Володеньки. Думала, потом наверстаю. Я что хочу сказать… — она облизнула сухие, сморщенные губы. — Я теперь никого не осуждаю, потому что сама много раз оступалась. Под старость лет либо появляется мудрость, либо нет — третьего варианта не дано. Может быть, это так, пустяковое, детское. Но если нет? А если ты сейчас попытаешься игнорировать ситуацию и упустишь свое настоящее счастье? Я думаю, с высоты своего опыта, что тебе нужно просто себя понять. И когда я поняла, что Ирина Борисовна закончила и больше не собиралась продолжать, вопрос вырвался сам собой: — Да как же понять? — негодовала я, всё еще переваривая ее слова, произносимые так медленно, словно специально для моего опьяненного мозга. — Точно не так, как это делаешь ты, — покачала головой она. — Ты сейчас бежишь от себя и от осознания чего-то, что тебе пока не нравится. Перемены пугают, особенно если они происходит не рядом с тобой, а в тебе. Ты просто отдохни. Посиди дома, поразмышляй. Но школу не забрасывай! И прекращай водиться с такими мальчиками! — Меня никогда не примут, если я выберу другую сторону. — Сказала я. Слезы уже не держались во впадинах глаз — они бежали, сползали с щек и падали куда-то вниз, в пустоту, потому что кроме доброго лица Ирины Борисовны ничего вокруг меня не было. — А тебе надо, чтобы тебя принимали? А мне надо, чтобы меня принимали?