Голоса панельных домов

Любой человек, живущий в обществе, хочет заслужить одобрение. Он хочет быть принят в этот дружелюбный и не очень коллектив, хочет быть оценен по достоинству. Конечно, я хотела, чтобы меня приняли. Я знала, что мои чувства могут быть недолговечны — поэтому повременила с трудными мыслями. В семнадцать лет весь мир может перевернуться за считанные дни. Мне было страшно. Никто не хочет быть врагом социума, в котором раньше его охотно принимали и даже поддерживали. Ирине Борисовне я, в своем пьяном дурмане, так и не смогла ответить здраво и целостно — что-то щебетала невпопад, а потом и вовсе убежала, забыв об Артеме, уснувшем у стены. На него мне было плевать с высокой колокольни, но он всё еще был мне нужен, поэтому утром же я позвонила ему. Но встречать себя запретила. Несмотря на все свои личные трудности, я всё еще оставалась школьницей, у которой на носу были экзамены и нулевая подготовка. Конечно, экзамены казались пустяком по сравнению с тем, что происходило в моей голове сейчас. Утром, когда только вышла из дома, наткнулась на неприятную горечь на кончике языка. Это сказывался то ли вчерашний досуг в компании Дроздова, то ли плохое настроение отражалось на физическом уровне. Я шла и мне казалось, что мир вокруг трещит по швам. Пасмурное, затянутое тучами небо дрожало и истошно стонало. Грязь под ногами была вязкой-вязкой и словно бы текла вслед за мной мерзкой жижей. Деревья тряслись от сильного ветра, который давил на людей, вытесняя их из этого враждебно настроенного мира. Только угрюмые, наполненные мрачностью мысли следовали за мной по пятам. Чему-то позитивному тут не было места. Я была — путаницей, какая сводит ума. Мысли мои были — вялыми, дохлыми рыбами в отравленной бензином реке. Те, что выжили — умрут от голода или одиночества. Вот и я бы умерла. Мне казалось, что все краски стираются до своего естественного серого состояния. Серое небо, серые лица людей, серые дома. Серая — я, перенявшая их настрой на себя. Ни выжить, ни умереть — существовать машинально. Всё бесцветное и лишь один яркий луч бился в конвульсиях, стиснутый этим мраком со всех сторон. И имя ему было — Варвара Елагина. Едва я зашла в кабинет поутру — увидела ее. Она сидела, то склонившись над потрепанной книгой, то поглядывая как бы невзначай в окно и совершенно игнорируя мое присутствие. И пока всё помещение заволакивало тьмой, она, Варя, трепетала и давала этой тьме отбой. Несмотря ни на что она была — светлой. Тогда мне показалось, что внутри меня что-то надломилось. Вечером, когда я вышла из кирпичного здания школы, мне хотелось волком завыть — настолько мое настроение находилось на стадии стабильности, но стабильности плохой, которой никто не хочет. И, сопровождаемая тихими ударами редких капель дождя об асфальт, я вышла за пределы чего-либо, словно покинув не только одну территорию, но и все сразу. Внутри, где-то в трепыхающемся без остановки сердце, было так пусто и тоскливо — эта тоска, как я подумала тогда и еще множество раз после этого, самая болезненная, самая откликающаяся в глубинах души. Погода омрачилась сильнее и всё, что мне оставалось — следовать веянию ее настроения. Включила музыку на телефоне, воткнула наушники-капли в уши (другие обычно — выпадали). Своим сильным голосом запела Земфира, которая как нельзя кстати подходила под плохое настроение. Запела и попала — в цель. Она умела цеплять за живое, играть на струнах человеческих душ, ее тексты — жизнь. Ее тексты — отклик несчастных. И на данный момент я являлась такой. Это была песня «Похоронила», немного странная, немного не моя любимая, но в тот период отлично подошедшая. Редкие капли дождя разбивались об асфальт; ни единого солнечного просвета не было там, наверху, в небе. А когда нет солнца, нет яркости — нет и позитивного. Люди в Сибири, как я заметила, вообще были очень угрюмыми, мрачными. Хотя других я не видела, разве что в сериалах про подростков с другим менталитетом. Но разве там люди? Там — актеры, выбеленные, хорошо накрашенные и даже при смерти выглядящие очень колоритно. В жизни — по-другому. Это было даже хорошо — что ветер дул. Он тщательно скрывал жар, исходивший от меня за несколько верст. Дело было вовсе не в бестолковых, несвязанных друг с другом размышлениях… нет… Когда наушники, слегка мокрые от усилившегося дождя, улеглись в карман куртки, я стала полностью безоружным зверьком, мечущимся взглядом по миру. Я прислушивалась к робким, нескладным шагам позади — мне было известно, кто там шел. И, насколько я могла быть уверена, не оборачиваясь и не уделяя этому должного внимания, она шла за мной от самой школы. И это была единственная причина, почему я всё еще не хотела снимать наушники. И хотя звуки шагов были гораздо тише, чем, например, дождь, казалось, я слышала каждый напряженный вздох, каждое биение чужого сердца. Интересно, думала я, рассматривая окна первых этажей, она шла за мной или… Да на кой черт ты вообще ей сдалась. Боже, прекрати! Что же это творится! Сколько мыслей и ни одного выхода из этой западни! Должно быть, она совсем не думала обо мне… Ни одного словечка не проронила после… Я хотела проверить что-то. Навязчивая мысль забилась в голове и так сильно запульсировала там, что противиться ее воле не было ни сил, ни желания. Я ускорила шаг, словно хотела поскорее оказаться дома, и свернула во дворы, которые были мне абсолютно не знакомы. И вообще я домой не направлялась — хотела прогуляться немного, драматично походить по пустым паркам, покачаться на качелях. Но Варя изменила планы. Сомнений не было — она, чуть отставая, следовала за мной по пятам. Мое сердце так сильно билось и дрожало в грудной клетке, что едва ли оно вообще могло выжить после такого эмоционального всплеска. Взгляд заметался в поисках подходящего дома и тут я — это была самая настоящая удача! — увидела мальчика, державшего на руках собаку и искавшего ключи в карманах. И, прикинувшись кем-то, сделала вид, что проделываю те же махинации. Остановилась прямо позади него, а когда он распахнул дверь — помогла ему зайти и нарочно придержала ее, оставляя шанс для Вари. И она вошла следом. Тут мы столкнулись буквально нос к носу. Испуг тенью отразился на ее лице. Она как будто даже побледнела невольно, губы ее сжались и задрожали. Она чувствовала себя некомфортно, но и я — тоже. Полумрак подъезда располагал к интимным беседам по душам, но этот подъезд был чужим, а потому — хотелось сбежать. — Что ты здесь делаешь? — спросила я дрогнувшим, надломившимся голосом. А так хотела показать себя спокойной, резать словами, словно острием ножа — по металлу! — А ты? — удивилась Варя, явно не задумываясь над своими словами. — Живу… — Здесь? — глупо поинтересовалась она. — Ну… — я впервые была обескуражена. — Не прямо здесь… чуть выше… Этими словами я сразу обозначила, что не стану приглашать Варю к себе домой. Но пригласить я не смогла бы и саму себя, потому что это был не мой дом, совсем не мой. Варе знать об этом не нужно. Впервые за всё время после произошедшего я посмотрела на Елагину впритык, открыто, только на нее. Она была немного возбуждена своим необдуманным поступком. Темный шарф прятал ее губы. Она так уже делала — скрывалась за тканью, словно стесняясь себя. — Я хотела обсудить тот вечер у Светы… — сказала она и вся съежилась, сжалась под натиском моего пристального взгляда. — Нечего тут обсуждать! — наигранно хмыкнула я, хотя сама знала — было что. — Тот поцелуй… — Варя прикрыла веки и ее пушистые ресницы задрожали. — Бред какой-то! — воскликнула я, нервно покачав головой. Прямой вопрос — обескураживающий. — Елагина, ты себя слышишь? Я была бухая, я могла кого угодно засосать. На самом же деле понимала — не всех подряд могла поцеловать, не всех. Эти слова были, как мне показалось, неким протестом против уверенных вопросов Вари. Только тогда, встретившись с ее замешкавшимся, напуганным взглядом, я заметила тьму, которая нас обволакивала со всех сторон, липла и всасывала в себя. Не знала, почувствовала ли Варя то же самое, но мне почему-то захотелось, чтобы почувствовала. Это не поддавалось тем объяснениям, которые я уже строила в своей голове. Ничего общего с рациональностью и способностью трезво мыслить это не имело. Слепота… — А твои слова?.. — спросила Варя и в ее глазах мелькнуло отчаяние. Мое сердце пропустило болезненный удар, но потом я поняла — оставалось совсем чуть-чуть и я бы добила эту тему, раскрошила всё, что наивно между нами строилось, кирпичик за кирпичиком, собственными руками. — Да мало ли, что я там говорила? — всплеснула руками я, нахмурив брови для большей враждебности. — Я тебе говорю — пиздец, нихера не помню, хоть к гадалке веди, чтоб память мне вернула. Начисто стерлось, понимаешь? Да я вообще не знаю, че могла говорить тебе или любому другому человеку! Я врала и не краснела. Но несмотря на ложь, которая без какой-либо фальши соскакивала с моих уст, Варя что-то начинала подозревать — так мне казалось несколько секунд. Затем наступила тишина самая болезненная, самая, как ни странно, громкая. Острое желание пронзило сердце — хотелось услышать ее голос. Хотелось никогда больше не слышать ее дурацких высокопарных высказываний. Хотелось смотреть на нее бесконечно и хотелось — навсегда стереть из памяти её идеализированный образ. Хотелось попросить прощение за свои поступки, за свои попытки убежать от реальности и хотелось — обозвать ее всячески и прогнать восвояси. Но ничего из этого выполнить я не могла. Парализовало меня на некоторое время, отнялись все конечности и едва я не повалилась на грязный, оплеванный пол. Вдруг странная мысль ударила в голове и поразила до глубины души — хотелось бы мне иметь карманную Варю Елагину и всегда носить ее с собой. Это было настолько ненормально, что я тут же попыталась воспротивиться жуткой идее, но она так прочно засела в голове, что, наверное, уже никогда не покидала меня. Никогда. Представилось, как я носила бы ее в рюкзаке и доставала бы, когда этого требовала душа. И она, выйдя из кармашка, становилась бы большой, самой обыкновенной. Мы бы сидели за кухонным столом и слушали, как бабушка за стеной смотрит телевизор… Но вдруг Варя заговорила, вопреки всем моим мыслям и несбыточным планам, она кивнула, глаза ее округлились и стали выразительнее, чем когда-либо (лишь потом я узнала, что это называется «плач в себя», когда человек намеренно скрывает боль и переживает ее наедине с самим собой). Она закивала так быстро, что сердце мое едва не разорвалось на части. Она затараторила: — Ладно. Поняла. Я поняла… Мне не было ее жаль, как того, кто испытывал странные чувства без взаимности. Мне было жаль ее потому, что она испытывала их не к кому-то другому, а ко мне. Глаза красные-красные, но выражение лица не менялось — такое же прекрасное в своем спокойствии… Я увидела, что она намеревалась уйти. Мои слова она воспринимала ровно так, как и должна была. «Чего хочешь ты?» — хотелось спросить мне и не просто спросить, а прокричать, чтобы она услышала и запомнила, и никогда не отпускала это из памяти. Она почти никогда не делала то, что хотела. Вернее, ей проще было болтаться в консервной банке, чем пытаться обозначить себя, как сильную личность. Тут-то всё мое существо воспротивилось ее уходу. Сердце, этот пылкий орган, застучало сильнее прежнего, глаза забегали по темным стенам. Неужели так и уйдет? — думалось мне в те секунды. И тогда, поняв, что могу совершить непростительную ошибку (какую — я пока не думала), что-то извне заставило громко ее окликнуть, как раз тогда, когда рука коснулась двери подъезда. — Елагина! — я не узнала свой голос. Надорвавшийся, как будто даже грудной, испуганный. Она обернулась, широко раскрыв свои и без того большущие глаза. В этот миг она была так красива, когда желтый свет ложился на ее лицо тенями и игрался, мелко дрожа. Не ведая, что творю, не думая о будущем или прошлом (только о настоящем), я бросилась в ее сторону, миновала расстояние за доли секунд и осторожно ее поцеловала, словно испугавшись реакции. Она опешила, но уже через минуту пришла в себя и — настоящая искусительница! — ответила на поцелуй. Мягкий, трепетный (сразу вспомнился Артем с его сухими, тонкими губами, которые настырно впивались в мои), без признаков невзаимности. Я хотела, она хотела… Что-то тут было не так. Мне ведь не нравятся девушки, как же так… Я себя убеждала и убеждала старательно, будто заядлая сектантка, которой промыли мозги. Я мысленно умоляла Варю остановиться, но она словно хотела насытиться моментом моего присутствия. В этом мы с ней были похожи. Что же я делала… Что творила, чего добивалась… Некоторые вещи оставались без ответа. Тем не менее, не взирая на внутренний конфликт, мы всё еще стояли у двери в мертвенной тишине, прерываемой сбившимися дыханиями и учащенными сердцебиениями. Всё прекратилось так же быстро, как началось. Варя прижалась своим горячим лбом к моему и, приоткрыв губы, наблюдала за мной. Куда же делась та Елагина, которая не хотела впускать меня в свою квартиру, которая прятала лицо и отмалчивалась? Следуя неизвестному порыву нежности (с Варей я становилась такой мягкотелой, что самой иногда от этого было тошно), я пальцами коснулась ее лба, спрятанного за растрепанными волосами; осторожно, словно фарфора дорогущего касалась, убрала прядки и, зажмурившись крепко-крепко, невесомо поцеловала ее в лоб, холодный и немного влажный от дождя. Послышался тяжелый, приглушенный вздох то ли нетерпения, то ли трепета. У нее глаза — океаны. У нее глаза — как у этих мультяшных девочек, которые воспевают добро и проклинают зло. У нее душа — рвань. Родители — твари. А сама она — ангел, спустившийся не с небес, но пришедший с места войны или жестоких пыток, чтобы спасти заблудших. Она вся светилась, излучала доброту и казалась такой беспомощной в этом огромном мире, такой маленькой. Мне хотелось прижать ее, вобрать в себя без остатка и защитить не только от Светы Котовой, не только от ее мерзких родителей — от всего, что могло ей навредить. Такие мысли боролись во мне наравне с мыслями о том, что так нельзя, так неправильно. Я росла в среде, где нормальным считался союз парня и девушки… — Что мы делаем? — спросила я хриплым шепотом, но Варя меня услышала. Она качнула головой, тряхнула короткими волосами, спрятанными за капюшоном толстовки, и также тихо ответила: — Не знаю… — она нахмурилась, задумавшись о чем-то своем, а затем спросила: — У вас с тем парнем любовь, да? — С каким? А, ты про Тему? Нет, не любовь, это… Странно короче всё, не понимаю. Мне кажется, что я запуталась. Меньше всего на свете я ожидала увидеть слезы на ее глазах именно сейчас, в момент, когда нам было так хорошо, так здорово. Но снова ее глаза стали красными, в них появилось мое отражение (потому что слезы скопились и залили всю оболочку) — потерянное, такое же опечаленное. Мне казалось, что я была счастлива, но внешний вид говорил другое — не была. — Это плохо, — Варя потянулась своими пальцами к моей отчаянно повисшей руке. Потянулась и — взяла за руку, стала играть с дешевыми кольцами. — Это очень плохо. Тебе нужно разобраться с этим. — С Артемом? — удивилась я. — С собой, — ответила она, многозначительно передернув худыми плечами, спрятанными за смешной дутой курткой бежевого оттенка. — Это больно… — снова в уголках ее глаз собрались слезы. — Ему тоже будет больно, ты ему наверняка нравишься. Так нельзя. Тебе нужно понять себя. Я разозлилась. Все нежные чувства, разыгравшиеся от этой натянутой драмы, все слезы куда-то делись. Озлобленно, но всё еще мягко, я оттолкнула руку Вари от себя и со злой усмешкой выплюнула: — Все говорят это! Как же вы достали! — я спрятала руки в карманах и там сжала их в кулаки. Мне казалось, что это должно помочь. — Почему нет совета, который все проблемы бы решил?! — У нас нет универсальной методички, верно, — добродушно улыбнулась Варя и так тошно мне стало от ее улыбки (как можно быть такой доброй, когда к тебе относятся, как к дерьму?), что я чуть не заплакала от ненависти к себе. Обижать такого светлого человека было выше моих сил. — Но в этом и прикол. Разобраться в себе тяжело, но когда разберешься и найдешь гармонию с собой, знаешь как круто будет? — И что нам теперь делать? — спросила я обреченно, дав себе немного времени на раздумья. Варя покачала головой с видом знающего человека. В ее глазах застыли невыплаканные слезы, которые она так и не выпустила наружу, не освободила. — Просто жить, — и она ловко, пока я замерла под давлением мыслей, выскочила за дверь. Я видела, как здоровая железная махина, которая с трудом поддалась маленькой Варе, постепенно прятала ее от меня. — Ты только дай знать, когда разберешься! Она еще что-то сказала, но этого дверь не позволила расслышать. Я выждала несколько минут, прежде чем вышла сама. Внутри была пустота, а на улице выл ветер, словно разделяя со мной эти жизненные тяготы. И как я должна понять, когда разберусь?