Голоса панельных домов

Никогда не понимала — и чего это люди ищут везде какие-то сакральные смыслы? Эта мысль занимала меня долгое время. Вот есть люди и они — живут. Семьи, работы у них, квартиры, собаки здоровые — всё как надо. А вроде под старость лет задаются вопросами: а мое ли? а надо ли? а хочу ли? а может не так прожил жизнь? Вот находится ответ — жизнь прожита так, как надо, как это заложено природой. Потомство оставлено, дерево выращено, небольшой вклад привнесен. И это — найденный глубинный смысл, который на самом деле всегда лежал на поверхности. Верный или нет — тут уже никто не скажет. Я порой представляла, как хорошо было бы взять с полки книжку «Инструкция: как жить правильно» и найти в ней все-все правила, все-все ответы на загадочные вопросы. Но такой пока не существовало, а если она и была — то, кто ж сказал, что правдивая? Когда я немного подросла, то мое внимание стало приковываться к родителям. Не могли ведь они быть такими всегда — злыми, обиженными на жизнь, пьющими без конца и края. Я стала наблюдательной, я превращалась в слух и зрение, когда подсматривала за ними в те редкие тихие и спокойные вечера. Случалось, они сидели в своей комнате, дверь не закрывали, я проходила мимо и видела такую картину, которая повергала меня в шок: сидели на диване, отец обнимал маму одной рукой, как бы не вкладывая в этот жест ничего серьезного, но выглядели они так, что сразу становилось понятно, почему они когда-то давно сошлись. А потом слушала их крики за стеной. Папа орал: — Уйти бы от тебя, истерички ебаной! А мама ему вторила: — Проваливай, проваливай! Буду любовников водить, они хоть деньги зарабатывают! У нас всё шло своим обыкновенным чередом: мама ходила на работу, посреди ночи возвращалась немного окрыленной (миловалась там с отцом своего будущего ребенка); папа пытался устроиться на работу, но отовсюду его гнали ссаными тряпками — пьяниц нигде не любят; а я ходила в школу и пыталась не думать о тех страстях, в которые волей Брониславы была загнана. Однажды папа напился до полнейшей бессознательности, а мама работала в ночь (только ли работала — загадка). Я готовила у плиты, жарила картошку и она, брошенная в горячее масло, забавно шипела. А папа сидел тут же, в кухне, на стульчике перед столом и смотрел телевизор — это был какой-то «ментовский» (так говорил отец) сериал. Вдруг я услышала тихие всхлипы — это он плакал, спрятав лицо за широкой, грязной ладонью. — Пап, ты чего? — спросила я и на какое-то мгновение мне стало его жаль, несмотря на те поступки, что он вытворял. Он всё еще был для меня той самой грозной фигурой, высокой и хмурой, но тогда, будучи в таком состоянии, стал совсем уязвимым. — Да ниче! — прикрикнул он нарочно и махнул свободной рукой. Его широкие, толстые плечи подрагивали. Он был таким беспомощным в тот миг. Мне казалось, что он пытался спрятаться от мира, но безуспешно. — Мать твою, суку такую, люблю, блять! Блядская женщина, околдовала окончательно. Она чего-то хочет от меня, а я этого дать не могу. Боюсь, уйдет, тварь несчастная. Ей же всё мало! Тогда я впервые поняла, что они были не просто склочными, не просто агрессивными по отношению друг к другу. И все мои мысли о том, что им нужно разойтись да поскорее, развеялись, как иллюзия родника — в пустыне. Это была их больная, сумасшедшая то ли зависимость, то ли подобие любви. Иначе они не могли и не умели. Ненавидели друг друга до тошноты, дрались постоянно в пьяном угаре и вечно скандалили, но когда вставал вопрос о разводе — даже не рассматривали эту идею. Мы редко были откровенны друг перед другом. Раскрепощал их обоих алкоголь, но почти всегда он вызывал агрессию. Тем не менее, были моменты, когда я сидела с кем-то одним (с мамой или папой) и мы даже вели светские беседы. Несколько лет назад мама купила дурацкие сухарики и бутылочку пива. Папа в это время был либо с друзьями, либо на очередной временной работе. Мама сказала, что папа ни о чем не узнает и позвала меня в их комнату, чтобы посмотреть какую-то комедию или мелодраму. Это был «Дневник Бриджит Джонс» и я плохо помнила сюжет, но хорошо — разговоры. — А у тебя есть мальчик? — спросила уже подвыпившая мама (домой она пришла навеселе). Я ответила что-то невнятное, зная, что рассказ о моей ориентации вызвал бы у нее гнев. Мне приходилось врать. Я сказала, что это мальчик из моей школы, что родители у него работают в университете, что он достаточно порядочный. Тогда мама воскликнула: — Тебе надо его к нам в гости позвать! — Ну не знаю… — нерешительно протянула я. Мне не хотелось говорить правду, и я старалась придумать отмазку, которая была бы необидной для мамы. А она и сама всё поняла. Кивнула смиренно, но разочарование и горькая печаль отразились в опухших глазах: — А-а… — протянула мама, приложившись к горлышку бутылки. — Ну да, стыдно тебе, знаю. Мы же с папой не пример для подражания… Ладно… Понимаю… И в этих ее словах было столько понимания, столько необъяснимой поддержки, сколько никогда больше она не выказывала. Они не были плохими людьми, но их образ жизни вызывал у меня отторжение. Наверное, они даже могли бы стать достойными родителями, если бы не распорядившаяся их судьбами болезнь со страшным, словно смертный приговор, названием, — алкоголизм. Я слышала много историй о том, как люди из самых низов пробивались на такую вершину, что никто поначалу и поверить в это не мог. Но это был не наш случай, не их. Они, обвинявшие всех вокруг и сетовавшие на жизнь, были обречены. Ничего светлого в них не осталось, даже любви. Только любовь с червоточиной, гнилая, сочившаяся могильными червями — вот это о них. Когда пришло осознание, что мои мысли прочно погрязли в Брониславе Раевской, мне почему-то стало по-настоящему страшно. Я видела разные примеры влюбленных людей. Мои родители — это уже почти грязь. Куда страшнее был процесс «привязывания» человека к себе. Это меня напугало так сильно, что я, после увиденного несколькими днями ранее (поцелуй Раевской и этого… парня…), подумала: может быть, не так это страшно? Бывает ведь такое, что думаешь, будто вот она, твоя судьба, а в конечном итоге — обознался. Сейчас я тихо прокрадывалась через коридор и прямиком к своей комнате, попутно заглянув в открытую дверь родительской спальни. Там на фоне тихонько болтал телевизор, отец уже вовсю спал в своей грязной, засаленной футболке. Я представила, как он лежит в красивеньком, чистеньком бархатном гробу в этой же одежде. Мать покупать костюм ему не хочет, отмахивается — и так сгодится! Не девок же соблазнять идет! — и мы все (а нас не много: двое-трое) стоим, заливаемся крокодильими слезами, бросаем по горсточке земли туда, в глубочайшую черную яму. С виду нам плохо, но на самом деле мы счастливы избавиться от тяжелого человека. Квартира остается мне, мама уходит со своим новеньким ухажером, от которого забеременела, мы все довольны таким исходом. Но на самом деле он спал на мятой постели и ничего, ничегошеньки не говорило о том, что он планировал отбросить коньки в ближайшие дни, недели, месяцы. Удивительный парадокс — пьяницы живут дольше фанатичных трезвенников. У них как будто проблем с головой меньше, хотя я прекрасно понимала, что эта мысль ошибочна — они уже мертвы внутри, они добровольно подписали бумагу о более скоропостижной гибели, а ведь могли дожить до глубокой старости. Но в этой самой «глубокой старости» и я себя не видела. Представляла иногда, как будет старая, вонючая, с гнилыми зубами и седыми волосами, лесбиянка расхаживать по двору и кидать прищуренные взгляды на пышущих молодостью девиц. Одна только мысль об этом вызывала у меня отвращение. То ли дело, конечно, ходить под ручку с каким-нибудь уважаемым дедушкой, у которого ноги еле гнутся и проплешина на весь затылок, но зато его все считают представительным. Две бабушки, целующие друг друга в губы, будут смотреться странно. С девушками дело обстоит иначе — красивых девушек видят как что-то сексуальное. Я ни туда не годилась, ни куда-либо еще. Ни то ни се — везде несуразная, лишняя, неважная. Не только в семье и школе у меня была проблема с невидимостью и незаметностью — везде. Я представляла, как хорошо было бы уехать из города и начать всё заново, оборвать старые связи, может даже имя с фамилией сменить, но потом приходило страшное осознание — не выйдет. Я была из тех людей, которые любили фантазировать. Фантазии — это здорово. Иной раз — даже лучше реального мира. И вот я сидела в своей комнате, на подоконнике, за маленьким окном виднелись такие же штампованные домишки, люди сновали в теплых куртках, ветер колошматил рекламные вывески. И тогда меня уносило. Я брала бумажную книгу, в редких случаях слушала аудиоверсию, погружалась туда с головой и когда, наконец, выныривала, с сожалением обнаруживала себя законченной неудачницей. Это, казалось, было у нас семейное, как будто на роду стояла печать — «бездарность» и «изгой в обществе». Хотя родители время от времени умели ладить с людьми, особенно — под рюмочку водочки. Но если им было нужно, они создавали неплохое впечатление. Не сказать, что хорошее — просто обычными людьми были в глазах окружающих, средней семьей из среднего дома, среднего района, среднего города, средней работы. Никто не думал, что мы на дне. Только я так считала. Может, даже была не права. На фоне тех событий, которые происходили в моей семье, всё остальное почему-то казалось незначительным. И школьные перепалки, в которых крайней оставалась всегда я, и даже Бронислава Раевская терялась во мгле этого беспросветного кошмара. У меня возникла страшная мысль — что, если позвать ее куда-нибудь, насовсем? То есть… путаница юлой завертелась в сознании, пытаясь расшевелить остатки здравого смысла и логики. Что, если предложить ей уехать из города? Податься в Москву и затеряться там, среди одинаковых людей, успешных и не очень? Эта идея мне так понравилась, что я невольно стала разрабатывать ее в голове. Вдвоем снимать квартиру было бы выгоднее. Нам обеим скоро восемнадцать, и мы могли бы работать без трудностей. Меня искать вряд ли стали бы, да и нет вероятности, что вообще заметили бы пропажу. Осложняло весь этот идеально продуманный план вот что — я ничего не знала о семье Брониславы. Она выглядела тяжелым ребенком и, почему-то мне так думалось, родители у нее должны быть соответствующими. Может быть, даже хуже моих. Она ведь еще и пьет, курит. Мало ли чем занимается? Тут злость на меня напала, и дурная мысль просочилась в выверенную идею, которая мысленно была почти нерушимой — а ведь у Брониславы был тот… парень… Артем… Он ей испортит всю жизнь! — злобно подумала я и сама испугалась этому страшному гневу, который из меня вырывался. Она будет с ним несчастна! Парни в нашем возрасте вообще редко бывают здравомыслящими, без ерунды в голове. Другое дело — я. Меня иногда посещали мысли о том, что я, наверное, очень хороший человек. Я сидела и пила чай в кухне, в темноте, в тишине, в сопровождении бесконечного потока мыслей. Это напомнило мне о дне, когда всё началось. О дне, когда я впервые взглянула на Брониславу как на девушку, красивую девушку, даже немного умную, а не как на свою неизменную защитницу. Я была труслива с самого детства и смело признавала это. Признание своей трусости — это уже почти смелость. И вот, получалось так, что я, будучи осознанной лесбиянкой, никак не могла проявить инициативу. Страх — всему виной. А Бронислава, которая теперь крутила шашни с парнем, оказалась гораздо ловчее. — Че сидишь тут? — я дернулась от резкого, хриплого голоса, ворвавшегося в прирученную мной тишину. Это отец своей огромной фигурой застыл в дверном проеме. Вообще-то, он не был высоким или сильным, скорее даже полностью наоборот, но у меня в памяти навсегда отпечатался образ того, как он виснет надо мной такой необъятной тенью, что кровь стынет. — Чай пью. — сказала я, мельком на него глянув. Никогда не смотрела ему в глаза и даже не помнила, какого цвета они были. Огромная футболка с пятнами жира повисла на его высохшем теле (как вяленая рыба, подумала я), один носок он потерял и из-под резинового сланца торчала грязная нога с некрасивыми короткими пальцами. Иногда я представляла не только хорошее, светлое, недостижимое, но и очень страшное. Например, что через двадцать лет у меня будет такой муж. Что мы будем драться, ненавидеть друг друга всем сердцем и не сможем расстаться, потому что эта зависимость нас так прочно сковала кандалами, что от нее уже не сбежать. Случается в жизни, что дети, отнекиваясь от родителей и стыдясь их, спустя время почти полностью копируют их судьбу. Я надеялась, что такая участь обойдет меня стороной. А потом успокаивалась: такого со мной уже не случится, ведь мужчины меня не интересовали. А девушки… Тут я тоже не была уверена. Знала лишь, чувствовала, что мне нравилась Бронислава — остальное не имело значения. — Мать где? — спросил кряхтящим голосом отец. Он пошел в мою сторону и, не имея возможности поднять ноги, зашаркал шлепками по старому полу. — На работе… — неуверенно ответила я. — Шлюха. И ты шлюха. Все бабы — шлюхи. — Говорил он беззлобно. Я даже не воспринимала его слова всерьез — это было самое адекватное, что он мог сказать в таком состоянии. Я сбилась со счета, сколько раз он оскорблял нас с мамой по поводу и без. Он это дело любил почти так же сильно, как водку. Но говорил всегда одинаковые вещи, а потому — не удивлял оригинальностью. — Хоть бы чай налила отцу, бестолочь. Чайник закипел. Совсем старый и едва живой, он не мог отключаться сам, автоматически, поэтому приходилось караулить его, чтобы вся вода не выкипела и ничего не задымилось. Я стояла, опершись плечом о холодильник. Мой взгляд равнодушно следил за отцом. Он, не обращая на меня никакого внимания, сел на стул, сгорбившись, и уткнулся лицом в мою кружку с остывшим чаем, откуда принялся отхлебывать прямо так, не меняя положение кружки. Тонкие губешки присосались к краю основательно. Это вызвало у меня тошноту, которая шла из недр организма. Всё, что он делал, было отвратительно. Я поняла — кружку придется мыть с содой. Сода — универсальное средство, дешевое и долгоиграющее. — Бросит она нас. Меня, тебя… — проговорил отец. И голос его, сонный и полупьяный, звучал так тихо, печально, исходил из глубины тела, был совсем маленьким и беспомощным, что я снова начинала чувствовать жалость к этому потерянному человеку. — Не бросит, — сказала я, наливая чай в белую кружку с красным маком. Я не была уверена в своих словах и, более того, знала, что они несли в себе лишь несчастную попытку успокоить отца, который в нынешнем состоянии был способен на всякое безумие. — Она нас любит. Но всё сказанное мной было сладкой, даже приторной ложью. Отец тоже это понимал, но почему-то не говорил ничего — наверное, хотел верить в лучшее несмотря ни на что. Порой в нем просыпался ненормальный, не поддающийся никаким объяснениям оптимизм. Детская наивность пробуждалась в его чахлом теле и безжизненном разуме, и он становился так слаб в своей непоколебимой вере, так отчаянно ей предан, что разрушить все его надежды не приходило мне в голову. Я много думала о том, как здорово было бы сломать его совсем, до конца, хотя он уже был почти сломлен. Это представлялось мне некой местью за годы страданий и мук, которые они с матерью мне доставили. Я могла родиться в любой другой семье, городе, даже стране, но почему-то появилась именно у двух доходяг. Они не могли обеспечить мне лучшую жизнь, но я всё еще была с ними рядом и помогала. — Любит, — недовольно повторил папа. — Никого эта сука не любит, никого. Странная ассоциация промелькнула в голове, когда я смотрела на такого убитого, растоптанного отца. Я подумала — а ведь его слова можно было отнести не только к матери, но и к Брониславе Раевской.