Голоса панельных домов

Я перестала ходить в школу. Не полностью и не совсем, но это была вынужденная мера. Я не могла видеть Брониславу, да и ей нужно было оградиться от меня, чтобы разобраться в себе. Я почему-то была уверена, что она проводила свое свободное время дома, под давлением разных мыслей. Сама я начала большую часть времени проводить на свежем воздухе где-нибудь в парке. Поздней осенью, в пасмурную погоду и слякоть людей там было не много — подавляющее большинство спешило разбежаться по домам, чтобы спрятаться от наступавших морозов. Это были страшные парки, которые без солнечного света и галдящих людей выглядели совсем печально. Как ни странно, люди, убивающие свою планету, создавали на ней некоторую гармонию. Получалось так, что планета не могла ни с людьми, ни без них. Это всё приводило меня в уныние. Я стала много думать о жизни и смерти, о вечном — не только о приземленном. Всё возвращалось на свои места. Я думала о том, как здорово было бы умереть и оставить эту многострадальную Землю отдохнуть если не от всего человечества, то хотя бы от одного маленького человека. Еще лучше было бы исчезнуть всему роду и позволить эволюции двигаться дальше. На улицах холодало и я с придыханием ждала белоснежной зимы, которая своими метелями и сибирскими сугробами вернула бы детскую веру в волшебство. Как хорошо было зимой и как плохо — поздней осенью. Я прыгала через лужи, останавливалась у перил, чтобы посмотреть на грязную, иссохшую реку, и стояла так подолгу, глядя вдаль, на другой берег, к которому вел железный мост. Где-то там виднелись хаотично натыканные домишки — это были маленькие деревеньки, почти обезличенные на фоне больших городов. Я ненавидела свой город за его мелкость, но никогда не задумывалась о том, как живут люди в местах, где население едва доходит до тысячи человек. Это казалось мне чем-то из ряда вон выходящим. Я шла вдоль набережной, когда в мою сторону направлялась толпа из десяти школьников от двенадцати до четырнадцати лет. Смешные рюкзаки висели на их спинах, они шли без шапок и в расстегнутых куртках, потому что были молоды, им было жарко, их щеки забавно алели и ветер играючи путал волосы. Они смеялись и громко, очень громко болтали. Тут внутри меня проснулась тревога, которая ничем не была подкреплена. Что, если они решат избить меня? Мне показалось, что они смеялись надо мной, но они не смотрели в мою сторону и были заняты разговорами. Я была внимательна. Мои ноги подкашивались, когда они всей дружной кучей проплыли мимо и ничего не сказали. Это было целое испытание. Мерзкое, вязкое воспоминание, связанное со школой, просочилось в голову, и я присела на холодную лавочку, чтобы отдохнуть. Я была в четвертом классе, когда случайно стала свидетелем того, как ребята списывали. Мне почему-то показалось, что будет хорошей идеей рассказать об этом учительнице. Она, конечно, поговорила с классом после уроков и те закивали, не понимая, кто посмел сделать им такую подлянку, а потом учительница сказала: — На честных людях держится всё в нашем мире. Скажите спасибо, что с вами учится Варя Елагина, благодаря ей вы станете хорошими людьми. Одноклассники почему-то не оценили это высказывание и некоторая часть учеников, которую особенно сильно задел мой поступок, ждала меня во дворах, где я ходила обычно. Даже не во дворах — в частном секторе, где была почти пустошь: кладбище и железная дорога. Я уже знала, что они собираются сделать. Кто-то из них сказал: — Стукача надо проучить! Может быть, среди этой разъяренной толпы недо-подростков и пере-детей была Света Котова — этого я не помнила. Я лишь знала, что в этот период Бронислава сломала ногу и лежала в больнице около месяца. Я осталась один на один с теми, кто жаждал расплаты, крови и зрелища. Сперва меня ударили по лицу, а когда я, обессиленная, уже повалилась на живот — продолжили бить ногами. Страшнее убийц могут быть только дети, которые воспитывались в агрессивной среде. У меня были все шансы вырасти жестоким человеком, но я почему-то пошла другой тропой, хотя иногда задумывалась — может, стоило уподобиться им, слиться, стать одной из них? Но я не могла. Они были сотканы из нелюбви родителей и вытекающих обстоятельств, а я — из желания стать другой. А другие получают от большинства. Это закон улиц, бетонных, штампованных улиц с грустными людьми и вечно плачущими детьми. Я могла обратиться в сгусток ненависти и ненавидеть, ненавидеть так неистово, как это было возможно в моем положении, но поняла, что, ступив на эту скользкую дорожку, уже никогда не смогу с нее сойти. Это того не стоило. Я могла их убить, всех, кто причинял боль. Я видела по телевизору много новостей, когда была дома одна, там показывали подростков, которые стреляли в своих одноклассников или рубили их топорами за травлю и постоянные унижения. Мне нравилось осознавать, что если бы я пришла в один прекрасный день в школу с топором и на глазах у всех зарубила бы Свету Котову, то они все молили бы о пощаде и были бы такими жалкими, такими трусливыми. Это, конечно, не то же самое, что издеваться над маленькой девочкой. Никто не думает о карме. Карма — хорошая штука. Простить их я тоже не могла. Это значило бы забыть все их поступки, начисто стереть из памяти, но это было невозможно. Никогда не удастся забыть то, что происходило на протяжении долгих, мучительных лет. Но и плохие мысли оставили меня в конечном итоге. Я знала, что я лучше их, умнее, раз не позволила себе опуститься до самого дна и уподобиться им всем. Тем не менее, чувство постоянной опасности преследовало меня всегда. Когда я пришла домой, было уже поздно, на улице потемнело и похолодало. Но нигде, ни в одном месте на целой планете не могло быть так холодно, морозно и отчужденно, как в нашей квартире. Я зашла и сразу услышала тихие всхлипы — мне этот звук не понравился, но я ничего не стала делать даже тогда, когда услышала материнские рыдания из их, родительской, комнаты. Меня это не касалось. Но больное любопытство взяло верх, и я мельком заглянула в открытую дверь и то, что увидела, крепко засело в голове и отозвалось вполне очевидным отторжением, тошнотой. Мне хотелось убить отца. Я часто представляла, как убиваю его, сворачиваю полную шею, испещренную морщинами, как огреваю его по затылку чем-нибудь острым. Это приносило ликование, хоть и временное. Я понимала — это неправильные мысли и в нормальных семьях их не должно быть, но ничего с собой поделать не могла. Отец, навалившись на мать с голым задом, совершал тошнотворные для посторонних глаз движения бедрами. На их полуголые тела падал то резкий и яркий свет телевизора, то бледный, а иной раз он и вовсе пропадал, и комната погружалась во мрак, из-за которого наружу, в светлую кухню, прорывались истошные всхлипы матери. Она давилась слезами и соплями и что-то беззвучно шептала, а голова ее была откинута на подушки. Стало понятно — она не хотела того, что происходило между ними. А в ее животе рос и развивался маленький кровавый сгусток, который должен был стать полноценным членом общества. От этой мысли стало еще противнее. Представилось, как и меня зачали в подобной атмосфере. Я стояла перед дверью, но на меня не обращали внимание, как будто я была не человеком, жившим в этой квартире, — случайным прохожим. Но во мне теплилась и множилась ярость. Я представила, как вбегаю в комнату, разрываю этот порочный круг насилия, хватаю острый предмет и бью им отца, прямо в сердце, которое едва ли вообще имеется. И он падает замертво, я хватаю маму в охапку и укачиваю, точно маленькое дитя, а она посапывает в моих объятиях и мертвенно-бледными, сухими губами шепчет: «Я всегда любила тебя, но он не позволял мне относиться к тебе хорошо». И я бы всё ей простила за эти слова, потому что отец сеял страх во всех жителей квартиры. Но я прошла мимо, проскользнула, словно тень (такая же незаметная, бесцветная, бестелесная), в свою комнату и крепко заперла дверь, хотя щеколды уже давно не было. Это хорошо, что он не вымещал свои больные сексуальные желания на мне. Я слышала разные истории и очень боялась, что однажды он, пьяный в стельку, явится ко мне, зависнет в дверном проеме и растечется по комнате, заткнув каждую щель своим всепоглощающим присутствием. В детстве мне казалось странным, что мама не подавала заявление на отца или хотя бы не разводилась с ним. Она была слепа и эта зависимость, это привыкание однажды должно было убить ее — это неизбежный финал любого насилия. В такие моменты, как сегодняшний, она его ненавидела и наверняка вспоминала своего нового мужчину, который не то что бы был слишком галантен, но еще ни разу не поднимал на нее руку. Такие выводы я сделала исходя из того, что второго отца она просто-напросто не выдержала бы. Я села на кровать и жалость к матери, безвольно лежавшей под огромным отцом, резко сменилась злостью. Она без всяких сожалений хотела бросить меня на растерзание. Мне нужен был выход, который в ближайшее время стер бы этих людей из моей жизни. Но ничего не приходило в голову, и я легла, сжалась в комок, как будто это могло спасти меня от всех бед, и накрылась одеялом. Оградиться от мира, оградиться от материнских воплей — вот моя задача на этот вечер. Ты бы вступилась за своих родителей? Ты бы, конечно, вмешалась в драку, ведь тебе только это и нужно — постоянно кого-то защищать, пусть и ценой своей безопасности, своего здоровья. Но я — не ты. Я — не Бронислава Раевская. Я трусливая, мне страшно, я вся дрожу от звуков жестоких ударов и нечеловеческих вскриков. Я не могу… Я не создана для того, чтобы спасать других. Мне бы самой спастись, Господи…

***

Когда я проснулась от этого спонтанного, скомканного сна, мне показалось, что мир изменился. Сначала — сильный порыв ветра дунул в открытую форточку и легкая, воздушная штора колыхнулась под его напором, зашуршала, но негромко — так, чтобы я услышала ее. Потом — в окно ударил сильный дождь. Возможно, подумала я, выглянув на улицу, это последний ливень в уходящем году. Что ждало меня дальше — страшно было представить. Я двинулась неспешно, ступая голыми пятками на теплый пол, и в конечном счете выплыла в коридор, где по-прежнему был включен бледный светильник. Я прислушалась. То ли звук ударявшихся о стекло капель меня оглушил, то ли действительно было так тихо, но я не заметила ничего необычного. Нескладной, шаткой походкой двинулась вдоль небольшого коридора, держась за стену, выступавшую своеобразной опорой для человека, едва отошедшего ото сна. Мне было страшно заглядывать в комнату родителей, и я начинала перебирать в голове варианты того, что могло открыться мне там, по ту сторону прикрытой двери (значит, кто-то всё же выходил, но заходил ли обратно?). Она скрипнула, когда моя вспотевшая ладонь толкнула ее. Сердце забилось в истерике. Я была готова практически ко всему, кроме совсем уж отвратительного зрелища. Но там, в скудно обставленной комнате, освещенной всё тем же включенным телевизором, я не увидела ничего. Казалось, оба родителя ушли, испарились, словно и не было их тут никогда, словно не было и той ужасающей картины, открывшейся мне всего… Я замешкалась в догадках — когда это было? Посмотрела на настенные часы — совсем недавно. Час прошел, два — не больше. Но этого хватило, чтобы их след пропал. По неотложной нужде я прошла до конца коридора и, уткнувшись во входную дверь, ловко развернулась, лицом к лицу оказавшись перед туалетом. Это был совмещенный санузел, маленький и не слишком красиво обставленный, но достаточно удобный, чтобы делать там все свои дела и не задерживаться надолго. Я потянула железную кривую ручку наугад (было темно тут, в прихожей) и очень удивилась, когда с другой стороны двери в меня ударил яркий, ослепляющий с непривычки свет ванной комнаты. Это показалось мне странным, и я быстро сообразила, пробежавшись взглядом по помещению. Она сидела в ванне, ее ноги свешивались за бортик, а голова была наклонена. Я подумала, что она, пьяная, спит, но, когда вошла внутрь и присмотрелась, заметила следы крови. Предательская мысль, как бы я ни сдерживала ее, скользнула в голову — она умерла? Нет. Ее худая грудная клетка медленно вздымалась, но она вздымалась, а значит — мать была жива. Я подбежала к ней, испуганная и вдруг в одно мгновение разбуженная случаем. Позвала, ударила по щеке слегка, но женщина хранила молчание. Сложила руки на животе и посапывала мирно, то ли уснувшая, то ли ошпаренная болевым шоком. Когда я приблизилась, всё стало понятно — кровавое пятно растянулось от ее штанов и неспешно ползло до сливной дырки. Я отпрянула, изумленная таким зрелищем похлеще, чем тем, которое мне довелось увидеть несколькими часами ранее. Мама не шла на контакт. Паршивая идея появилась в голове — бросить ее, одеться и сбежать куда подальше, пусть эта сука умрет. Но вместо того, чтобы пойти на поводу этой неоправданной (так мне показалось в тот момент) злости, я упала перед ней, этой ужасной женщиной, на колени и стала тормошить ее за плечи, а она не отзывалась. Ты что, потеряешь ребенка из-за этого урода? Тогда лучше не вмешиваться… Я задушила эту мерзкую мысль на корню и не позволила ей стать чем-то большим. Она жалобно пискнула и сползла в ту же дыру, что и материнская кровь. Я выбежала из ванной. Духота и теснота меня убивали, хотя в квартире не было ни первого, ни второго. Это всё — плод моего обострившегося воображения. Это всё — глупости. Я схватила свой кнопочный телефон и вызвала скорую помощь. Казалось, что время затянулось в петлю.