Голоса панельных домов

Неужели я и правда заслуживаю всех тех чувств, которые вы мне дарите? Неужели я настолько хороший человек, что смею трогать ваши эмоции своими наглыми пальцами? Не верю. Не так я хороша, не так умна, не так добра. Вы всё придумали себе, так бывает, когда образ в голове становится как будто живым человеком и находит отражение в существующем. Но я — не плод вашего воображения. И я не так невинна, как мне бы того хотелось. Я чувствовала себя грязной вот уже два дня. Два дня мучительных мыслей, о которых мне так упорно твердили в один голос то Ирина Борисовна, то Варвара Елагина. Они, эти мысли, вползали в меня, болью отзывались во всем теле, клешнями впивались в стенки головы и грызли, грызли, грызли мозг. Я понимала — вечно это не сможет длиться, но даже минута такого давления делала внутри меня маленькие перевороты. Ходить в школу приходилось по наставлениям матери и бабушки — они боялись за мое будущее и хотели, чтобы у меня была лучшая жизнь. Они, конечно, не знали, что я уже обречена и обречена с того момента, когда во втором классе принялась защищать маленькую, беспомощную Варю. Тогда это и случилось. И чтобы предотвратить дальнейшее мое падение, им стоило всерьез озаботиться моим неподобающим для девочки поведением. Разве девочка должна дубасить других девочек мешком со сменной обувью? Разве должна разбивать мальчикам носы? Со мной всегда что-то было не так, но все это игнорировали! Я злилась на них и на себя тоже. В каждой проблеме виноват и сам человек, даже если он считает себя полностью чистым. Иначе этой проблемы у него не было бы. Но Вари в школе не было и казалось, что проблема устранила себя сама, и я даже радовалась такому повороту, хотя понимала — всё это ненадолго. Мне нужно было всего лишь дождаться конца года и тогда я упорхнула бы отсюда, словно прекрасная бабочка, и больше никогда не пересекалась бы с этой девушкой, вскружившей мою голову. В один из вечеров мы с мамой и бабушкой сидели на кухне и смотрели дурацкий сериал по маленькому пузатому телевизору (таких уже не продают, а у нас он остался еще из моего детства). Мне было с ними так спокойно, так хорошо, я слушала их неторопливые, но уже сбившиеся от возраста дыхания и умиротворенно внимала каждому движению материнских пальцев, стучавших по столу. — Как в школе? — задала дежурный вопрос мама и он, как и следовало ожидать, сбил нужный лад. — Супер. — Соврала я. Этот вопрос и не подразумевал честный ответ — он был задан лишь с той целью, чтобы перейти к чему-то более интересному, важному. — Ты такая хмурая, — сказала мама, оценив мой внешний вид беглым взглядом. — И читать перестала. Ненадолго тебя хватило. — Не знаю, что читать. — Попроси у своей Вари, — предложила бабушка, тактично втиснувшись в наш разговор (или его подобие). — Или в библиотеке возьми. В конце концов, твое рвение к чтению очень хорошо сказывается на мозгах. — А если я буду читать про то, как два парня ебутся в жопу, это тоже можно будет считать хорошим порывом и окультуриванием? — злобно спросила я. Мне не хотелось никого обижать, но противное чувство липко расползлось по телу и всё внутри заклокотало. — Это не определяет уровень моих знаний. — Ты такая напряженная стала, — подытожила свои недолгие размышления мама, а бабушка как-то неосознанно кивнула в такт ее словам. Я стиснула зубы — вот уже второй раз мне говорили об этом. Я и сама это чувствовала. — Много думаешь, что ли? Она попыталась пошутить, но я восприняла ее слова в штыки: — Слишком! Я не понимаю, как люди вообще живут на этой планете с таким постоянно работающим мозгом! Это просто издевательство! В детстве было хорошо — никаких нагрузок на серое вещество, всё по кайфу. Вот тогда я точно не была напряженной, да? Мама кивнула. Блики от бледного света и телевизора тенями играли с ее лицом. То делали его моложе, то нарочно старили, то она становилась уставшей и обессиленной, то на глазах расцветала. И всё же она старела — это напоминало мне о быстротечности жизни. Никогда я так много не размышляла о том, что было от меня далеко-далеко. Смерть, свобода, секс — всё это не касалось Славу, которой я была несколько месяцев назад, но нещадно затягивало в круговорот постоянных мыслей Броню, которой я стала в этом году. Да что есть в тебе такое, чего нет в других? Необычная внешность? — самая заурядная. Необычный ум? — обыкновеннейший, просто интересно преподнесенный! Глаза? — да они же… Тут мысль запнулась и упала, растворившись в воздухе. Вспомнились эти цепкие, пусть и всегда опасливые глаза, которые если смотрят, то смотрят так внимательно, так насквозь пронизывают. Что же со мной творилось? Что я делала со своей жизнью, причем добровольно? Разве так должно быть? — нет. Разве я хочу, чтобы так было? —… …Не знаю… — У тебя что-то случилось? — спросила бабушка, всегда проницательная и зрящая в корень. Она смотрела на меня поверх своих смешных очков с толстыми линзами для чтения, которые очень увеличивали ее глаза. Глаза — зеркало души? Почему я не вижу твоего отражения, Варя? — Ты не помирилась с тем человеком? — снова задала вопрос бабушка, словно просматривая меня через аппарат для рентгена. Я стиснула зубы крепче, чем прежде, и сосредоточенно качнула головой. — Опять у них от меня секреты! — обиженно воскликнула мать, которая, казалось, не воспринимала наш разговор всерьез. — И хоть бы кто-нибудь поинтересовался моими делами! Бабушка смотрела на меня, а я — на нее. Наши глаза играли в своеобразную игру: ее пытались вычислить ложь и разгадать правду, мои — увернуться от этих дерзких взоров. Вскоре бабушка отвернулась и, посмотрев на маму, мягко спросила: — Доченька, расскажи нам, как ты чистишь горшки в садике. Иногда бабушка была грубой. Мама почувствовала насмешливость в голосе бабушки, но попыталась улыбнуться искренне, как будто действительно оценила добрую шутку. Но шутка была злой, и она сочилась желчью. Бабушка работала инженером всю свою жизнь и такого не понимала — как это люди могут хотеть копаться в чужом говне вместо того, чтобы сидеть в помещении целыми днями? Но они были разными. Мама любила одно, бабушка — другое. Мнения их полярно расходились насчет всего: политики, моего воспитания, качества продуктов, мужчин. Они почему-то жили вместе, и я никогда не спрашивала, почему бабушка не живет в своем доме, который без дела простаивает на другом конце города — мне в их компании нравилось, они как будто друг друга дополняли. Потом мама и бабушка завели легкий, непринужденный разговор о всякой ерунде: о еде, сериале, который они вместе смотрели, о бабушкином доме. Они обменялись взаимными любезностями: — Это я тебя сюда перевезла, потому что ты уже немощная! — не без гордости воскликнула мать. Бабушка же всё отвергала, решительно качая седой головой: — Такая немощная, что аж дочь твою воспитала и по дому всё делаю, пока ты начищаешь детские задницы! Но они быстро помирились. Это в их духе. Я их никогда не понимала, но этого и не нужно. По крайней мере, я ощущала, что рядом с ними тепло и уютно — это, как мне казалось, очень важно для растущей личности. Чтобы ее любили, холили и лелеяли. Когда они обе разошлись по комнатам и стали переговариваться уже там, я поняла, что мое время с ними истекло. Я собралась в спешке и, не понимая своего внутреннего порыва, вырвалась в подъезд. Радовало отсутствие Артема на лестничной площадке — я бы не выдержала его взгляда или голоса сейчас, когда голова моя была так тяжела, а настроение — скверно. Вонючий подъезд быстро, очень покадрово сменился улицей. Ветер ударил мне в лицо, и оно всё покраснело, мурашки рассыпались по спине, а глаза заслезились. Я окинула равнодушным взглядом детскую площадку перед тем, как выдвинуться в путь (куда именно — пока не придумала), но замерла, заметив на качелях сгорбившуюся знакомую фигуру. Это была она, причина моих недосыпов и страшных мозговых штормов — Варвара Елагина собственной персоной. Но на меня она внимания не обратила, даже не обернулась, всё так же низко склонив голову и лишь при помощи ног подталкивая ржавые качели. Решительная и совершенно спятившая, я, засунув руки в карманы куртки, нахмурилась и двинулась в ее сторону. Вокруг были лужи, смешанные с грязью и песком, ветер посвистывал в затылок, а обстановка казалась совсем уж нелюдимой. Я вспомнила, как на такой же площадке, взлетая вверх на одиночных качелях, мы с Артемом пили пиво, а затем — поцеловались. Наверное, это и стало первой точкой невозврата — я дала ему глупую, опрометчивую надежду, которую с каждым днем подкрепляла всё сильнее. А Варя сидела тут, одинокая, такая же нелюдимая и далекая, далекая от всех и даже от меня. Но разве я смела ждать от нее чего-то другого? Я упала рядом, на свободное место, чуть грязное от детской подошвы и не очень удобное, но оно было возле Вари — этого мне хватило. Вот сердце пропустило удар, еще один — оно так отзывалось только на одного человека. Варя лениво подняла голову и ее взгляд встретился с моим, немного опешившим и насмешливым, сочетавшим в себе весь абсурд и всю глупость наших встреч. Желая разрядить до предела накалившуюся обстановку, я усмехнулась: — Ну, приветик. — Однако на лице Вари не было ни намека на улыбку. — Ты здесь откуда? Ждешь кого? — Тебя, наверное. — Сказала она охрипшим, грудным, идущим из глубин ее напряженного организма голосом. Но я хорошо помнила, что запутала ее адресами и показала свой ненастоящий подъезд, чтобы никогда не сталкиваться на своей родной территории. Удивленная, я спросила: — А откуда ты узнала, что я здесь живу? — Только идиот мог поверить, что ты завела меня в свой дом, — вздохнула она и нотка привычного всезнания мелькнула в ее интонации. — В классном журнале написаны адреса всех. Я пришла рано утром, взяла журнал, чтобы отнести в кабинет, и пока никого не было — открыла и нашла твой адрес. — Ты планировала прийти сюда? — я задержала дыхание, ожидая ответной реакции, но Варя лишь качнула головой и волосы ее, мягкие, блестящие, не спрятанные сегодня ни за капюшоном, ни за шапкой, подлетели, подхваченные ветром, и задрожали, словно парус корабля во время шторма. — Вообще-то, после нашего разговора — нет. Время — это наш враг и друг, я решила, что оно поможет нам и исправит всю эту ситуацию. — Но оно не помогло? — хмыкнула я недовольно. Опять она включала внутри себя девочку, которая знает всё и всем обязательно делится. Невыносимая зазнайка! — Че я вообще тут делаю? Я хотела пойти и развеяться, но тут ни с того ни с сего нарисовалась ты. Пиздец какой-то, Елагина, сбежать от тебя некуда. — А ты бы хотела? — спросила вдруг она и подняла взгляд, встретившись с моим. И взгляд этот был таким печальным, а слезы в уголках глаз заблестели, словно она переживала из-за моих слов. Но это, подумала я, совсем глупо — чего ей беспокоиться о такой ерунде? — Я уже нихуя не знаю. И тем более не знаю, чего хочу. И вдруг ее взгляд изменился. Она посмотрела на меня серьезно и так осознанно, что, казалось, вся прежняя ее осознанность была напускной и только эта — настоящей. Тут она выпалила то, что навсегда приковало меня к ней: — Я сейчас кое-что расскажу, но ты никому не должна об этом говорить. Это то, что я никогда не рассказала бы постороннему человеку, но у меня такое чувство, будто именно тебе доверять можно. Не знаю, может, это ошибочное чувство, но я хочу… — Я никому не расскажу. — Одними губами прошептала я, боясь спугнуть ее настрой. Вот она, откровенность во всей красе. Она была так искренна в своих словах, что я решила, будто теперь мы непозволительно близки друг другу. — Моя мама забеременела от своего коллеги, а отец не знает. Сегодня я увидела кое-что страшное… два раза… Наверное, мне нужно было ворваться и убить папу, но я ничего не сделала. Я опоздала, — крупные слезы покатились по ее бледным щекам. — У мамы выкидыш случился. И я даже рада, что всё так получилось, но эти ужасные мысли пугают, я как будто их заложник. Этого ребенка не должно быть — он вырос бы в нищете и разрухе, он не увидел бы ничего хорошего, он мог бы ступить туда, куда нельзя ступать, если не хочешь разрушить свою жизнь вдребезги. Она замолчала и взглянула на меня, рассчитывая что-то прочесть в моих глазах. Я смотрела перед собой, на кривое, оголившееся перед предстоящей зимой дерево, и не знала, что мне нужно сказать, чтобы успокоить ее, обнадежить, поселить чувство радости и отнять боль, которая грызла ее изнутри. И чем дольше я думала над ответом, тем крепче затягивалось молчание, и оно давило, давило, давило, пока не упало на Варю. Тогда она сжалась и стала еще меньше, закрыла лицо руками и слезы крупными каплями стали падать на синие джинсы. Я так хочу, чтобы ты перестала плакать, я впервые хочу забрать у кого-то боль, но не физическую — моральную. Мне так плохо, тут еще ты со своими проблемами, но сейчас они кажутся мне ближе, чем мои собственные. Ты мне ближе, чем я сама. Я хотела положить ей руку на плечо или обнять крепко-крепко, прижаться к подрагивающей спине и гладить по макушке, по этим красивым, блестящим волосам, но что-то говорило мне — не стоит. Тогда я, не находя другого выхода, встала, отряхнулась и, засунув руки в карманы, предложила: — Есть одно место, куда я иду, когда весь мир заебал. Там никогда нет людей и ты можешь кричать, тебя никто не услышит. Я не знаю, хорошее ли это предложение, не умею поддерживать полноценно, но хочу, чтобы ты пошла со мной. Я хочу, чтобы ты всегда ходила со мной. Молчала, ругалась, говорила о великом, далеком, мечтала и глаза твои горели ярким пламенем, искрились надеждой, которая сейчас куда-то делась. — Хорошо… — растерянно проговорила Варя и слезы ее понемногу утихли.

***

— Вот ты живешь. Вот ты есть и вот — тебя нет… Всё это Варя говорила, когда мы спускались по многочисленным ступенькам. Когда показался огромный железный мост, позволявший людям кататься с одного берега на другой, она сразу всё поняла. Догадливая, осознанная, но такая печальная… Мы спускались по старой лестнице, а потом свернули к узкой тропинке и — оказались под мостом. Звуки проезжавших над нами машин создавали иллюзию полной отстраненности от мира. Тогда мне показалось, что этот вечер длился целую вечность. Мы сели на бетонные плиты и посмотрели вниз, туда, куда они уходили, — к реке. Это была мутная, пованивавшая и грязная река, протекавшая через город, разделявшая его на части. Где-то наверху, прямо над нашими головами, проехал здоровый грузовик и мост как будто задрожал. Варе здесь понравилось — ее глаза заискрились неподдельным энтузиазмом. Однако с тех пор, как мы здесь оказались, она не проронила ни слова. Ее уставший взгляд лениво впечатался в водную гладь и не желал скользить дальше. Я ее понимала и не осуждала. В моей голове всё еще крутилась ее откровенная история. — Почему именно это место? — спросила она, когда посторонний шум стал привычным. — Тут клево, — сказала я, пожав плечами. — Здесь можно укрыться от всякого. Она как-то рассеянно кивнула, словно незаинтересованная в моих словах, и продолжила рассматривать никак не менявшуюся воду. Тогда, чтобы привлечь ее внимание и хоть как-то отвлечь, я взяла крупный, чуть меньше моей ладони, камень, и замахнулась. Он упал как раз у начала реки, там, где заканчивался бетон, и брызги разлетелись, он нарушил гармонию. На секунду мне представилось, будто так же, как этот несчастный камень, я сама ворвалась в жизнь Варвары и беспощадно там начудила. Я не знала, было это хорошо или плохо, — просто было. Да и она, казалось, не понимала. Но спрашивать о наших недопониманиях не стала — она переживала свою личную драму, а я чувствовала необъяснимый порыв, идущий откуда-то изнутри, который побуждал меня быть рядом с ней. — Летит и сразу тонет. — Сказала Варя в своей привычной загадочной манере. — В смысле? — удивилась я, вдруг оторвавшись от своих размышлений. Варя пояснила: — Я стараюсь во всем видеть какие-то двойные смыслы. Так наша жизнь хотя бы немного напоминает что-то интересное. И вот ты кинула камень — он пролетел несколько метров, что ли. И летел так, как будто у него выросли крылья, понимаешь? Ну он как бы стал окрыленным, воздушным, легким, как перышко. Кажется, ничего не может его остановить от этого полета, но вот что-то случается — может, ветер неудачно дунул — и он сбивается с пути. И сразу — вниз. То есть с высоты на самое дно. С эйфории и до состояния полного овоща. — Глупости, — нахмурилась я, когда Варя закончила. Она посмотрела на меня с появившимся внезапно вызовом, словно ожидала моего ответа, который смог бы убедить ее в обратном. — Ну смотри, — сказала я и оперлась локтями о колени, — камень он же тяжелый, он бы всё равно не долетел туда, куда ему хочется. Ему этого не дано. Он перебивается тем, что имеет. Вот такая у него судьба. — Получается, он всегда будет несчастен? — спросила Варя и так помрачнела, побледнела, словно мои слова задели лично ее. — Если его счастье в том, чтобы перелететь через вонючую реку и упасть к ногам таких же двух девчонок на другой стороне — то да. Варя тяжело вздохнула. Мне показалось, что обсуждали мы вовсе не камень. Тем временем, небо затягивалось тучами, а редкие лучи солнца скрылись — наступал неминуемый вечер. А за вечером следовало кое-что еще — наше расставание. То, что мы не могли просидеть под мостом до следующего утра, было ясно как день, но мне не хотелось, чтобы это всё кончалось. Я всё еще не понимала настроение Вари и это меня огорчало — я представляла себе, как спасу не только ее мордашку от кулаков Светы Котовой, но и душу, давно потерявшуюся где-то в глубинах сознания. Она была для меня тайной, и эта тайна манила. Я знала, что так не должно быть и знала, что стоило завести отношения с каким-нибудь простым донельзя Артемом Дроздовым (он комфортный, в меру симпатичный, в меру тактичный, хоть и глуповатый), нежели гнаться за чем-то, что могло привести к обрыву. Но я сидела здесь, на холодных бетонных плитах, о которых бабушки в детстве говорят, мол, застудишь придатки, а Артем Дроздов наверняка развлекался со своими друзьями. Было бы гораздо проще, если бы ты послала меня нахрен и мы обе пошли по дорогам, которые нам предписаны какой-то там судьбой: ты в успешное будущее, такая умная, сообразительная, с интересными мыслями и всегда, всегда печальным взглядом, а я — к бутылке водки, к нестиранным мужским трусам и ко всему, чем занимаются люди, ведущие такой жалкий образ жизни. Ну почему! Почему, Варя? Почему ты всё еще сидишь рядом со мной? — Что ты читаешь сейчас? — спросила я, предприняв отчаянную попытку вытянуть этот совершенно глупый разговор. Нужно было мне уйти по своим делам и забыть о том, кто такая Варвара Елагина, а не ходить за ней и тем более не звать с собой. — Ничего, — резко отрезала Варя, но немного стыдливо, как будто стеснялась своих проблем и того, что они отвлекали ее от чего-то важного. — Я устала… — Так отдохни, Варь, — мягко протянула я, словно надеясь, что эти слова вытащат ее из беспросветного уныния, в котором она погрязла, точно в болоте. — Я от жизни устала. Наши взгляды встретились, и я увидела, что в ее прекрасных, смотрящих в самую суть светлых глазах снова показались слезы. Никогда еще я не видела ее в таком состоянии — прежде она была стойкой, очень стойкой и терпела все невзгоды. Я еще раз убедилась, что самые спокойные, самые лучшие люди на свете всегда несчастны. — А вот с этим ничего не поделаешь, — сказала я. — Все устают, но нужно как-то жить… выживать… — Все, все… — раздраженно повторила Варя. — Что мне до всех, когда мне самой плохо? Мы снова замолчали. В голову закрадывались сомнения — что, если я говорила что-то не то? Старалась вести себя естественно и обычно, но выходило иначе — неправдоподобно, нарочно жалостливо. Никогда я не жалела Варю. Испытывала сострадание к ней — да. Но не жалость, точно не ее. А тут она сидела вся такая напряженная, как будто током заряженная, и я впервые не знала, как к ней подступиться, чтобы не получить в ответ какую-нибудь неприятную гадость. Человек в состоянии обреченности становится едва ли вообще управляемым — только и остается ему, что следовать своим эмоциям. Варе казалось, наверное, что вокруг все рушилось. Но рушиться начало давно, а она заметила это только сейчас. До этого-то всё стабильно было: учеба, Светкины оскорбления, проблемы с учителями, бухие родители. А теперь — всё, конец. — Я однажды стояла на этом мосту, там, наверху, — сказала вдруг Варя. — Я смотрела на воду и представляла, как падаю в нее, раскинув руки. А потом подумала: а выбежит ли хоть кто-то из машины или все продолжат ехать по своим делам? Выбегут, наверное, чтобы поглазеть на кровь, кишки и прочее, ну, как это обычно бывает. Я хотела броситься вниз, но что-то останавливало. Вот я умираю и всё вокруг замирает — меня нет. А никто не замечает, потому что я маленький человечек со своей маленькой жизнью. Знаешь, как у Земфиры поется: «Я маленький человек, мне нужно куда-то плыть». Вот и я буду жить свою маленькую жизнь, пока она вдруг не оборвется. Я ожидала от себя любой реакции, но не слез. Но несмотря на сопротивление сознания, я почувствовала влагу, к которой быстро лип холодный ветер, остужавший разгоряченные щеки. Просто стало странно на душе от понимания, что Варя могла бы действительно разбиться и не было бы ее больше никогда. И в моей жизни она бы не появилась, такая сумасшедшая и странная до ужаса. Вот он где — настоящий крах. А раньше он был разве? Раньше мы почти в раю жили… — Не надо тебе умирать, — сказала я, спрятав лицо за волосами. — Дебильное желание. Живи, пока можешь, а смерть всё равно придет, не переживай. Если не хочешь ради себя, то живи хотя бы ради меня… Эту мысль я пропустила через себя, она прошла сквозь организм мурашками и замерла, но я ничего не смогла сказать. Какие глупости лезли мне в голову! Разве можно говорить подобное человеку и не давать никаких надежд, гарантий? Я посмотрела на нее и, возможно, на моих щеках застыли эти мокрые следы вперемешку с пылью. А Варя улыбнулась нежно, и я улыбнулась ей в ответ. Мне стало так хорошо, я захотела, чтобы и ей было хорошо, но могла лишь бестолково смотреть в ее чудесные глаза и молчать, выдавливая из себя единственную эмоцию — радость. Так тепло было в этот ветреный, морозный вечер. Так тепло было с этой печальной, запутавшейся девушкой.