Голоса панельных домов

Я счастлива? Счастье — это то, что стыдно испытывать, когда где-то в больнице, на другом конце города мать лежит едва ли не при смерти. Но чувство удовольствия липко расползалось внутри и приносило так много эмоций, что о матери и ее нерожденном ребенке уже не было сил думать. В какой-то момент я даже поймала себя на мысли — пусть умирает, пусть! Но проклятая совесть больно щипнула за кожу и напомнила о том, что если мать умрет, то всю свою природную злость отец направит на меня. Этого я не хотела. Просто нужно было перетерпеть… Человек никогда не бывает на сто процентов счастлив. Стоит ему почувствовать удивительную легкость и беззаботность, радость от каждого момента, на смену этому приходит страшная мысль: а вдруг это эйфория перед страшным событием? Вдруг завтра случится что-то очень-очень ужасное и сломает меня? И вот счастье куда-то прячется, потому что негативная эмоция — самая сильная на свете. Я начинала доверять Брониславе и это меня пугало. Довериться кому-то — значит наплевать на вымощенные стены. Значит протянуть кому-то руку и ждать от него спасения, а потом сломаться, утонуть после удара в спину. Доверие — это плохо. Доверяла я последние годы только себе. Сам себя не предашь. Но вот ворвалась она, ворвалась, влетела, словно раненая птица — в открытое окно и всё внимание приковала к себе. Неповторимая, особенная. Только ли для меня? Нет-нет… Я видела, как смотрел на нее тот парень, Артем. Как на самое удивительное создание, когда-либо сотворенное миром. А я? Как на нее смотрела я? Когда в коридоре послышалась возня, все минувшие события покрылись туманной пеленой — отец пришел, и иллюзия счастья рассеялась в воздухе, словно и не было ее никогда. Я сидела в кухне и с задержанным дыханием ожидала его. Он был в больнице у матери и мне нужно было просто увидеть его лицо — понять, насколько плохо ее состояние. Его шаркающие шаги разнеслись по коридору, точно страшное предзнаменование для меня. Это был либо конец, либо конец — без третьего варианта. Бронислава, Бронислава… Все мысли о ней казались сущей глупостью в момент, когда отец, держась за стены, скользнул в кухню и массивной тенью повис в воздухе, расползся, словно слизь, и присосался к пространству, отяжелив его. — Привет… — опасливо протянула я, но без желания разговаривать — лишь разорвать эту вязкую нить молчания. Все-таки мы были не на кладбище. Он посмотрел на меня тяжело, бесцветно, как будто не сразу признал в ссутулившейся девчонке родную дочь. Я задержала дыхание. Скажи, что она мертва. Скажи, что жива и будет жить с нами еще минимум год. Противоречие просочилось в мозг, словно имело физическое обличие. Я внимательно смотрела на отца и, наконец, его лицо выразило малейшее изменение: он нахмурился, сжал руку в кулак, снова разжал. Всё еще молчаливый и совершенно трезвый, он прошел в противоположный конец кухни и сел рядом. Без лишних просьб, я встала и включила чайник. Молчание тянулось, и я начинала принимать правила игры. Мой взгляд был испытующим, и он решительно сверлил макушку отца, уткнувшегося глазами в свои грязные пальцы. Тогда я отошла к окну и посмотрела уже туда, позволив мужчине отдохнуть от тяжести, поселившейся в кухне вместе с его приходом. Там, на улице, в вечерних сумерках, периодически проходили старушки со своими собаками, и дети проносились, такие беззаботные и самобытные, не потерявшиеся в рутине. Один фонарь, стоявший неподалеку от нашего дома, освещал узкий тротуар. Такой вот у нас был дворик: тихий, немноголюдный, окна выходили на проезжую часть, но там редко мельтешили машины — они обитали в центре, но никак не в маленьком районе. И вдруг скрипучий, словно плохо смазанная дверь, прозвучал голос отца: — Она потеряла ребенка. И тогда, спрятавшись за шторой, я задрожала, но какая-то облегченная, ненормальная (остановись, Варя! Что же ты делаешь? Разве так можно?) улыбка дернулась и тут же, кривая, сошла с лица. Но улыбка эта была истеричная, нервная. Да. Этот ребенок, думала я, скрыв свои настоящие эмоции от отца и праведно, по-человечески вздохнув для правдоподобности, этот ребенок не заслуживал рождения в такой семье. Никто, никто — так я убеждала себя, пока слезы грызли душу, но не глаза — не заслуживает такого отношения к себе. Это хорошо, очень хорошо. Ему-то не больно, раз — и нету. Зато спасся от той страшной участи, которая ждала его в этой квартире. Он был бы всегда под моим крылом — это невозможно, даже трудно представить. Значит, это нерожденное дитя с самого начала было обречено на гибель. Зародиться, чтобы пасть от случайной, глупой ошибки глупых людей. Это, наверное, даже лучше, чем если бы он падал постепенно, когда чувства обуздали его человеческую сущность. Я ему даже завидовала. — Какая-то тупость, — сказал отец, подняв на меня свои заплаканные глаза, налитые кровью от лопнувших капилляров. — Неправильно это, терять ребенка из-за маленькой ошибки. Мысленно я усмехнулась и даже рассмеялась. Мысленно я его презирала, но то было лишь в моей голове, а на самом деле мне захотелось плакать вместе с ним. Человеческая душа и его физическая наполненность — это разные, совершенно разные вещи. Вот отец сидел передо мной, его плечи печально упали, веки опухли, руки задрожали. Он находился в каких-то непонятных мне мыслительных процессах. Он любил мою мать, но их любовь была до того странной, что вряд ли хоть кто-то захотел бы ей подражать. Но это — настоящее. Не стерильное, не вычищенное и выглаженное, сложенное в кучку и расфасованное по одинаковым, штамп на штампе, шкафчикам. Вот они — настоящие люди. Но такие они приятны не всем. — Ага, — обессиленно проронила я и больше ни на что не была способна. Странный феномен — до этого я представляла так много всего, что теперь потеряла какое-либо желание злиться или ненавидеть, ссориться, драться. Всё. Всё. — Я вот че понять не могу, — своим ровным (пока трезвым) голосом сказал отец, проигнорировав мое длительное молчание. — Почему ты мне сразу не рассказала о беременности мамы, если была в курсе? Говорить правду и натыкаться на раздраженный, разгневанный взгляд («Врешь и не краснеешь! Мама бы никогда!») мне не хотелось, поэтому я промолчала и здесь. — Я не знала, как ты на это отреагируешь, — тихо сказала я, чтобы вызвать максимальное количество жалости к себе. — А мама тоже боялась, наверное… — В этом есть твоя вина, — сказал папа, указательным пальцем обводя краешки своей кружки. — Если бы ты сказала мне, то!.. — То? — закричала я. — Моя вина в том, что ты маму избиваешь и насилуешь? Гнев теплом разлился по внутренним органам и, выместив кровь, стал течь по сосудам. Я смотрела на этого маленького, жалкого мужчину с высоты своего роста, хотя он гораздо выше и шире меня, но в ту секунду казался таким забитым, потерянным, что я на его фоне возвышалась. Я хотела его придушить голыми руками за боль, причиненную нам с мамой на протяжении всех этих лет, но и это чувство куда-то прошло, когда стул с протяжным визгом проехался по старому линолеуму, а отец встал. — Насилую, блять?! — заорал он мне в лицо. Секунда — и я снова стала маленькой, беззащитной девочкой, колени которой предательски задрожали, а слезы застили глаза. — Она моя жена и это ее обязанность! А ты смеешь обвинять меня, неблагодарная? Давление от его крика расползлось по кухне и припечатало меня к полу. Я стала невидимой, едва живой, бледной и мертвенно тихой. Я стояла и смотрела, как он размахивал огромными руками и истошно орал, а лицо его наливалось кровью, краснело, словно спелый помидор. Я задрожала и не зря — уже через мгновение его ладонь отлетела в сторону и попала по моей щеке, а я, не успев среагировать, повалилась на пол перед его ногами, будто тряпичная кукла. — Этот ребенок мог стать нормальным человеком, не то что ты! — продолжал плеваться слюной он. Он наклонился к моему покрасневшему от слез и резкого удара лицу, и я увидела вспухшую вену у него на лбу. Вот он и вернулся: злой, трясущийся от своего гнева, ненавидящий всё живое и обвиняющий во всех бедах кого угодно, но не себя. И несмотря на трезвость, отец не мог себя контролировать. Он ударил меня по лицу, попал железным кольцом по скуле, и та болезненно заныла; затем отдышался, находясь где-то в глубине своих мыслей, но вскоре вернулся с новой порцией ударов. Это могла быть мать, если бы она не находилась в больнице. Когда он успокоился, то сел на свой стул так, будто бы не было тех жестоких ударов и крепко сжатой челюсти, будто бы он не колошматил свою дочь так, словно пытался убить, но постепенно. Отец сел и допил остывший чай. Мелкие испарины пота собрались у его коротко стриженных висков. Я оперлась больной спиной о дверцу холодильника и посмотрела на него самым своим простым взглядом. Нет ненависти — нет и желания отомстить. И то и другое — зло во плоти, которое толкает человека на безрассудные поступки. Импульсивный, он делает что-то очень плохое, а потом — вспоминает об этом и жалеет, очень жалеет. Но отец не жалел. Он смотрел на меня в ответ, молча и пытливо, его темные брови сошлись на переносице, и складка между ними казалась уже родной, всегда присутствовавшей на дряблом лице. — Кем ты вообще будешь? — спросил он будничным голосом. Успокоившийся, он не видел ничего страшного в своем поступке. — Я тебя спрашиваю, кем ты будешь? — Понятия не имею, — сказала я, шмыгнув окровавленным носом. Ни слезинки, ни стона, полного боли — он не заслуживал видеть мои страдания. — Еще одна бестолковая, — выдохнул он и на этот раз в его интонации почувствовались нотки сочувствия и отвращения. — Никто в этой семье нихуя не добился! Зато все планы строят! Че тебе твои эти книжки дадут? Я промолчала. Отец закурил. Мне не нравился запах никотина, особенно если все окна в квартире были закрыты. Духота и жуткая вонь — отвратительное сочетание. У меня закружилась голова, но я продолжила сидеть — на полу, у холода, запах менее четкий, почти расплывчатый, он парит наверху, но никогда не касается земли. Говорить нам больше было не о чем. Через пару минут он ушел так же быстро, как пришел, а уже совсем скоро вернулся — поддатый и едва стоящий на ногах, — когда я сидела в своей комнате. — Мы не закончили. — Сказал он и демонстративно ушел в кухню, где снова уселся на продавленный стул. Я пошла за ним. — Пап, ложись спать, а. — Попросила я. Меня всю трясло изнутри и это то самое чувство, которое просачивается в каждую клеточку организма и от которого нельзя так просто избавиться. Я думала, что умру в момент, когда он посмотрел на мой расшибленный его же руками нос. Но он вдруг сделал то, чего я не ожидала — заплакал. Это был такой грудной плач отчаявшегося человека, который делает, делает, жалеет, снова делает, что мне стало совсем дурно. Я на дрожащих ногах подошла к окну и распахнула его — ветер вонзился в мое тело и чуть не снес с ног. — Я отвратительный человек… — продолжал рыдать отец, одной рукой закрыв красное лицо, а другой сжимая и как бы приобнимая бутылку водки. — Все твои беды от алкоголя. — Сказала я без осуждения. Всё. За этот вечер я себя исчерпала до самого дна. Казалось, мне, как телефону, нужна зарядка. Я нуждалась в отдыхе, но не хотела больше никогда просыпаться. — Не смей меня осуждать! — закричал отец и его жалкий голос задрожал и рухнул куда-то нам обоим под ноги. И он всё — тоже закончился, силы его покинули, и он на самом деле не хотел ни ругаться, ни что-либо еще. Есть такое состояние, когда человек жив физически, но морально его уже нет. Он растоптан не один раз, предан, разбит, не верит людям и высоким чувствам. Человек без веры и чувств — едва ли его вообще можно назвать живым. Вот и отец был мертв. Он всё еще мог махать кулаками и насиловать слабую мать, но его душа рвалась, и он это знал. Мы тоже знали. — Как я мог ударить тебя? — снова заплакал он и теперь какой-то неопределенный всхлип вырвался из него. — Как я мог… Мне стало его жаль и я, подойдя к морозилке, сказала: — Ерунда. Сейчас приложу что-нибудь… Я снова села напротив него, как около часа назад, но теперь мы оба были сами не свои. Нос побаливал, но я не видела его со стороны и в зеркало смотреться не стала, чтобы не пугаться. Казалось, всё мое тело сломано, но я продолжала как-то функционировать и даже сдерживать рыдания, которые уже рвались наружу. Отец больше ничего не сказал, но это его молчание было многозначительнее всяких слов. Мы сидели, одинокие и печальные, а со стороны, откуда-нибудь с улицы, были лишь очередным оранжевым окном со своей историей.