Голоса панельных домов

Когда после встречи с Варей я пришла домой, кое-что в моей голове встало на свои места и это осознание далось так легко, так просто, что даже не верилось. Я знала, что против меня, против нас с ней обратится весь мир и никто, ни одна живая душа не встанет на защиту двух несчастных, потерянных девочек. Но вот я вошла в свою посветлевшую квартиру, и тишина казалась в ней усладой. Я стянула обувь и улыбнулась так широко, что мне самой стало страшно от этой эмоции — настолько ненормальной она была. И вот то, что утром было сумасшествием и не укладывалось в сознании, теперь отзывалось пониманием и прописной истиной. Ну вот и всё, подумала я, закрывшись в комнате и упав спиной на кровать, это всегда было в тебе, Бронислава, всегда сидело внутри, но вырвалось только теперь. Но что, что же мне нужно было с этим делать? Я боялась неизвестности, она меня страшила, но мысль о том, что я во всем сознаюсь Варе грела душу. Она сидела там, на бетонных плитах, маленькая, осунувшаяся, с расползшимися под глазами нитями-венами, ее руки дрожали, губы дрожали, ресницы — тоже. Ее взгляд был смиренным, словно она знала, что скоро умрет и была к этому готова. А потом она посмотрела на меня и как будто замолила о спасении ее души. Она… Она влюблена в меня? Это было почти очевидно, но я сознательно отрекалась от этих мыслей, потому что прежде они были мне чужды и противны. С этими мыслями, которые вызывали во мне только хорошие чувства, я уснула, а когда проснулась наутро, не обнаружила в квартире никого. Оказалось — мама с бабушкой поехали к родственникам по каким-то своим надобностям и весь день и всю ночь дом был предоставлен лишь мне одной. Я могла посвятить время раздумьям, которые поутру просочились в заспанное сознание с легкой тревогой. Я представила вдруг, как мать орет на меня и выбрасывает вещи на улицу, как она проклинает меня всеми существующими словами и как позади нее, раскрасневшейся и разгневанной, стоит бабушка, а в глазах ее — разочарование. Холод пробежал по спине, но и этому я нашла объяснение — кухонное окно я оставила открытым еще с вечера. Утро началось с домашних дел, и я управилась со всем (уборкой, готовкой и стиркой) уже к обеду. Тогда мне стало скучно и произошло кое-что странное. Я зашла в комнату матери и бабушки, подошла к старому, сделанному еще в советское время серванту, и стала осматривать книги двадцатилетней давности. Раньше я думала, мол, зачем нам вообще этот рассадник пыли, если никто не читает, и они просто стоят на полках, а потом в мою жизнь ворвалась (или, лучше сказать, неуверенно вошла) Варвара Елагина и тяга к литературе появилась неестественно быстро. Мне хотелось читать, чтобы иметь общие темы для разговоров, и чтобы быть для нее интересной. Как для меня был прост Артем Дроздов, так и я могла стать такой же для Вари. Я где-то слышала, что если окружение хорошее, то неосознанно пытаешься за ним тянуться, как-то развиваешь свою личность и прочая ерунда. Так вот общение с Варей вызывало у меня непреодолимое желание бежать за ней, быть с ней на одной волне и никогда не отставать. Таким людям не захочется тянуть за собой дураков. Я провела пальцем по корешку заинтересовавшей меня книги. Это был роман «Коллекционер». Никакого описания позади, а лезть в интернет не хотелось. Тогда я села в бабушкино кресло и в легкой темноте (одна половина окна была завешана шторой) принялась за чтение. Это было медленно, не всегда интересно, но иногда — очень завораживающе. Я читала и читала, пока кто-то очень усердный не заколотил по двери. Сердце мое подпрыгнуло до самого горла и я, всё еще сжимая в руках книгу, стремглав рванулась к двери. И распахнула ее с такими же взъерошенными чувствами, даже не заглянув в глазок. А когда передо мной предстала Варя, спрятавшая половину лица за волосами, я и вовсе обомлела. Представилось: вот я краду ее, прямо как в романе, прячу в кладовке (мы ведь не в Америке с этими роскошными огромными домами) или туалете, кормлю, покупаю книги для нее, а она меня ненавидит. Это — плохо. Главный герой — плохой. А я не хотела так, не хотела видеть ненависть в свою сторону в глазах Вари. Как бы ни был соблазнителен план похищения, я понимала — вольная птица в клетке дохнет. И хотя Варя, привыкшая сидеть взаперти целыми днями, наверняка не заметила бы отличий от своей комнаты, погрузившись в безудержное чтение, отнимать у человека право на свободу было чем-то слишком уж извращенным. Если человек не хочет быть с другим человеком, то, будучи похищенным, он своего мнения не поменяет. Нельзя держать кого-то подле себя всю жизнь. Человек — это свободное существо. — Ты чего? — спросила я, заметив ее запуганный взгляд. — У тебя всё нормально? Она крепко сжала пухлые губы и легким движением тоненьких пальцев молча откинула прядь волос, которая всё это время прятала ее лицо. И вот мне открылась страшная, по-настоящему страшная (я снова вспомнила «Коллекционера») картина: ее нос был красный-красный, местами даже посиневший, как будто сломанный сорок раз подряд, а на щеке расползся синяк. — Пиздец… — сказала я, отходя в сторону и позволяя ей войти. — Кто на этот раз? — Отец… — прокашлявшись, нерешительно ответила она. — Я не знала, куда идти. Это было глупо. Не могу же я врываться в твой дом всегда, когда мне становится плохо. — Можешь, — резко и как-то грубо выпалила я. Меня убивал тот факт, что она испытывала подобие вины. — Всегда. В любое время. Хоть ночью, хоть утром. Мне показалось, что она дрогнула, но вскоре Варя взяла себя в руки и даже попыталась выпрямиться. Однако эти попытки не принесли ничего, кроме боли — она вся сморщилась и сквозь сжатые зубы застонала. Мы вошли в кухню, и я машинально включила чайник, хотя даже не спросила о том, хотела ли Варя чай или кофе. А она в свою очередь села на стул и, сложив всё еще слегка подрагивавшие руки на колени, уткнула в них же рассеянный взгляд. — За что он тебя избил? — спросила, чтобы хоть как-то развеять атмосферу печали, которая появилась в квартире вместе с Варей. Девушка невесело усмехнулась: — А разве агрессивным людям нужен повод? Я кивнула — действительно, он им не нужен. Я вспомнила Свету Котову, которая донимала Елагину на протяжении десяти лет, а тут вдруг перестала — как будто появилось в ее жизни что-то более интересное. Ничего не произошло — просто в какой-то момент она прекратила. Повзрослела, может, или злость прошла, или жизнь ее наладилась, и она передумала портить ее другим. Я всё еще прижимала книгу к себе, словно она могла испариться или причудиться мне. История двух людей, столкнувшихся таким страшным образом, не отпускала меня. Без остановки перед глазами появлялось представление: мы с Варей на месте главных героев. Я краду ее? Она — меня? Там парень был тихим и почти нелюдимым, а девушка — душой компании. Но парень не имел никаких целей и интересов, а девушка — являла собой фонтан необыкновенных мыслей и увлечений. Мы с Варей обе могли занять позицию как спятившего дурака, так и утонченной девушки из приличного общества. — Ты читала? — спросила Варя и я резко обернулась к ней, отняв книгу от своей груди, словно только этого вопроса и ждала. Мне показалось, что мои глаза загорелись идеей обсудить каждый момент романа, но когда я показала ей обложку, она грустно сказала: — К сожалению, я так и не добралась до «Коллекционера». — Почему? — поинтересовалась я. Мне стало жарко, к щекам припала адская духота и я открыла окно. Но жарко мне было внутри, а туда не добраться ни прохладным воздухом, ни стаканом ледяной воды, который я тщетно в себя влила, желая остановить это безумие. Неужели только Варя могла влиять на меня так, пробуждать целый спектр самых разных эмоций и делать меня другим человеком? И вдруг я поняла, отчего эта духота на меня напала. Дело было вот в чем: Варя не читала «Коллекционера», а я — читала. Я могла говорить об этом романе, а она впервые слушала бы мои рассказы, не зная, о чем идет речь. И я бы ее заинтересовала, как она в свое время сделала это со мной. И мне стало так хорошо, так плохо одновременно, я чуть не перевалилась через окно от чрезмерного жара, который разгорался по-настоящему адским пламенем. Я шла впереди и знала то, чего еще не знала Варя. Это чувство меня изрядно порадовало. — Не знаю, — пожала плечами Варя и заинтересованно покрутила в руках старенькую книгу. — Мне кажется, я пока не готова к такому. Я много слышала о сюжете, это ведь классика психологических триллеров. Но читать такое надо в окрепшем состоянии, иначе — беда. Это ты столько прочитала за день? Она повернула книгу так, чтобы видно было самодельную закладку из картонки, вставленную ровно посредине. Я кивнула не без гордости — подумать только, я читала то, до чего не дотрагивалась всезнающая Варя! Теперь я могла рассказать ей о сюжете, о посыле, о героях, а Варя слушала бы меня внимательно, сосредоточенно и так наивно, прямо как малый ребенок, которому говорят что-то очень интересное! Эта мысль так грела мою душу, я не могла ее сдерживать в себе, но старалась посеять зерно загадки, чтобы раззадорить интерес девушки. Чайник вскипел и затих, а комната на мгновение затянулась пеленой осязаемого, тяжелого молчания. Варя неспешно перелистывала страницы, а они приятно шуршали в ее пальцах. Вспомнив о том, что делала короткие заметки тупым карандашом, я спохватилась и осторожно забрала из рук Вари книгу. И снова мне стало душно, когда внимательный взгляд чистых глаз обратился ко мне и только ко мне. Заинтересованность отразилась в прежде печальном взоре, и я обрадовалась, что, может быть, могу хоть немного отвлечь ее. — Вот, подожди, — умоляюще пролепетала я и принялась листать книгу в поисках чего-то. — Нашла! «Он даже сказал, что любит меня. А я ответила, вы любите не меня, а свою любовь. Это не любовь, это эгоизм. Вы думаете вовсе не обо мне, а о том, что вы ко мне чувствуете». Мне так понравилась эта фраза! — Простая и понятная, как день, — с вызовом хмыкнула Варя. — Может и так, — в похожей интонации ответила я. — Тем не менее, не каждый знает об этом. Странно, но любовь постоянно скачет между эгоизмом и жертвенностью, тебе так не кажется? — Да, наверное, — поморщилась Варя, словно эти размышления затрагивали что-то внутри ее души. — Не могу судить, потому что никогда не испытывала каких-то сильных чувств, которые вечно воспевают. — Я тоже… — задумчиво призналась я и это признание далось мне с трудом. Хотелось сказать: «Но с тобой-то всё иначе, с тобой я чувствую себя лучшим человеком на свете», но я воздержалась от этих слов. Я не смела обременять и без того загруженную Варю своими лиричными размышлениями. — Я тут подумала, пока читала, что все мировые произведения так или иначе связаны либо с любовью, либо с трагической любовью. Неужели нечего больше обсуждать? — А вот и нет! — запротестовала Варя. Мне показалось, что на время она абстрагировалась от своих мыслей и всецело отдалась нашему разговору. А значило это только одно — она была заинтересована, а я — горда своими успехами. — А как же «Хлеб с ветчиной»? Там нет ни намека на любовь! — Но там трагедия человека! — закричала я шутливо, недовольная таким мнением. — Ладно, если не любовь, то драма! А почему нельзя быть счастливым без любви, например? Че, человеку заняться нечем больше? — А ты напиши такую книгу, где не будет ни драмы, ни любви, — самоуверенно предложила Варя. — И что у тебя получится? Вот именно — ничего. Это же самые сильные чувства: любовь и горе. Всё. Можно, конечно, написать о собаке, которая гуляет по улице и ищет хозяина, но ты же не Булгаков, чтобы всё это завернуть в интересные сюжетные твисты. — А может и Булгаков! — воскликнула я, а сама начала судорожно вспоминать, какие романы он вообще написал. — А че у него там было?.. — Тебе бы русскую классику штудировать, а она в омут зарубежной бросилась, — без укора заметила Варя. — «Мастер и Маргарита» он написал, «Собачье сердце». — Так я читала! — соврала я, чтобы не показаться совсем уж глупой. Я отвернулась к столу и начала заваривать чай, а в отражении дверцы стеклянного кухонного шкафчика увидела свои заалевшие от стыда щеки и почувствовала, какими горячими стали уши. — Я не помню просто, а так читала! — Да брось, не так уж это и стыдно. — Стыдно! — крикнула я и бросила на Варю расстроенный взгляд. — Не стыдно, когда бухаешь в компании дебилов. И стыдно, когда ведешь разговор о книгах с умным человеком! — И вовсе я не умная… — Ты пытаешься меня успокоить. Как ты там сказала? «Ты, Бронька, среднестатистическая тупая пизда. Я немного поумнее». — Не было такого! Перевираешь мои слова! Я улыбнулась, довольная непринужденной беседой, которую мы вели так, словно не было между нами ничего, словно не избегали мы друг друга. Но неприятное чувство собственной необразованности и глупости уже не могло меня покинуть. Мы как будто вылезли из разных миров, хотя жили в одинаковых серых домах и ходили в одну школу. Мир искусства и знаний тесно соприкасался с миром агрессии, драк, пьянок. Я была не лучшим собеседником для Вари, но она, похоже, общалась со мной за неимением подходящего варианта. Так на меня напала тоска и она сдавила ребра — стало трудно дышать и даже открытое настежь окно не могло решить эту проблему. Зачем ты возишься со мной? Тебе меня жаль? Тогда мне жаль тебя! Ты пропускаешь всё самое интересное, пока читаешь свои книжонки! Но так ли интересна была моя жизнь? Вот я думала об одном, а сама почему-то продолжала тянуться к этим самым книжонкам. — Я не считаю тебя хуже, — сказала Варя и ее тихий голос ворвался в вереницу моих безумных мыслей. Я обернулась и только тогда заметила, что всё это время размешивала чай без сахара. — Я помню, что ты сказала у Светы дома… — А я — нет. — Просто ответила я и это была чистая правда — из своих слов я мало что помнила. — Ты сказала, что я отношусь к людям так, будто они хуже, но мы ходим под одним небом и значит — мы все равны. — Ну и хуйня, — я нахмурилась. — Мы не можем быть равны, пока есть неравенство между нищими и миллионерами. — Ну да, — согласилась Варя. — Так и есть. Но, по сути, это мы тут как бы разные, но для Бога — одни. Ему всё равно на наши бюджеты и положения в обществе, мы для него — все одинаковы. — Ты веришь в Бога? — я удивилась. Я не поняла, почему такое неподдельное изумление отразилось во всем моем организме. — Мне казалось, что ты вообще не верующая. — Я и не верующая. Ну, мне хочется думать, что там все-таки есть что-то. Мы же тут есть, а почему там не может быть? Мы же видели космос, а почему нас так удивляет существование божественных сил? Вряд ли там что-то мистическое, но тем не менее… Мне нравился ход ее мыслей. Иногда они тоже попахивали простотой и очевидностью, но их было интересно слушать, в отличие от рассуждений какого-нибудь Артема Дроздова. Варя меня очаровывала всякий раз, когда мы общались в приятной, комфортной для нас обеих обстановке. В этом было что-то по-домашнему уютное. Но разве я могла надеяться на домашний уют, когда смотрела влюбленными глазами на девушку? Это было так неправильно… Я поставила белую кружку перед Варей и села на стул, подпиравший стену, с чуть подломанной ножкой. Мы снова помолчали, а когда я посмотрела на одноклассницу, то увидела ее застывший где-то на столе взгляд. Он как будто пробирался внутрь нее самой, и никто не смог бы точно сказать, где она находилась. Она не была со мной, да и с собой — тоже. «Как же мне найти тебя, Варя?» — задавалась я глупым вопросом. Ответ был прост — никак. Таких можно всю жизнь искать, даже если они рядом. — Тебе есть куда пойти? — вопрос вырвался непроизвольно, и я закусила губу, словно это было чем-то неприличным и ненормальным. — Нет… — тихо ответила Варя, отняв взгляд от стола и обратив его в мою сторону. — Можешь остаться у меня…

***

Если бы когда-нибудь спустя много-много лет меня попросили описать всё то, что с нами творилось за эти несчастные месяцы — я бы никогда не смогла подыскать столько подходящих слов, которые в полной мере окрасили бы наши взаимодействия. Это было медленно и вязко, мы, точно утопающие, застряли в болоте без права на выход (ведь вокруг нас — густой лес, помощи ждать неоткуда). И вот получалось, что мы всегда были одни со своими мыслями. Кто бы нас ни окружал — Артем Дроздов, Ирина Борисовна, мои родители, Варины родители, — никто не мог назвать это чем-то существенным, но и пустяковым — тоже. Мы стояли в ванной комнате, стояли напротив зеркала и над нашими головами, державшаяся за тугой провод, подрагивала старая лампочка. Она освещала наши лица желтым теплым светом и вытесняла мрак, чтобы он не мешался и не путался под ногами. Я чистила зубы, а Варя скромно остановилась позади, осматриваясь, словно всё еще чего-то боялась. — А где твои родители? — спросила она. — Они уехали по своим взрослым делам, а вернутся завтра, но когда именно — я не знаю. — А если они увидят меня? — опасливо поинтересовалась девушка. — Ну увидят и увидят, — сказала я, не до конца понимая причину ее неестественного, немного животного страха. — Скажу, что ты моя подруга. Тем более, они тебя уже зна… Я недоговорила, виновато закусив щеку. Как и ожидалось, Варя посмотрела на меня в отражении зеркала и ее светлые брови нахмурились. — В каком смысле — знают? — В том самом, — раздражилась я, бросив зубную щетку в стакан. — Я им говорила, что это ты мне давала книгу… Она кивнула, поджав губы, а мне снова стало не по себе. Словно за время моих тщетных поисков своего «я» что-то произошло и надломилось. А потом я поняла, что изменения эти были не в Варе и даже не в окружающем мире — во мне. И сразу вспомнились шершавые и холодные руки Артема, которые трогали мое тело. Оно не откликалось ему ничем — ни страстью, ни неистовым желанием, ни уж тем более нежной любовью, — но он, казалось, этого не замечал. Мне даже думалось (но очень, очень неохотно), что, наверное, он действительно был влюблен в меня. И эта мысль приносила почти физическую боль, она ожогами касалась тех самых частей тела и делала из меня не просто злобную отвергательницу чужих сердец, принесенных в ладонях — почти палача, что без зазрения совести рубил головы. И вдруг я почувствовала необъяснимое, идущее откуда-то из нутра, желание поделиться всем этим с Варей, рассказать ей о себе настоящей и доказать тем самым, что она зря тратит время на такого плохого человека. И я даже открыла рот, чтобы что-то вымолвить, но губы беззвучно зашевелились, а слова не могли вырваться наружу. Варя этого не заметила, и я даже обрадовалась — плохой это было затеей, плохой и импульсивной. Как могла я обессиленно стонать в шею Артема и вставать на дрожащие ноги, смотреть на него без стыда и что-то против собственной воли шептать, а потом впускать в свою квартиру девушку, которая одним своим взглядом и словом заставляла подгибаться колени? Мне казалось, что не было на свете человека более ничтожного и жалкого, но он, наверное, все-таки был, просто мне думалось, что этим человеком была именно я. С Артемом мы шли в ногу, мы были откровенны друг перед другом и просты в своей глупости, мы не строили из себя кого-то, не пытались казаться умнее. За Варей приходилось не идти — бежать. Ее шаги были небольшими, но для меня — почти недостижимы. С Артемом мне хотелось говорить о ерунде и много, очень много пить, а с Варей — обсуждать искусство, в котором я до недавних пор ничего не смыслила. Да и теперь, честно говоря, с большим трудом пробиралась через заросли, чтобы хотя бы азы литературы познать. — Как насчет фильма? — спросила я. Желание узнать Варю не только по книгам, но и в других областях было быстрее и сильнее всего остального. — Что предлагаешь? — чуть удивленно поинтересовалась она, едва мы покинули крошечную ванную и оказались в узком темном коридоре. Не этого ответа я ждала — мне хотелось услышать ее предложения, чтобы в случае чего поддакивать с умным видом. Как хорошо, думала я, что в этой темноте она не видела моих слегка заалевших от стыда щек. — Не знаю… — тихо вымолвила я, а потом выпрямилась, с ловкостью выйдя из своего гиблого положения: — На правах гостьи даю тебе право выбора. Какие фильмы ты смотришь обычно? — В смысле жанры? — спросила она озадаченно, и я кивнула. Мы миновали темноту и в отражении коридорного зеркала я увидела, что краснота спала с моих щек и теперь чувство назревавшей уверенности появилось внутри. — Ну, я люблю документалки… — Тогда давай смотреть документалку? — улыбнулась я, но на самом деле в моей голове происходили судорожные попытки вспомнить хоть один такой фильм. — Честно сказать, мне стали нравиться океаны, моря, — поделилась Варя. Она села на стул в кухне и замолчала, пока я пошла в свою комнату за ноутбуком. Я вернулась и лишь тогда она продолжила, как будто и не было этой пятиминутной паузы: — Меня манит таинственность, скрытая от наших глаз. То есть, мы до сих пор не знаем, какая ерунда обитает на самых больших глубинах. Конечно, я в мистику не верю, но это же так интересно! Затонувшие при неизвестных обстоятельствах корабли, пиратство… — И правда интересно, — улыбнулась я. Мне стало совсем неловко — я ничего не смыслила о воде и ее обитателях. — Не могу сказать, что задавалась этим вопросом… О, вспомнила! Я вспомнила, что мне всегда хотелось узнать побольше об этих… ну, которые ныряют на глубину… — Дайвингисты? — Да! — по-детски радостно воскликнула я и тут же стушевалась от своего восторга. Он был таким наивным и глупым, что я ощутила вдруг страх — может быть, Варя засмеет меня за такие мысли и рассуждения. Однако она лишь по-доброму улыбнулась и глаза ее источали неподвластное никаким объяснениям тепло. Обычные ведь глаза, человеческие, как у всех, но что-то в них было такое… Мы провели некоторое время за поисками фильма, а потом, в полумраке охватившего улицу и квартиру вечера, и за самим просмотром. Для меня это был новый, удивительный опыт. Я знала — сама никогда бы не стала рыться в интернете и искать дурацкие документальные сюжеты, но с Варей мне этого хотелось. И вот уже всё мое внимание, прежде обращенное к Варе и своим мыслям, переметнулось на небольшой экран ноутбука, подаренного бабушкой и мамой. Там преобладали все оттенки голубого. Дайвингисты, как их назвала Елагина, в основном американские, одевались в любопытные костюмы, словно космонавты. А впрочем, они тоже изучали неизвестность. Вот говорили о случаях, когда люди пропадали под водой и их искали поисковые команды, а потом они всплывали, но уже далекие от жизни. И о том, какой это риск — добровольно спускаться на такую глубину и без страха лезть в самые узкие проемы, только бы побить все рекорды. Это чувство первобытного страха манило меня. Человек — падкое на риск существо. Такой я, как мне казалось, и была. Мне тоже хотелось вытворять что-то безумное и каждый божий день быть на волоске от смерти. Когда небольшой (всего час) фильм закончился, я сидела, завороженная, и любовалась на экран с заставкой браузера. Меня переполняли такие же острые чувства, как те, что я испытывала рядом с Варей. Меня всю колотило и трясло, я не могла ни пошевелиться, ни моргнуть. И в какой-то момент Елагина это заметила и спросила: — Ты в порядке? — в ее голосе прозвучали нотки обеспокоенности. Разве можно быть не в порядке, когда ты беспокоишься за меня? Разве можно быть не в порядке, когда ты с такой искренностью задаешь эти дурацкие по своей наивности вопросы? — Очень-очень в порядке! — воскликнула я, оторвав взгляд от экрана и, поморгав, переместила его уже на девушку. — Я вообще не люблю такие фильмы, типа «В мире животных» и прочее, но это так ахуенно! Варя, пребывавшая до этого в легкой озадаченности и непонимании от моих реакций, теперь добродушно рассмеялась. И вот я заметила кое-что прекрасное на ее лице — две маленькие, едва заметные ямочки, появившиеся во время такой широкой и искренней улыбки. И глаза ее сразу прищурились и тоже словно бы улыбнулись, а морщинки, испещрившие веки, говорили о ее живости. — А тебе как? — виновато спросила я, когда подумала о том, что очень эгоистично выглядела в этой своей детской радости. — Это было круто! — сказала она и взгляд ее светился такими же детскими эмоциями, которые она почему-то не спешила вываливать сюда же, рядом с моими. — Я люблю сильных людей, которые так основательно чем-то занимаются. Среди офисных работников, у которых каждый день расписан по часам и на год вперед, эти люди — настоящий глоток воздуха. Вот кто действительно занимается любимым делом и ценит каждое мгновение. В этот миг мне показалось, что мы чувствуем и понимаем друг друга лучше, чем кто-либо еще на этом огромном свете. И вот наши горящие восторгом и живыми эмоциями взгляды встретились. Я смотрела на Варю и ее лицо выглядело прелестнее, чем прежде — оно излучало свет. Я представила, как против нас воздвигается целый мир, но мы смело противостоим ему, потому что не можем быть с ним, за него. Даже в этом воображаемом мире мы стали врагами, а в настоящем, думала я, — тем более станем. Ближе к вечеру мы переместились в мою комнату, где я принялась приводить в порядок свое спальное место, отведенное на ночь специально для Вари. Она отнекивалась и говорила, что может спать где угодно, но я хотела ночевать в комнате бабушки и мамы несмотря ни на что. Это было не просто желание показаться благородной и гостеприимной — мне теперь хотелось заглянуть в себя еще глубже, а сделать я это могла только в атмосфере тишины, темноты и высоких, чуть ли не доходивших до небес, книжных полок. Но когда всё было подготовлено для сна, и я собиралась покинуть комнату, чтобы предоставить Варе возможность побыть наедине с собой, поток неожиданных, крепко скрученных в сознании, слов вырвался наружу, как вырываются дикие и голодные звери из клеток. — Я влюбилась… — сказала я и замолчала, больно прикусив губу. Я молчала и ждала, ждала ответа, реакции, чего угодно, но не сухого: — Ладно. Всё это время Варя стояла ко мне спиной, рассматривала полки с дурацкими статуэтками и вся ситуация из идеальной, где можно было бы выложить все свои чувства на чашу весов, стала уже тяжелой, напряженной. Я стала жалеть о своих словах и намеревалась уйти куда подальше, но внутренняя дрожь не позволяла ни шагу ступить. Я стояла, точно вкопанная, смотрела на застывшую спину Вари и вдруг призналась в том, что до этого было равносильно едва ли не смертному греху: — Я влюбилась в девушку, которая стесняется звать меня по имени… — тут мое дыхание сперло и сердце подскочило к горлу, сжало его, задрожало, стиснутое узкими стенами. — В девушку, которая читает художку, понимаешь? Которая живет в фантазиях, которая всё на свете знает и всегда получает тройки… И которая для посторонних людей кажется неинтересной, а при мне раскрывается… И вдруг Варя обернулась, резко, словно испугавшись, что все эти слова ей причудились. Ее лицо покраснело, будто она сдерживала слезы. Она лишь тихо, приоткрыв розовые губы, спросила: — Ты шутишь? Если да, то это очень плохая шутка… — Нет! — крикнула я истерично. Мне не хотелось, чтобы она так думала. — Я бы никогда не стала шутить насчет этого… — Мне трудно довериться кому-то… — глухо и с легкой досадой сказала она. — Я опасаюсь людей и того, что они могут сделать. Мне хочется тебе верить, правда, но это так тяжело… И вдруг она сделала то, чего я не могла ожидать от нее, безынициативной и скромной. Она подбежала ко мне и задушила в своих крепких, настоящих, живых объятиях, и всё это — вместо тысячи слов. И прижалась она ко мне так крепко, что я слышала ее бешеное сердцебиение, ее тепло, ее жар, передавшийся и мне. Она затряслась, словно не ведала, что творит, дрожащими пальцами вцепилась в мою кофту, точно увидела в ней спасательный круг. Я обняла ее в ответ, чтобы выразить свои чувства и показать, что я — не плохой человек и никогда, никогда в своей жизни не сделаю ей больно. Мне очень хотелось раствориться в этих уютных объятиях или вобрать Варю в себя, чтобы никогда с ней не расставаться, ни на минуту, ни на секунду. Мы стояли так несколько минут, а потом я почувствовала что-то новое, необычное, до этого момента неизведанное. Приятная истома разлилась по телу и перешла куда-то вниз. В животе затянулся тугой узел и приятный ком тошноты (о боги, разве бывает тошнота приятной?) встал поперек горла. Я не сразу сообразила, но это было оно — влечение, о котором говорят люди. И не похожее на случившееся с Артемом… — Ты так приятно пахнешь… — прошептала я, едва силясь с тем, чтобы не упасть на пол от этих сумасшедших, ненормальных эмоций, заполонивших весь мой рассудок. А пахла она собой. Так, мне казалось, могла пахнуть только она. Было в этом запахе что-то естественное, домашнее, обыденное и такое правильное. Хозяйственное мыло, мятный стиральный порошок, жареный лук — в мягких волосах, к которым я прижалась щекой. В какой-то миг я и впрямь подумала, что никогда не смогу выпустить ее, разжать крепко стиснутые за ее спиной руки и позволить очередному привычному холоду появиться в груди. Я запоминала каждый аромат, исходивший от ее волос. Такая обыкновенная, но такая невероятная… Варя молчала и могло показаться, что подобные действия ей неприятны. Тогда мне стало ужасно стыдно за свой эгоизм, и я нехотя начала отстраняться, однако она шепнула едва различимо: — Нет, давай еще так постоим. Мне тепло… Я засмеялась: — В душе или так? — И там и тут. Но вскоре она отошла на один шаг и стала смотреть на меня своими ясными глазами, смотреть и что-то анализировать. Она как будто намеревалась сказать что-то, но не могла решиться. Тогда я улыбнулась ей одними лишь губами и попыталась вложить в это действие всю свою нежность, которая во мне существовала благодаря этой девушке. Она решительно вздохнула и подошла ко мне, но уже не так близко, оставив некоторое расстояние между нами. Ее рука неуверенно потянулась к моей и моя, повинуясь сердцу (орган, гоняющий кровь…), не сопротивлялась. Она поднесла мою ладонь к своей пылающей грудной клетке и приложила туда, где располагалось сердце. В любой другой момент я назвала бы такое действие — глупостью, дуростью и другими словами. Я терпеть не могла проявление сопливой романтики, но это была Варя… И мое дыхание сбилось. Под своими холодными пальцами я почувствовала чужое сердцебиение. Оно было таким быстрым, таким неистовым, мне было страшно слышать его — казалось, сердце ее вырвется от малейшего прикосновения. — Ты слышишь? — спросила она своим привычным спокойным и вкрадчивым голосом. Я нервно облизнула губы и кивнула, глядя на свою руку, осторожно прикоснувшуюся к чужому телу. В этом не было ни намека на пошлость. — Мое сердце бьется, оно живое. Оно не билось семнадцать лет. Сегодня я родилась. — О боже… — я сморщилась, глаза предательски защипало. — Нет, ты не должна этого говорить… — Но это правда! — протестующе заверила меня Варя. — Меня избивает отец, мать ему потакает. Я не знаю, чем буду заниматься после экзаменов. Я боюсь жить, боюсь, что за пределами моей квартиры люди такие же злые. Но ты другая. Ты — хорошая. Мне кажется, что я люблю тебя, хотя нельзя говорить такое, ведь мы мало знакомы… — Варя… — только и смогла ответить я. — Я не понимаю, как так получилось, что мы всё время были знакомы, но узнали друг друга только сейчас… Прям судьба какая-то… — Судьба — это ерунда, — всхлипнула Варя, которую тоже задело всё это за живое. — Лучше случайность, удача, не знаю. — А как ты узнала, что ты… ну… — Лесбиянка? — без смущения догадалась она. Я кивнула и, как мне показалось, покраснела. — Не знаю, во время переходного возраста. Меня никогда не интересовали мальчишки. Я смотрела на нее, немного покрасневшую и взъерошенную и не могла сосредоточиться ни на ее словах, ни на собственных мыслях. А потом я впервые окинула непродолжительным взглядом ее фигуру. Она не стушевалась, словно была готова к такому повороту. Не слишком высокая, среднего роста, не такая худющая и смотревшаяся органично со своим ростом и весом. Зато тонкие и острые ключицы я увидела сразу. И то, как вздымалась ее небольшая грудь. И то, как она прикусила нижнюю губу. — У тебя уже был опыт с девушками? — спросила я смущенно. Взгляд у нее был такой, что я сразу поняла — в этом она не так неопытна, как я. В подтверждение моих слов она кивнула: — Да. Это было в шестнадцать лет. А у тебя? — Нет. Про Артема Дроздова я предусмотрительно промолчала — упоминание его имени в контексте моего первого партнера, да еще и совсем недавнего, могло очень пагубно повлиять на атмосферу приятного напряжения, зависнувшую в спертом воздухе комнаты. — Неправильно, что я отнимаю твою комнату. — Сказала Варя. — Пустяки. — Качнула головой я. — И все-таки. — Не унималась она. Стало понятно, что мы играли в своеобразную игру — кто первый признается в своем желании. — И что ты предлагаешь? Она сделала неуверенный шаг ко мне навстречу, я — к ней. Мы приблизились друг к другу так, что наши носы соприкоснулись. Варя прикрыла глаза и осторожно потянулась искусанными губами к моим. Мое тело реагировало на это странно. Пробуждался табун мурашек по всему телу, по каждой его частице. Наряду с этим подкосились колени, комок тошноты, всё это время стоявший в горле, камнем упал на дно желудка и превратился в шелестение крыльев маленьких бабочек-капустниц. Интуитивно, обе явно того желая, мы, всё еще целуясь и поскуливая от эмоционального давления, настигли заправленную чистым постельным бельем кровать. Опустились на нее тоже механически, но без всякого сопротивления. Всё было так спокойно, так в характере Вари, что мне начало казаться, будто я умру от нетерпения, пока она снимет с себя милую бежевую кофточку. Никаких летающих предметов одежды и никаких «вставил — высунул». — Ты уверена? Уверена, что хочешь еще сильнее связаться со мной? — спросила Варя, нависнув надо мной уже без своего стеснения. Она заправила за ухо прядку волос и это движение показалось мне таким ненормально-привлекательным, что я слегка прикусила губу. Не то чтобы ее белье было каким-то вызывающим (обычный спортивный топ, утягивающий всё по максимуму), но она сама излучала столько магнетизма, что я сперва удивилась. Это ведь Варя Елагина, девочка с последней парты, которую я все школьные годы спасала из лап злых одноклассников. А тут… — Может быть, нам не стоит торопиться? — спросила я опасливо. — Не то чтобы я не хочу… просто… страшно… Она кивнула, погладила меня по щеке, улыбнулась нежно, как бы говоря этой улыбкой, что будет ждать меня, сколько понадобится. Мы лежали на моей кровати и обнимались, так по-детски невинно, что голова кружилась от этой безумной влюбленности. Мы смотрели друг на друга, когда на улице совсем стемнело и лишь свет уличного фонаря проникал сквозь открытое настежь окно. Ее лицо было таким спокойным и уже привычным. Мне хотелось каждый день видеть его во время пробуждения. Идти в ванную в неглиже и смеяться во время готовки дурацкой яичницы. Тогда я поняла, что пропала окончательно, бесповоротно. — Я стесняюсь своих растяжек на бедрах, — прикусив губу от смущения, призналась Варя. — Ты прекрасна с ними. Они — часть тебя. — С каких пор ты изъясняешься так высокопарно? — беззлобно улыбнулась девушка. — С тобой хочется держать планку. — У тебя уже был секс? — помолчав немного, спросила Варя. По ее лицу было видно, как неловко ей спрашивать о таком. Я кивнула, не желая врать: — Был. С Артемом… Варя кивнула тоже, но своим мыслям. Она еще помолчала, обратив взгляд куда-то вглубь себя, а потом решительно сказала: — Мне всё равно, с кем он был. Я рада, что ты честна со мной. Это в прошлом. Сейчас мы рядом… Мне показалось, что она сама не поверила своим словам. Возможно, она сомневалась на мой счет и не могла быть полностью уверенной в моей искренности. Это было ясно — у нее тяжелая жизнь, она имела право подозревать кого угодно. Тем не менее, я знала, что с Артемом всё кончено и теперь я смогу быть рядом с Варей как можно чаще. Одно не давало покоя и этим я поделилась: — Только никто не должен знать… о нас… — Разумеется, — незамедлительно кивнула Варя, словно мои слова были настолько очевидными, что их даже не стоило произносить вслух. — Не хочу, чтобы у тебя были из-за этого проблемы. А ты уверена, что твои родители не вернутся сегодня? — Да, — махнула рукой я. Варя заметила мою растерянность (я снова сомневалась во всем) и переплела наши пальцы. — Максимум завтра в обед. К этому времени мы как раз проснемся и сделаем вид, что мы просто подружки. — Никогда еще мне не было так стыдно… — За что? — удивилась я. — Если кто-то узнает, ты можешь спихнуть вину на меня, сказать, что я тебя совратила… — затараторила Варя, ускользнув от моего вопроса. — Перестань, — возмутилась я и пододвинулась к ней ближе. На небольшой одноместной кровати мы помещались очень удобно. — Я первая тебе призналась. Можем задокументировать. — Тогда нас точно посадят! — весело сказала Варя и легкая улыбка расцвела на ее светлом лице. Соткана из добра, хрупкого фарфора и искусства. — Ты очень красивая, — сказала я. — Почему ты прячешься? — Мне кажется, что я отвратительна. У меня куча ран на теле… Я виновато отвела взгляд в сторону. Я и сама их видела, когда она сняла кофту. Это были страшные, очень страшные следы насилия, похожие на гематомы и явно не желающие заживать. Много шрамов было видно на ее плечах и ногах. Мне стало так обидно за нее, так больно, я хотела убить ее родителей за то, что они делали с ней. — Ты самая прекрасная девушка на свете, — заверила ее я, осторожно, почти не касаясь, проведя рукой над скулой. — А твои родители… такие люди, мне кажется, не заслуживают жизни. — Ты так считаешь? — спросила Варя. Я кивнула. А затем, по-своему оценив ее взгляд, вставила: — Они ужасны и однажды им всё вернется. Знаешь, я верю в бумеранг. Варя задумчиво поджала губы, но в темноте было трудно понять, о чем конкретно она думала.