Голоса панельных домов

Когда наутро я открыла глаза, в моей груди, немного запоздало, застыл ужас. В слегка приоткрытую дверь, тихая и почти незаметная, глядела побелевшая и одновременно покрасневшая от неожиданности бабушка. Я зажмурилась в надежде, что когда вновь посмотрю туда, то она, будучи иллюзией моего сознания, испарится. Но она стояла, не решаясь ни разразиться скандалом, ни уйти. И тогда я подняла вверх указательный палец, он разрезал густой воздух и припал к моим пересохшим губам. Мол, молчи, ничего не говори, я объяснюсь перед тобой, но не здесь, не при Варе. А Варя спала, прижавшись ко мне грудью. Мы обе были в белье и, конечно, у бабушки, женщины старой закалки, это вызвало недоумение. Я знала, что она дипломатична. В подтверждение моих слов она плотно сжала губы в тоненькую бледную нить и кивнула, удалившись. Я бросила испуганный взгляд на Варю — она ничего не видела и всё еще посапывала. Мне пришлось собираться в спешке, чтобы не потревожить ее сон и не оставлять бабушку надолго со своими мыслями. Никто не знал, какие слова она могла сказать мне с глазу на глаз. Сердце мое билось быстрее, чем когда-либо. Одно дело — говорить что-то девушке, в которую влюбилась и которая не осудит и другое — обсуждать такой деликатный вопрос с человеком, вырастившим меня. Рано или поздно, думала я, пока натягивала короткие домашние шорты, рано или поздно это должно было случиться. Меня замутило, чувство тошноты уже не казалось приятным, и я еле себя пересилила, чтобы не упасть на пол. Легкое головокружение сопровождало до самой кухни, где сидела бабушка, уже снявшая с себя куртку и налившая нам обеим чай. Я смотрела на нее огромными выпученными глазами и молилась, лишь бы она не прогнала меня из дома. — Я надеюсь, ты объяснишь мне, что тут происходит? — спросила она спокойно, но нотка нервозности проскочила в ее интонации. Ну вот, подумала я, сейчас она выслушает меня, назовет ненормальной, больной, а потом выгонит из дома прямо так, почти голышом, на холод. К Варе я пойти не смогу, и мы вместе станем отбросами мира. Никому ненужные, отвергнутые всеми, не принятые собственными родителями. — Это Варя, бабуль, — сказала я тихо и это было единственным, на что я была способна в то мгновение. Мои ноги подкашивались, и я нашла спасение в стене — оперлась на нее и стояла так, ожидая, когда напряжение само собой рассосется. Но этого не произошло ни через минуту, ни через пять и мне вновь пришлось заговорить: — Я люблю ее, ба. По-настоящему. — О господи… — тяжело вздохнула женщина. Она закрыла лицо морщинистой ладонью, спряталась от меня, словно ей стало стыдно смотреть на такого отвратительного человека. — Мы же воспитывали тебя нормальной… где мы упустили что-то? — Это всегда было со мной! — уверенно воскликнула я. — Я такой была всегда, просто себе не признавалась. Мне не нравятся парни, никогда не нравились. Я не больная, я просто люблю человека, разве это грех? — Грех! — категорично крикнула бабушка и я резко обернулась, испугавшись, что где-нибудь в дверях может стоять Варя. Немного успокоившись, бабушка сказала: — Я не знаю, как мне это воспринимать. Как юношескую шалость? В мое время были другие правила и нормы… — В чем смысл жить по нормам? — удивилась я. — Разве это — счастье? — По крайней мере, никто не жаловался. — Она немного обиделась. Случилось то, что должно было случиться однажды: столкнулись разные мнения двух поколений. Хотя меня всё еще трясло от осознания, что мне нравились девушки. Я пыталась убедить себя, что это только Варя такая особенная, а остальные девушки не возымели бы такой эффект. Тем не менее, вшивая правда крутилась вокруг и никак не отходила. «Это ты. Ты любишь девушек и никуда тебе не деться от этого», — говорила она, эта правда. И я не знала, какой именно голос мне нужно было слушать. Тот, который правдивее или тот, который приятнее? Я пыталась заглушить оба. — Я пойму, если ты прогонишь меня, — собравшись, наконец, с мыслями, вымолвила я, вытянув спину в струну. — Это почти клеймо, и оно будет висеть на нашей семье. — У тебя что, температура? — недоверчиво спросила бабушка. Ее лицо было великовозрастной маской — по таким я читать не умела. Она была доброй, но я частенько робела, когда она начинала ругаться. А сейчас это была не просто пустяковая ссора — от нее, знала я, могла зависеть моя дальнейшая судьба. Одна случайность и вот уже самый близкий человек, от которого я хотела скрыть этот позор, знал всё — и даже чуточку больше. — И что, это, думаешь, не временно? Может пройдет? Я нахмурила брови и виновато покачала головой. Например, рассуждала я, мне не пришлось бы объясняться и краснеть, будь на месте Вари какой-нибудь Артем. Потому что это — нормально. Правильно. Привычно. А иначе — уже странно. Я сказала, впервые по-настоящему уверенная в своих словах: — Это не грипп. Я не знаю, нравятся ли мне другие девушки, другие парни. Знаю, что Варю люблю до ужаса. Думаю о ней постоянно, хочу обнимать, целовать, не отпускать. Я боюсь этого. Разве так можно? Или я и правда больная… Бабушка помолчала, опустив взгляд. Минута молчания в память о здоровой внучке, которая могла бы привести в дом толкового парня… Эта мысль вызвала у меня непринятие. Я попыталась представить себе ситуацию, где оказалась бы на месте бабушки или мамы. Вот приходит ко мне мой ребенок и говорит, что он любит человека своего пола, а я… А в моей голове тоже достаточно предрассудков. И я бы ему сказала, что это подростковая ерунда и со временем она пройдет. А сама бы, не знаю, молилась тихонечко. Да, это, конечно, не укладывается в голове у человека, жившего в совершенно другом времени. Да и у меня до сих пор не укладывалось, чего уж о бабушке говорить… Ее реакция — естественна. А вот моя — немного истерична. Не так я представляла себе всё это. Да и вообще не представляла. А бабушка, тем временем, всё размышляла о своем и со мной этими мыслями не делилась. Мне показалось, что тонкая стеклянная перегородка пролегла между нами. И я прижалась к ней, в надежде быть прощенной. Я боялась того, что могло случиться дальше. С Варей я была обречена. А она со мной — спасена. Получается, она меня топила, пока я тащила ее на берег? Какой-то сумбур поселился в голове! Я думала, думала, думала. Варя заставляла мой мозг оживать, Артем — убивал его своим спиртом. — Я вижу этот взгляд, — спустя несколько минут сказала бабушка. Удивительно, но я встретила ее обычный, повседневный взор. Недоумение прошло, а вместе с ним — ужас. И мне показалось, что эти глаза светились. — Ты боишься. Может, это даже хорошо? Зато ты не выйдешь замуж за алкаша… Славочка, ты не обижайся на мою реакцию, пожалуйста. Ты пойми меня, я не могу всю эту нетрадиционную любовь понять, она для меня странна. Но это не значит, что я или твоя мама откажемся от тебя. Если тебе так хорошо, и ты счастлива… я рада… Вы только не афишируйте, много идиотов на улицах. Я расплылась в довольной улыбке. Бабушка, у которой глаза были на мокром месте с начала нашего разговора — тоже. И невидимый груз, преследовавший меня всё это время, вдруг свалился с плеч и дышать стало как-то легче. И та стеклянная перегородка рассыпалась мелкой крошкой, и я перешагнула через нее. Я села на соседний стул и прижалась к бабушке. Она обняла меня своими теплыми руками, словно крыльями, и это было прекрасное чувство защищенности. Я обмякла в этих родных объятиях и на мгновение выпала из реальности. Прямо как в детстве: добрая бабушка, солнечное утро, остывший чай в железных кружках. — Я понимаю, что ты будешь считать меня немного сумасшедшей, — сказала я, невольно всхлипнув от этих слов, которые скребли стенки горла. — Но я благодарна тебе за то, что ты хотя бы пытаешься понять меня. Для меня это очень важно. — Ты еще такая маленькая… — добродушно сказала бабушка и ее чуть шершавая ладонь коснулась моей макушки. — Надеюсь, что ты не наделаешь ошибок. Мы сидели и пили остывший чай, когда я вдруг вспомнила, что в моей комнате по-прежнему спала Варя Елагина. Я представила, как она уйдет от меня, вернется домой и встретит пьяного, разъяренного отца, который снова ее изобьет. Эта мысль вызвала у меня ужас. Я никогда не сталкивалась с насилием в семье, хотя знала, что это — распространенная проблема. Это было мне непонятно, чуждо, вызывало естественное для адекватного человека отвращение. — Бабуль, можно Варя останется у нас? — я посмотрела на бабушку и мои покрасневшие от слез глаза заставили ее напрячься. — Ее избивают родители. Я боюсь отпускать ее домой… — Она может остаться на ночь-две, но ты же понимаешь, что рано или поздно ей придется вернуться? Она несовершеннолетняя, у нее есть законные представители и у нас могут быть проблемы. — И что же делать? — спросила я, сосредоточенно рассматривая лицо бабушки. Пальцы мои постукивали по столу и гармонично втискивались в это солнечное осеннее утро. Бабушка вздохнула, провела ладонью по лицу, словно смахнула что-то невидимое, а потом ответила: — Варя может, например, написать заявление. Тогда, если ситуация и правда из ряда вон, ее родителей лишат родительских прав, и она окажется в детдоме до восемнадцати лет. Но это решение должна принять она, а не мы с тобой. — Я уверена, что она согласится! — решительно заявила я и, поднявшись со стула, сказала бабушке, что проверю Варю. На цыпочках я подкралась к двери и прилипла к ней, чтобы прислушаться к шумам. Ничего слышно не было и тогда я, уверенная, тихонько отворила дверь и скользнула внутрь. Легкая темнота, резко контрастирующая с кухонной яркостью, сразу поглотила. На краю заправленной постели сидела уже проснувшаяся Варя и сидела так, будто только моего прихода и ждала. Выглядела она, несмотря на свой больной нос, принявший уже не красные оттенки, а синие и даже зеленые, лучше меня. Выглядела более бодрой и более осознанной — проснулась и сразу мозг заработал. Я так не могла. — Я хотела с тобой поговорить… — сказала я, прикусив внутреннюю сторону щеки от волнения. Сперва я тряслась от страха перед бабушкой, теперь — перед Варей, смотревшей на меня как-то подозрительно. — Я не буду писать заявление. — Перебила она. Я удивленно открыла рот, словно хотела сказать что-то существенное, а вымолвила только: — Ты всё слышала? — Не всё, — покачала головой Варя. — Основное — да. Не было смысла прислушиваться ко всему, это личное. — Я не понимаю… Они же тебя избивают, почему ты не хочешь писать заявление? — Если я уйду, отец будет срываться на мать. — Сказала она так, будто это было очевидной истиной. Но я всё равно не могла ее понять. — Но она тоже над тобой издевается! — воскликнула я в тщетной попытке вразумить эту сумасшедшую с ясным взглядом. — Ты не понимаешь, — спокойно покачала головой Варя. А я действительно не понимала и не собиралась понимать — тут всё, на мой взгляд, было очевидно. Они не любили ее, она тоже ими не слишком дорожила, так к чему эти бестолковые споры? — Ты не была там, ты не видела то, что видела я… — Что такого надо было увидеть, чтобы так резко изменить свое мнение? — недовольно спросила я. Удивительно, но на мои провокационные выпады Варя не реагировала. — Я обнаружила ее в туалете, когда она уже была без сознания. Я увидела вокруг нее густые такие следы крови и мне стоило сразу вызвать скорую, но… Я смотрела на нее и тянула время. Изумленная ее словами, я не знала, что сказать, поэтому спросила чуть дрожавшим голосом: — Зачем?.. К моему еще большему удивлению, на лице Вари не отражалось ничего. Всё, что она сказала, было чем-то странным, но она оставалась спокойной, словно ничего и не произошло. Только дергала ниточку на своей кофте и продолжала: — Я хотела, чтобы ребенок внутри нее умер. Я почувствовала, как паника начала отбивать свой ритм наравне с сердцем. Мне стало дурно от ее слов, и я представила, как та волшебная, всепрощающая девушка из моих грез смотрит этим самым ледяным взглядом на свою мать, истекающую кровью, и даже не спешит ей на помощь. Это казалось жестоким даже для меня, хотя я никогда ничего не боялась. — О господи… — прошептала я и двинулась к окну, чтобы не видеть это неестественно кукольное выражение лица. Может быть, может быть, она специально это делала? Скрывала истинные эмоции? — Этот ребенок не должен был родиться, — сказала Варя и внутри меня что-то оторвалось, а потом с мерзким шлепаньем упало в беспросветную бездну. — Он не был бы счастлив в этой семье. — Кто дал тебе право решать? — я ужаснулась этому неистовому крику, который вырвался из всего моего воспротивившегося Вариным словам существа. Варя посмотрела на меня с легким испугом, и она наверняка видела, как я затряслась от страха. — Этот ребенок мог быть началом новой жизни! — Не мог! — крикнула мне в ответ девушка и, подскочив с места, тяжело задышала. — Я живу в этой семье — не ты! Такие люди не меняются! Никогда не меняются, ясно? Это их крест и пусть они несут его до гроба! — Ты что, Иисус, чтобы чужими жизнями распоряжаться? — Просто я знаю, каково это — быть ненавистным в семье ребенком. Мы замолчали синхронно и, казалось, даже перестали дышать на какое-то время. У меня закружилась голова, духота помещения опьяняла и делала из меня неконтролируемого человека. Я открыла окно и декабрьский воздух вихрем ворвался в комнату. Я села на подоконник и посмотрела на Варю, присевшую на край кровати. Она, словно сожалевшая теперь о своем поступке, низко склонила голову и на меня уже не глядела своим этим спокойным взором. Я знала — напускное. Но от этого мне не стало менее жутко. — Ночью ты говорила, что такие люди заслуживают смерти. — Тихо, бесцветным голосом (я сперва подумала — а точно ли она что-то сказала?) проговорила Варя, всё еще глядя куда-то в сторону. — Они — да, — решительно сказала я. — Но этот ребенок… — Знаешь, — Варя снова поднялась. — Я думаю, что мне лучше уйти, пока мы совсем не разругались. Ты смотришь на меня странно, как будто я совсем с ума сошла. Просто ты придумала себе что-то и решила, что я именно такая, как в твоем воображении. Но нет, я живой человек и я тоже чувствую ненависть, грусть, радость. И она сделала уверенный шаг в сторону двери, когда я подбежала к ней и осторожно поймала ее запястье, испугавшись его хрупкости. Она обернулась и вперила свои внимательные глаза в мое лицо. Мне стало стыдно, я снова ничего не понимала и эта каша в голове, которая на протяжении нескольких месяцев не покидала разум, начинала порядком раздражать. Я хотела расставить всё четко и по полочкам, но это оказалось слишком сложным занятием. — Не уходи, пожалуйста… — жалобно проскулила я. Наступил страшный для меня момент, которого я ждала с ужасом и придыханием — я нуждалась в человеке, некогда далеком и чужом, ставшим в одночасье — родным. — Я хочу, чтобы ты пообщалась с моей бабушкой, чтобы мы посидели, выпили чаю. Короче, не так, без вот этой хуйни и тупых ссор, понимаешь? — Ладно…

***

Стоило понять сразу, что семейные посиделки — это не для Вари. Ее глаза то и дело бегали по всему, за что могли зацепиться, жадно впитывали каждую деталь местного уюта, и я поняла — ей тягостно видеть счастливую бабушку, принявшую внучку такой, какая она есть. А бабушка уже отошла от утренних впечатлений, наготовила блинов и с радостью угощала бледную, немного жалкую (прямо как подбитый щенок) девушку, съежившуюся в комок неловкости. — Варя, а почему ты дала Бронечке именно «Хлеб с ветчиной»? — спрашивала бабушка, словно намеренно избегая темы наших взаимоотношений. Тем не менее, добродушная улыбка не сходила с ее лица, она сияла от того, как Варя ела блин за блином (мне-то, козе неблагодарной, уже приелась эта домашняя еда). — А вы давно общаетесь так… тесно? — спрашивала она вновь и вновь, со своей этой приветливой улыбкой, которая Варе могла показаться натянутой. — Ба, да отстань ты от Вари, ей уже неловко. — Сказала наконец я, желая отстоять право Вари на смиренную тишину. — Всё в порядке. — Прохрипела в ответ она и бабушка снова улыбнулась: — Видишь, Слав, похоже тебе одной мешает мое присутствие! — с притворным недовольством воскликнула женщина. Это было напряженное утро, плавно перешедшее в чуть менее солнечный, но всё еще ясный день. Я мыла посуду, пока бабушка и Варя, сидя на своих местах, о чем-то болтали на спокойных, будничных тонах. Я представляла себе, как отреагирует мать, когда вернется и мне придется отчитываться перед ней. И если бабушка была в этом плане более гибкой и тактичной, то маме частенько недоставало ее терпимости по отношению к другим людям. Всё казалось каким-то ненатуральным — настолько хорошее это было начало. Милые разговоры, моя Варя, познакомившаяся с бабушкой, как я того хотела, чувство вновь подступившей вчерашней эйфории — вернее, ее остаток. Я смотрела на Варю, которая была такой тихой и скромной перед настойчивой бабушкой, а потом вспомнила ее ночью. Открытую, душевную. Она меня чувствовала. Наверное, это очень ценно. Отвлекшись от посуды и своих мыслей, я посмотрела на двух самых близких мне людей, сидевших за столом с кружками чая и поедавших сахарное печенье из плетеной корзиночки. И такое безграничное тепло разлилось внутри, что мне хотелось им поделиться с Варей. А когда она посмотрела на меня, и я увидела маленькую частицу радости в ее глазах и даже легкую улыбку, я поняла — она получила это самое тепло и наслаждалась им.