Голоса панельных домов

Когда общение с человеком находится на стадии ознакомления, стоит понимать, что у каждого есть свои скелеты в шкафу. До тринадцати лет я думала, что Бронислава — это просто хамоватая девчонка с мальчишескими наклонностями. Затем я стала считать ее маргинальной личностью, которая не просто заступается за униженных и оскорбленных, но и при любом удобном случае влезает в драки. И дерется со всеми: с девочками, с мальчиками. Не чурается бросаться грубыми выражениями (в этом деле она не поменялась) и, наверное, очень неприятно и эгоистично ведет себя с родителями. Но вот еще утром мы сидели в кухне с ее бабушкой, и она вела себя так тихо, как никогда прежде. Позволяла бабушке называть ее ласково «Бронечка», «Славочка» и открылась для меня с какой-то совершенно новой стороны. Ближе к вечеру она повела меня на улицу и там, темными дворами, мы пошли в неизвестном для меня направлении. Она сказала — секрет, еще одна маленькая дверца откроется передо мной, и я узнаю что-то о ней, Брониславе. А я шла покорно, потому что в воспоминаниях еще крутились ее испуганные, непонимающие глаза. Она меня не поняла тогда, не поняла, почему я поступила именно так. Мы остановились у темного, окутанного вечерней тенью, дома высотой в пять этажей. Бронислава сказала, что нам нужно зайти к кому-то в гости. К кому — умолчала. Я давить с вопросами не стала и безропотно шла следом. Я ей верила. Мы поднялись в маленьком тесном лифте на последний этаж и Раевская, прежде чем направиться к нужной двери, повернулась ко мне и сказала со странной взбудораженностью: — Сейчас ты познакомишься с самым добрым на свете человеком. Она мне помогла, когда я в себе запуталась. Думаю, ты ей понравишься. — Это твоя родственница? — спросила я с легким недоумением. — Нет, иногда с родственниками не можешь быть откровенен так, как с чужим человеком. У меня тут ключи… Она остановилась у темной двери и потянулась к маленькому проему в бетонной стене, в который не смогла бы залезть вся рука, но несколько пальцев — запросто. И вот ее лицо приобрело удивленное выражение. Глаза расширились, и она присела на корточки, включила на телефоне фонарик и стала пристально вглядываться в чернеющую дыру. — Нет, ключа… — прошептала она. — Бред какой-то. Че это она? Тогда Бронислава решительно постучала в дверь и некоторое время ее наглым образом игнорировали, но она не переставала даже тогда, когда я сказала, что, наверное, никого нет дома. — У нее больные ноги, особенно под вечер, поэтому выходит она максимум утром. — Ответила она сосредоточенно. А потом, прежде чем я успела что-то сказать, в замочной скважине заскрежетали ключи и вдруг дверь распахнулась, рассеяв теплым коридорным светом мрак подъезда. Бронислава приняла враждебную стойку: нахмурилась, даже рот разинула то ли от изумления, то ли от раздражения. Она молчала с минуту, а я изучала непритязательным взглядом человека, явившегося перед нами. Это был взрослый, немного опухший, с многочисленными шрамиками на лице, мужчина, точно старше тридцати пяти лет. Они с Брониславой наверняка знали друг друга, а я оставалась в тени. Это даже к лучшему, думала я, анализируя взгляды обоих сразу. Например, Слава смотрела с ненавистью, какой-то животной, а мужчина — печально, болезненно. — Где Ирина Борисовна? Ты опять ее доводишь? — недовольно спросила девушка, нагло заглядывая в квартиру. Мужчина в ответ на ее неприятные подозрения устало покачал головой: — Заходите. Я посмотрела на спутницу, ожидая ее дальнейших действий, но она молча прошла внутрь, а я — за ней. В коридоре пахло кислятиной (у двери, опершись о драную стену, стоял черный мешок с мусором), перегаром и табаком. Духота сдавливала со всех сторон, а резкий оранжевый свет прихожей выжигал глаза. Предположение, что когда-то здесь было чище и уютнее, незамедлительно образовалось у меня в голове — вряд ли Бронислава стала бы так восхищаться этим местом, будь оно в таком состоянии. — Ирина Борисовна что, опять в больнице? — спросила она, когда мы вошли в маленькую кухоньку маленькой однокомнатной квартирки. — Она говорила, что у нее проблемы с сердцем. — Она умерла. — Сказал вдруг мужчина. И сразу мне в глаза бросился его потрепанный, уставший внешний вид: запущенная щетина, опухшее лицо, печальный взгляд покрасневших глаз. Таким же я видела своего отца, когда он пил несколько дней подряд. Из этой ямы как будто нет выхода. А если есть, то почему никто не пытается спастись? Неужели таким людям приятно наблюдать за деградацией собственной личности? Я этого решительно не понимала, хотя всю жизнь прожила с пьяными родителями. — В смысле? — не поняла Бронислава, и я заметила кривую, натянутую, граничащую с истерикой ухмылку. — Че за дебильная шутка? — Какие, блять, могут быть шутки? — раздраженно воскликнул мужчина. — Я бы тоже хотел, чтобы это была шутка, сука! Я посмотрела на Славу — она крепко сжала губы, и вся сморщилась, а в глазах ее собрались слезы. Она заплакала молча, без всхлипов и истерик, просто стояла, руки по швам, а по глазам всё сразу было ясно — больно, очень больно. Мне захотелось подойти к ней и обнять, выразить через эти объятия всю свою поддержку, но я не знала, как на такое мог отреагировать этот неизвестный мужчина. Он, тем временем, устроился на стуле, а нам не стал предлагать сесть — очевидно, рассчитывал, что в скором времени мы уйдем. — Что… — прохрипела Бронислава и, откашлявшись, сумела взять себя в руки (боже, как же я завидовала ее силе духа). — Как она умерла? Из-за чего? — Инсульт, — коротко ответил мужчина. — Несколько дней ее мучили в больнице и вот результат. Бронислава стояла мрачная и неподвижная, словно статуя, словно мраморное изваяние. В эту секунду, подумалось мне, с нее можно было писать портреты — таким печальным был ее взгляд, полный невысказанной скорби и горечи. Казалось, эта старушка имела для нее большое значение, однако я не знала — какое именно. За окном садилось солнце и медленно густели осенние сумерки. В кухне пахло спиртом и разбросанные вокруг бутылки только подтверждали догадки. Такие картины я уже видела и не один раз — всю жизнь. — Как же так? — тихо забормотала Раевская, а взгляд ее уже устремился куда-то в далекие дали и тогда я предприняла отчаянную попытку коснуться ее худощавого плеча. — Спасибо, Варь, — ее нежная, хоть и вымученная улыбка была адресована мне, мне одной и весь мир для меня становился ярче в такие моменты. — Ты должен радоваться, квартира же теперь твоя. Она говорила с этим уже взрослым человеком так, словно между ними не было разницы в возрасте, а были только давние счеты. Всё это было мне непонятно, и совершенно новая сторона Брониславы открывалась, словно таинственная дверца. Дверца за дверцей — чем еще она могла удивить меня? Я считала ее пустой и неинтересной, а она оказалась лучше меня. Добрее даже как будто, без гнилых мыслишек и желания убить собственных родителей. — Ебанутая, — сказал мужчина, разозлившись, но разозлившись с отчаянием, с обидой и болью. — Я вообще-то любил ее сильнее всех на свете! — И поэтому бухал не просыхая! Да, слышали уже о таком! — закричала Бронислава, будто бы смерть чужого человека была ее личной драмой. Она эмоционально взмахнула рукой и лицо ее немного побагровело. — Нихуя ты не знаешь! — крикнул он ей в ответ. — Я сидел в тюрьме и молил Бога, чтобы она дожила до моего возвращения! — Дожила, и вот как ты ее порадовал, урод! Вдруг они затихли и все посторонние звуки — тоже. Казалось, время пошло еще медленнее, чем когда-либо. У них были нерешенные разногласия и это мог бы увидеть любой человек. Мне становилось не по себе. Я мешалась под ногами, хотя о моем присутствии давно позабыли. Где-то за окном разносились громогласные, полные простого веселья, детские смешки, от которых мы, уже почти повзрослевшие старшеклассницы, с каждым днем всё отдалялись и отдалялись. А мне бы так хотелось задержаться на секундочку в детстве, но в другом, не в том, какое было у меня. Может быть, в другой семье у меня была бы красивая комната с новым ремонтом, младшая сестренка или братишка, ноутбук для отдыха и учебы, хорошие друзья. Но вот мое детство, именуемое «беззаботным» для нормальных детей, носило мрачный характер, и я никогда не захотела бы вновь в него окунуться. Детство с запахом жженой еды и дыма. Детство со слезящимися глазами. Детство под крики, но не под мультики на рябящем телевизоре. Я стояла у окна и смотрела на толпу смешно одетых мальчишек лет десяти. Они бегали по двору во тьме, их освещал один единственный фонарь, и никто за ними не следил. Они были свободны, счастливы и полны амбиций. Или — обречены. Тут третьего не дано. Я стояла вот так, пальцами чуть отодвинув легкую, воздушную розовую штору, и мне казалось, что когда-то, может быть совсем недавно, точно так же стояла на этом же месте Слава и глядела куда-то вдаль, задумчиво и с легкой улыбкой. В этой квартире ей наверняка были рады всегда, но не сегодня. — Я не знаю, что мне делать… — растерянно проговорил мужчина. Взгляд его был слегка затуманен алкоголем и тем не менее отовсюду сквозило его болью, которую можно было ощутить практически на физическом уровне. — Не знаю… Бронислава стояла, спиной опершись о дверной косяк, и раздражение и неприязнь к этому человеку ясно отразились на ее живом лице. Она злобно выплюнула сквозь стиснутые зубы: — Ну так сходи помолись, может Бог простит. — Это хорошая идея. — Я не узнала свой голос, он был словно чужим и как будто праведным. Я обратилась в благодетеля, испытывающего жалость к обывателям. Мне захотелось им всем помочь, направить на истинный путь, хотя я ничегошеньки не знала. — Чего? — изумилась девушка и такой же немой вопрос застыл на лице мужчины, обратившего на меня свой неожиданно прояснившийся взор. — Ну смотрите, — сказала я таким голосом, точно меня слушала огромная аудитория. — Когда у человека теряются жизненные ориентиры, единственное, что ему остается — обратиться к чему-то, что станет для него очень важным, что поможет заткнуть дыру в душе. Это может быть семья, церковь, работа. Если вы поверите в искренность своих намерений, если будете откровенны перед собой и Богом, то эта терапия вам поможет. Брониславе почему-то мои слова не понравились, она раздраженно поморщилась и нервно вставила свою лепту в мой серьезный монолог: — Ты его еще к психологу отправь, мать Тереза! — Я бы отправила, — честно сказала я и в ответ на мою серьезность она недовольно хмыкнула, мол, кто бы сомневался. — Только вот у нас в стране это дело хромает, ему там психику похлеще поломают. Церковь — ваш вариант. Не нужно усердствовать, без излишеств. Мужчина сосредоточенно кивнул с таким видом, словно мои слова смогли задеть внутри него что-то. А я подумала о том, что если это действительно так, а не просто моя зрительная галлюцинация, то значит, мои попытки помочь — не зря. А если человек делает что-то не зря, то, наверное, это и есть смысл жизни. Перед тем, как мы ушли, мужчина настойчиво сунул Славе адрес кладбища, да она и не была против. В ее взгляде читалась боль, которую она утаивала не только от взгляда этого чужого человека, но и от меня. Казалось, что-то в ней надломилось от услышанного. На улице, едва дверь подъезда с приглушенным стуком закрылась, и вся улица затянулась во мрак, Бронислава подошла ко мне и молча опустила подбородок на мою макушку, а я, не зная, что делать в такой ситуации, смиренно ждала. Она меня не обнимала, ее руки, точно плети, повисли вдоль щуплого тела, а я не решалась обнять ее в качестве поддержки. — Хочу, чтобы завтра ты пошла со мной на кладбище, — сказала она тихо. — Если ты тоже этого хочешь, конечно… — Хочу. Холодный ветер задувал за шиворот и в затылок, но Бронислава не хотела отходить от меня, а я — отстранять ее. Мы впервые так сблизились…