Голоса панельных домов

Не было никаких сомнений, что она пойдет со мной на кладбище. Мне даже начинало казаться, что она пойдет в любое место, куда бы я ее ни позвала. И более того — она не задавала дотошных вопросов. Она мне верила самозабвенно и это, конечно, было настолько же плюсом, насколько и минусом. Когда мы покинули квартиру Ирины Борисовны, я чувствовала пустоту. Я знала — приду домой и заплачу, спрячусь ото всех и ни одна живая душа не увидит моих слез. Так и было. Я уткнулась в подушку и мычала что-то невнятное, потому что бабушка и мама спали. Радовало отсутствие вопросов. Например, бабушка не стала говорить маме о моем откровении, она позволила мне самой выбрать день и подходящее время — это было для меня очень важно. — У меня такой ситуации не было, — сказала она. — Я всю жизнь любила мужчин… Тут я ее предусмотрительно прервала, чтобы избежать нравоучений и попыток в очередной раз найти оправдание моей «странности». И все-таки несмотря на то, что она отнеслась к моим словам с пониманием, ей сложно было переварить полученную информацию и, наверное, втайне она была уверена, что через несколько лет я выскочу замуж. Тем не менее, она продолжила: — Я думаю, что ты должна сама поговорить с мамой об этом. Может быть, нам стоило еще больше времени уделять тебе… Ее принятие происходило тяжело, но она честно старалась, а это — лучшая реакция на подобные новости. Человек, живший в прошлом столетии и привыкший следовать по чужим указкам, тщательно обмозговывал новый мир, пробовал его на вкус, не всегда понимал, но и никогда не осуждал. Но с объяснениями перед мамой я решила повременить. Возможно, это было связано с моей потерянностью после смерти Ирины Борисовны, но я склонялась к другому варианту, хотя и тщательно его отвергала. Я снова боялась того, что происходило между мной и Варей. Боялась того, что будет дальше. Это — не просто союз двух любящих сердец. Это — борьба за возможность связать две судьбы этим самым союзом. И я не знала, готова ли к этой борьбе. Быть в страхе за свою жизнь постоянно, каждый день, прожитый в этом городе, в этой стране… Я читала о ярких и веселых парадах, проходивших в других странах. О том, как одно единственное чувство — любовь — объединяло совершенно разных людей и все они излучали исключительное добро. Я представила, как мы сливаемся с этой цветной толпой, держимся за руки, и никто не смотрит на нас косо. Мы среди них — свои. А здесь, среди, казалось бы, своих, знакомых, — чужие. И это вызывало у меня ужас. Вот так в одночасье мы, открывшись миру, могли стать для некогда добрых и приветливых людей врагами, изгоями, извращенцами. Это было понятно: люди старого поколения не способны принять новое, но… Ведь моя бабушка, моя бабушка пыталась, пусть и с трудом! Ведь главное — попытка. — Меня пугает то, что происходит между нами. — Сказала я, когда мы шли мимо мраморных плит с именами и бесконечными числами. Я не могла полноценно сочувствовать этим людям, как того требовали правила приличия — они-то свое отстрадали и теперь спокойненько отдыхали, и кормили безжизненными телами прожорливых червяков, а мы были здесь и у нас всё впереди. Варя посмотрела на меня растерянно и немного непонимающе, как будто не ожидала, что я заведу подобный разговор именно в такой момент. — Ты правда хочешь обсудить это здесь? — она многозначительно обвела рукой заросшие высокой травой и крапивой могилы. — Не переживай, они никому не расскажут. — Попыталась отшутиться я. Однако дальше мы не продолжили — так и прошли весь путь до нужного места молча, каждая в своих размышлениях. Я всё сомневалась — стоило ли погружать Варю в мои пустые тревоги, которые могли и в ней поднять волну переживаний? И тем не менее, молчать не получалось — с ней, с Варей, хотелось всем-всем делиться… Но и эти мысли отступили на задний план, едва издали завиднелась черно-белая фотография спокойной, безэмоциональной женщины. Как живая, подумала я и по всему телу прошла дрожь. Может быть, это было дуновение самой смерти или дух погибшей решил полюбоваться на чудачек, которые захотели то ли почтить память недавно ушедшего, то ли устроить своеобразное свидание на кладбище. С легким цинизмом я могла бы слопать пару-тройку шоколадных батончиков и почтительно поклониться застывшему лицу, но не теперь, как будто что-то… В общем, больше я так делать не могла, меня воротило от мысли, что какие-то маргиналы ворошили могилы и делали рядом с ними фотографии. Заделалась в моралисты, что ли. В детстве, например, походы на кладбище не вызывали столько щемящей тоски в груди. Тогда это казалось даже веселым. Едешь в маршрутке с мамой, покупаешь цветы, задаешь вопросы о родственниках, которых вы должны посетить, а потом долго-долго идете по пыльной земле и вертите головой в стороны, а мама говорит со знающим видом: «Не надо оборачиваться». И, конечно, до самого конца непонятно, почему оборачиваться все-таки нельзя, но эта мысль крепко въедается в голову. Вот вы проходите мимо разных имен, там то заросло всё и цветы повяли, то аккуратненько всё дело уложено. А потом доходите до нужной могилы, там обязательно лавочка какая-нибудь, мама берется за тяпку, а вы, маленький никудышный помощник, садитесь на эту лавочку, смотрите на людей вокруг, всё кажется интересным и никогда не появляются мысли о смерти. Как будто под ногами и не лежат кучи разлагающихся тел. Когда мама, красная и вспотевшая, возвращается, приведя в подобающий вид чье-то новое (вечное) жилье, она непременно достанет бутерброд и остывший чай. Лучшего места для перекуса и не придумать! Но вдруг, когда достигаешь возраста осознанности, обнаруживается, что нет на кладбищах ни грамма веселости, а те эмоции — детская глупость. И тогда так неприятно на душе. И сразу понимаешь, как маме было неудобно отвечать на некоторые любопытные вопросы, касающиеся родственников. А вот она — спокойная, ровная, без слез, да и вообще без эмоций. Словно для могильного камня и фотографировалась. И у меня по спине взбежал до самого верха, под лопатки, такой морозец, какого я никогда не испытывала. Казалось — сейчас они все, эти забальзамированные трупы, поднимутся из своих метровых ям и, уже потерявшие свою личность, накинутся на живых родственников в отместку за то, что те еще живы, а они — нет. Тут мои мысли, негативные и страшные, от которых я внутренне тряслась и перед которыми робела, прервала мягкая рука, опустившаяся на предплечье. Варя встала сзади, будто бы приобняла меня одной рукой и тихонько дышала куда-то вниз, боясь спугнуть мои эмоции. А я и не заметила, что стояла, пялясь на могилу Ирины Борисовны, уже несколько долгих, бесконечных минут. — Ты не представляешь, как мне важна твоя поддержка, — сказала я дрогнувшим голосом. — Еще месяц назад она сидела со мной на кухне и пила чай. А сейчас я по-прежнему пью чай, а она — лежит тут. Она потрясающим человеком была, понимающим и очень добрым. Таких людей мало. Я хочу… Я не выдержала и крупные слезы покатились по щекам, хотя истерик не было. — Всё хорошо, не глуши слезы. — Нежно сказала Варя, глядя на меня своим самым теплым взглядом. — Нет, я хочу, чтобы память об Ирине Борисовне жила не только во мне и Володе, понимаешь? — я впервые за два дня всхлипнула и тут же притихла, испугавшись этой слабости. — Пусть она теперь и в тебе будет. Да, ты ее не знала и прочее, но она знала тебя по моим рассказам, и ты ей по-любому понравилась бы… — Я буду помнить о прекрасном человеке, который помог тебе открыться и стать откровенной с собой. — Пообещала она. Ее рука обвила мою ладонь и подняла ее, прижала к своей щеке; Варя оставила невесомый поцелуй на тыльной стороне. Я улыбнулась: — Руки-то грязные. Варя ответила мне тем же: — Будем опасаться глистов? Я покачала головой и снова обратила взор — однако, уже не такой опечаленный и задумчивый — на мраморное надгробие. Его цифры въелись под кожу головного мозга и застряли там. Мне хотелось плакать, но слезы засохли и всё, что оставалось — бездумно смотреть на могилу некогда живого и очень близкого человека. Ясно вспомнилась последняя наша встреча: я пришла к ней сама не своя, пьяная и жутко грубая, а еще притащила Артема, припавшего к стеночке. И это всё отнюдь не красило меня теперь. Знай я, что больше никогда не увижу Ирину Борисовну — ни за что не стала бы вести себя подобным образом. Но в этих мыслях было что-то лицемерное — думать о таком стоит сразу, а не спустя время и не при таких обстоятельствах. Конечно, когда человек безвозвратно уходит и теряются все возможности попросить у него прощения, на душе камнем остается чувство вины, недосказанности. Я не нашла в себе силы, чтобы упасть на колени и зарыдать, поглаживая руками рыхловатую землю недавно закопанной могилы. Это, как мне показалось, было неотъемлемой частью подобных мест — приходить сюда и плакать, завывать истошно. Или у меня было попросту очень странное понимание жизни и смерти. Тем не менее, мы с Варей потоптались немного у могилы без оградки и лавочки, а потом я решила для себя — пора, уходи, Броня, и никогда больше сюда не возвращайся. Забудь, как забывают всё плохое и даже хорошее. Это — теперь прошлое, минувшее. Всё. Только вот обратная дорога была как будто дольше, длиннее. Мы шли тем же путем, по той же пыльной дороге, впитывали в память запах скошенной травы и даже видели эти веселые детские глазки, которые не думали ни о чем плохом. Варя, несмотря на свою нелюдимость и отстраненность, явно желала помочь мне отвлечься от грузных мыслей. Она говорила о фильмах, о том, как Света Котова попросила у нее прощения и накрасила ей губы помадой, о том, как однажды ей хотелось сесть в автобус и сбежать куда подальше, но она не могла — маленькой была, да и денег своих не имела. — А сейчас хочешь? — спросила я. — Чего? — Ну, сбежать, сесть на автобус… Варя пожала плечами: — Не знаю. А ты бы хотела? В смысле, со мной? Ее вопрос застал меня врасплох. И снова — тяжесть осела в душе. Понадеявшись на непринужденную беседу, я получила это — серьезный разговор, который обычно ни к чему дельному не приводил. Я молчала, хотя понимала, что мое молчание может быть расценено неверно. А впрочем, всё тут было очевидно — конечно, я и не думала о чем-то таком. Здесь у меня имелась защита в лице бабушки, мамы, Ирины Борисовны… Тут я осеклась, поругала себя за что-то, даже удариться головой о ближайшее дерево захотелось, чтобы размозжить ее к чертям собачьим за то, что она так много осознанности себе позволяет. — Нет… — покачала головой Варя. — Глупый какой-то вопрос получился. Знаешь, как будто принуждаю тебя к ответу. Но ты не должна отвечать… блин… По сути, мы совсем недавно познакомились, а я уже куда-то вдаль смотрю, хотя это вообще неважно сейчас. — Варь, ты прости за эту херню, — сказала я, как бы намекая на себя. — Я вообще не могу ни о чем думать. Хорошо, что на похоронах не была, а то б ваще… Ну да, я бы с тобой уехала. Знаешь, мне типа грустно будет бросать бабусю, мамусю, но они дамочки сильные, обе наверняка будут рады за меня и мое счастье. И вот я думаю, что да, мы бы с тобой махнули куда-нить и к херам весь мир послали. Но когда это будет… — Хоть сейчас, — сказала Варя и, обогнав меня, развернулась так, чтобы мы стояли друг перед другом. — Но это потом будет, потом. Нам школу надо закончить, обязательно надо. Это прям каркас всей взрослой жизни. Я громогласно рассмеялась, даже немного истерично, как будто все эмоции, испытанные за день, нашли отражение в этом дурацком смехе. — Ты даже сейчас о школе… Мы пошли дальше и снова — в молчании. Она как будто чувствовала — не надо пока говорить, мне просто необходимо время, тишина и ее ненавязчивое присутствие рядом. Вот я снова представила: пошел со мной сюда Артем, мы прошлись немного, остановились у той же безмолвной могилы и стоим как истуканы. Ей-богу, ни грамма поддержки — он просто не умеет искренне, от всей души сочувствовать. Может, родители его строгие (которых он, тем не менее, очень любил и уважал) постарались или еще что, но я даже в мыслях не видела в нем тех настоящих эмоций, что были у Вари. И все-таки — сложно было осознать, как треснул мир и отсоединил нас двоих от нормального, обычного. А мы остались где-то на отчужденном островке надежды в попытке быть понятыми и принятыми хоть кем-то. Варе, похоже, это принятие не так сильно требовалось, как мне. А я чувствовала себя всё хуже и хуже. Вроде поняла уже — влюбилась до ужаса, как дура последняя, никогда такого не испытывала, а всё равно отрицать пыталась. Не укладывалось в голове, что можно так — влюбиться в девушку и любить ее, как нужно любить мужчину. И не испытывать к ней дружеской симпатии. Нет-нет, не то… Ведь не путаю я свои чувства… Правильно говорила Ирина Борисовна — надо уже с этим разобраться, понять себя, а потом и жить проще станет. Но вроде поняла — Варю люблю, кажется, а насчет других девушек — не знаю. Но какой же тугой узелок затянулся в разуме и совсем на немного ослаб, когда потихоньку части стали на место возвращаться. Да и у Вари, похоже, свой узел мешался в голове, потому что она снова заговорила о том, что ее тревожило. — Я чувствую, что мне надо признаться в любви, — сказала она серьезно. Казалось, для нее это имело огромнейший смысл. — А не могу… То есть, я не знаю, что такое «любовь». Родители меня этому понятию не научили… Я что-то чувствую, а что именно — ну никак не получается объяснить. Как люди вообще признаются друг другу в любви? Откуда знают, что это любовь? А вдруг всё, что мы называем любовью, на самом деле не является ею? Тогда я вообще ничего не понимаю… Она тараторила так быстро, словно боялась, что мысль запутается о другую и потеряется в этих непричесанных дебрях сознания. Я смотрела на ее прыгающие по деревьям глаза и никак не могла понять, что же так пугало ее в этом всем. Как будто слова что-то значили, имели какой-то духовный и очень-очень важный смысл. Но на самом-то деле это всё — пустышка. Люди бросаются словами во все стороны и никогда они ничего не вкладывают в эти высокопарные выражения чувств. — Я думаю, — сказала я, — что тебе не нужно четкое объяснение этих чувств. Они просто есть, и ты должна их чувствовать. Может быть, люди неправильно толкуют слово «любовь», но разве хоть кто-то может дать точное определение? Просто кайфуй от момента и не нужно никаких ярлыков — это пустое. Варя сосредоточенно кивнула, но, заглянув в ее туманные голубые глаза, я поняла — она всё еще состыковывала мысли и пыталась расположить их по полочкам.