Голоса панельных домов

Нельзя говорить человеку — даже тому, которого сильно-сильно ценишь и уважаешь — всё, о чем думаешь. Никто не хочет слышать всех подробностей, слышать и слушать, забивать голову лишней, совершенно бестолковой информацией. Раньше я думала, что когда находишь нужного человека, то хочется выпалить ему все свои мысли как на духу и не молчать ни секунды, постоянно чем-то делиться и обмениваться словами, но на самом деле это не так. Даже близкому не всегда следует доверять все потайные желания. Мы разошлись с Брониславой в момент, когда огненный шар закатывался за горизонт и небо покрывалось дымкой неведенья. В это же время на меня напала тоска, необъяснимая и в общем-то ничем не подкрепленная. Просто раз — и чувство легкой обреченности застряло в груди, в легких, ребра сдавило, сжало грудную клетку плотными тисками. Так бывает, когда приходит осознание, что где-то ошибся, зазря доверился. Не то чтобы я не доверяла ей, но… Было в этом нечто такое, что не должно было покидать пределы моей головы. Я была уверена, что Броня никогда не предаст меня и спустя несколько месяцев, узнав меня получше, не станет смеяться над моими слабостями и страхами, в которые она теперь была посвящена. Я хотела броситься в омут этих чувств, захлестнувших нас на несколько неосознанных дней, но вдруг вуаль первичных эмоций спала и появилось оно — сожаление. Разве так бывает, что человек чего-то сильно-сильно хочет, а потом вдруг — всё сошло на нет? Кажется, это говорит об очередных отклонениях психики или детской неопределенности, но я всё же смогла найти объяснение, пусть и весьма посредственное, для своих мыслей. А дело было вот в чем: я слышала разговор Брони и ее бабушки. Было стыдно, неловко, неправильно, но не могла ведь я заткнуть уши пальцами или накрыться подушкой, чтобы спрятаться от их шумных голосов и тонких стен, сквозь которые эти самые голоса и просачивались. И вот я слышала такую робость у Раевской, никогда прежде такой не слышала именно от нее. Всегда нахальная, с дерзкой ухмылкой в разговоре с учителями, со злыми глазами перед одноклассниками, она удивительным образом преображалась перед своей бабушкой. Как будто новый мир открывался, а не личность одного человека… И мне стало так стыдно за то, что я ввязалась в это! В отличие от меня, Броня не могла скрывать нашу связь долгое время. Мне же это удавалось на протяжении многих лет. Когда я лежала под одеялом и, глядя в потолок, слушала их разговор, мне едва удалось сдержать слезы. Я ждала скандала, криков, даже драки (что страшно — хотела этого), как это бывало в моей семье, но две родственницы даже не ругались — просто попытались найти точки соприкосновения и осторожненько друг к другу подступались, без лишних громких фраз и рукоприкладства. Мне ее бабушка сразу понравилась: добрая, но очень серьезная женщина. Такая если плохое про человека подумает, то сразу в лоб бросит, без замалчиваний. — Тебе, наверное, неудобно. — Сказала она мне, когда Броня отошла в ванную. — В каком смысле? — я нервно заерзала на стуле. — Ну, я увидела вас в такой атмосфере, личной как бы. Конечно, я бы хотела познакомиться с парнем Броньки, но… — тут она неловко осеклась, подскребывая ногтем поверхность стола. — Нет, ну если так получилось, то что уж говорить, правильно? Вижу, ты приятная девочка, да и у Бронечки глазки блестят от счастья. Не знаю, женятся ли такие… пары… Жизнь расставит всё по местам. — Вы думаете, что мы ненормальные? — спросила я опасливо. — Думаете, нас не должно быть?.. Видно, что-то в моем виде было очень смешное, потому что женщина сразу заливисто рассмеялась и ее смех приятно сгладил неловкость. Я немного расслабилась — не похоже было, что она хотела избить Славу после моего ухода. Недолго помолчав, она сказала: — Не нам решать, что должно быть в этом мире, а что — нет. Я теперь вот как мыслить стала, под старость лет: если есть что-то, значит так надо. Может это и генетический сбой, но он же никак не вредит вам, правильно? Может все-таки со временем оклемаетесь… И хотя в ее фразах периодически проскальзывало непринятие гомосексуальности, она была очень смиренна и это, безусловно, вызывало сильное уважение. А потом я отыскала внутри себя чувство, которое так боялась обнаружить. Зерно зависти, черной и сильной, пробивалось и пускало корни, его уже нельзя было выкопать, оно уже не подчинялось чужим законам. Оно жило без моего ведома и являло собой что-то очень страшное. С детства я знала — нельзя завидовать людям, потому что они тоже проходят свои личные испытания, а мы видим лишь одну сторону их жизни, ту, что позволено нам увидеть. И все-таки в душе клокотал гнев, смешанный с наглой завистью. Вот у Бронечки, думала я, наблюдая за отношениями бабушки и внучки, у Бронечки-то всё хорошо, она живет в отличной семье, у нее есть деньги на новую одежду, на хороший телефон, на ноутбук. Я боролась с тем, что откладывало мерзкие личинки внутри моего сознания. Это было страшное противостояние здравомыслия и почерневшего от ненависти ко всему живому рассудка. Победила ничья. Я просто слегка придушила это склизкое чувство, и оно с глухим стоном заползло обратно в свою норку. Однако я понимала — ненадолго это, скоро оно снова вырвется и отразится в чем-нибудь другом. Вот что бывает, когда человека не любят так, как должны. Он становится помешанным на чужом счастье и не может видеть радость в глазах других. Ему кажется, что если у всех всё хорошо, то и у него должно быть также, а иначе — несправедливо. Только вот он не понимает, что изначально у всех разные шансы и условия для выживания. А потом, в квартире той умершей женщины, я почувствовала подлое злорадство. «Наконец-то, — думала я с мысленной улыбкой, — другие тоже страдают, плачут, дрожат от плохих чувств!» Но это была Бронислава, которую я полюбила (хотя всё еще не разобралась, что же такое это — любовь), и она ни при каких обстоятельствах не должна была страдать. А уж тем более мне нельзя было мыслить подобным образом. Ее боль — моя боль. Вот как должно быть. И я попыталась отнять ее страдания по ушедшему человеку и меня проняла дрожь на кладбище, страшная дрожь, правильная дрожь. Казалось, она хотела упасть на колени и зацеловать мраморный камень. Это ее чувство пульсациями передавалось мне. Тогда я поняла — мы почти одно целое. У нас общая боль, общее счастье. И я могу думать плохо обо всех, но не о ней. После кладбища мы разошлись — каждая по своим домам. И дело было не в моем желании поскорее увидеть опухшую рожу отца. Я не хотела больше слушать разговоры Брониславы с ее родственниками, ее объяснения, попытки оправдаться. Так, без моего присутствия, она могла в любой опасный момент выставить виноватой во всем меня, но со мной… Был поздний вечер, когда я по лестнице поднялась на свой этаж и ключом, зажатым в потной от переживаний ладони, отворила дверь. Коридор был таким же темным, как в день, когда жизнь нашей семьи разделилась на две половинки. Вот она — раньше: может, не самая лучшая, но относительно сносная. А теперь — мрачная, сотканная из боли, перештопанная триста раз и разорванная снова. Вдруг надежда яркой вспышкой мелькнула в сознании: а что, если история повторится и сейчас я обнаружу не едва живую мать, а отца, допившегося до сердечного приступа? И с этой мыслью, словно она была не в моей голове, а наяву, я шагнула внутрь. В кухне был включен свет. Отец сидел сгорбившись и сжимал в руке полупустую бутылку водки. Больше всего на свете мне хотелось хорошенько стукнуть его по голове, привести в чувства, а потом отчитать, будто школьника, за все его проступки. Но он явно не планировал трезветь и лишь мычал что-то невнятное, поднимал голову и мутным взглядом, покрытым белесой пеленой, старался рассмотреть меня среди плывущих фигур. — Когда ж ты уже напьешься? — не выдержав, грубо спросила я, но спросила в пустоту и ответа не ждала. Было желание подойти к нему, тряхнуть за опущенные плечи и крикнуть в раскрасневшееся лицо: «Хватит! Папа, прекрати!» И чтобы он потом посмотрел на меня осознанно, мудрым взором и кивнул, согласившись со всеми моими обвинениями. Но он был пьян, а внутри меня закипал гнев. Я подбежала к нему за долю секунды, выхватила из его крепко сжатой руки бутылку и так сильно дернула, что та отлетела от нас обоих и приземлилась на пол. Время замерло, когда осколки разлетелись в стороны и вонючая лужа разбежалась по линолеуму, пропитывая его спиртом. Отец был таким обессиленным, жалким, ему не хватило сил, чтобы наорать на меня, он только беспомощно разинул рот, зевнул и завалился на выставленный на столе локоть. — Да чтоб ты сдох! — крикнула я и только в момент, когда неизвестно откуда взявшийся жар прилип к щекам, почувствовала горячие слезы, которые беспричинно стекали к шее. Никогда прежде я не позволяла себе говорить нечто подобное. Ну вот, обреченно подумалось мне, придется все-таки идти к Броне, иначе… Словом, больше не было сил оставаться тут, с этим ни живым, ни мертвым телом, с этой бесхозной тушей, бесполезной для мира в целом и для общества в частности. «Да чтоб ты сдох!» — вертелось в голове.

***

Броня открыла дверь и посмотрела на меня так, словно меньше всего ожидала увидеть именно меня. Я улыбнулась ей натянуто, неестественно, и она нахмурила свои густые брови. — Что случилось? — спросила она чуть напряженно. — Всё супер. — Нервно ответила я, попутно стаскивая с ног осенние ботинки. Осмотрелась. Бледный свет в коридоре потихоньку возвращал меня к жизни, вытягивал из тьмы и тащил, точно мотылька, к яркости. Вот гнев потихоньку спал, на его место пришло умиротворение при виде Брониславы, такой встревоженной, ровной, идеальной. Но вдруг в ее взгляде появилось нечто необыкновенное. Легкий страх навис над ней и невольно передался мне. Я удивилась: — Ты в порядке? А она, осекшись, закивала. — Мама дома, — сказала она. Я посмотрела на нее испуганно, и она тихо прошептала: — Она уже знает. Сейчас с ней говорит бабушка. Я не знаю, к чему они придут и мне страшно. Я увидела ее дрожь и притянула к себе, заключила в объятия, которые должны были оказать максимальную поддержку. А она прижала щеку к моей макушке, и вся сгорбилась, сжалась до размеров маленького комочка, стала такой беспомощной в этой ситуации. Хотелось сказать ей, что, что бы ни случилось, я всегда буду рядом, всегда обниму вот так, безмолвно, и подарю всё свое тепло, лишь бы ей стало хоть немного легче. Я коснулась пальцами ее спины, нащупала выпирающие позвонки, внутри заскулила тоска. Кончики пальцев почувствовали вибрацию чужого тела — это Броня, словно маленькая девочка, дрожала от страха и ожидания. Дверь, находившаяся дальше по коридору (я уже знала, что это комната бабушки и матери), открылась тихо, без натяжного скрипа и такие же бесшумные ноги в тапочках вышли оттуда. Я впервые увидела маму Брониславы. Это была уставшая, изможденная жизнью женщина с впалыми щеками, огромными глазами и не слишком высокая, не такая, как дочь. Следом за ней вышла бабушка. Они синхронно повернули головы в нашу сторону и так мы простояли очень долго, ожидая чего-то. Слава их не видела, а я надеялась, что ее мама не станет устраивать громких сцен. Бабушка коснулась руки своей дочери, и та резко, дергано отвернулась от нас, а затем растворилась с безэмоциональным выражением лица в дверном проеме кухни. Спустя несколько минут послышался звук закипающего чайника — настолько тихо было в коридоре. — Девочки, — нейтральным голосом сказала бабушка Брони, — чего вы стоите в коридоре? Идемте пить чай, что ли… Видно было, что она и сама пребывала в жуткой неловкости. — Можно подумать, — шепотом сказала я, когда Бронислава отстранилась и приняла каменное выражение лица (это, казалось, у них семейное), — что мы совершили что-то страшное и теперь идем на казнь. Я вообще не понимаю, почему вокруг других ориентаций такой ажиотаж? — Потому что мы живем в тупом мире, — сказала Броня, тяжко вздохнув. — Было бы круто жить в мире, где никому не надо открываться, где любая ориентация — это ок. Но… Мы прошли в кухню. Бабушка и мама Брониславы уже сидели за столом, рядышком, словно прячась от нас, таких ненормальных и больных. Ну вот, еще один мир, подумала я, раскололся надвое. Я попыталась сбежать от этого из собственного дома, чтобы затем упасть в такую же расколотость, но уже в чужой семье. Около пяти минут мы пили чай в гробовой тишине. Тем не менее, за всё это время у меня не появилось ощущения, что нас могут убить, выгнать, как бездомных животных, избить, в конце концов, чем-нибудь тяжелым. А это, как я думала, уже о многом говорило. — А как же дети?! — вдруг первой не выдержала мать Брони. Она вся напряглась от своих громких слов, разнесшихся эхом по пространству небольшой кухни, и плечи ее, бодро раскинутые, опали. — Нет, я не имею в виду, что без детей жить совсем невозможно, но… Это же… Броня заметалась ошалелым взглядом по кухне и остановилась на мне. Я поняла — именно мне предстояло спасать ситуацию из фатального падения. — В крайнем случае, всегда можно взять детей из детдома, — сказала я. — Хотя в нашей стране с этим будут проблемы… Но есть и другие страны, там детей не меньше… — Господи! — воскликнула женщина. — Господи! Че вы будете как пришибленные бегать по странам? Какой ужас… — Есть еще суррогатное материнство… — тихо добавила я, стушевавшись от такой эмоциональности. — Да какие могут быть дети! — закричала она. — Как они будут расти с такими… Кем они вырастут? Над ними будут издеваться, потому что… Господи… — Лена, ну в самом деле, успокойся, — примирительно вставила слово бабушка Брони. Я была ей молчаливо благодарна за содействие. — Ну не все же хотят детей, правильно? Между прочим, перед нами сидят взрослые люди, которые в состоянии сами принимать решения… — Да какие они взрослые! — обреченно вздохнула Елена. — Через год скажут, что хотят быть мальчиками и что, мы им и это позволим? Должны же хоть какие-то ценности оставаться! Снова это чувство накинулось на меня, как стая голодных бездомных собак, — это была ненависть, это было легкое презрение к людям, сидевшим со мной за одним столом. Волна гнева поднималась стремительно и, настигнув своего пика, вынудила меня разразиться спокойной тирадой, в которой присутствовала пассивная агрессия. — Знаете, — сказала я, прикусывая внутреннюю сторону щеки от негодования и злости, — мне кажется, что это уже слишком. Перестаньте говорить с нами так, будто нам по пять лет, и мы не в состоянии оценивать ситуацию трезво. Мы здоровые люди, адекватные, мы смотрим в будущее, и мы не извращенцы. Это такие же чувства. Почему никто не считает извращениями союз двух алкашей, например? И никто не думает о том, каково будет жить в такой семье детям! Тишина натянулась над нашими головами каким-то страшным предзнаменованием. Она как будто говорила: всему, что мы так любили и ценили, пришел конец. Наш комфорт пал и теперь нам предстоит восстанавливать свою жизнь по крупицам, воздвигать ее заново, подстраивать ее под новые факты. — Наверное, нам надо прогуляться. — Сказала Броня, почувствовав накал неловкости. — Нет, — качнула головой я. — Я пойду. Думаю, вам есть о чем поговорить. И я ушла, сопровождаемая лишь тихим отзвуком своих шагов. И никто не вышел, чтобы проводить меня, чтобы закрыть за мной дверь. Мне показалось, что после всего произошедшего я разрушилась. Или, по крайней мере, уже никогда не смогу быть прежней. Мне стало страшно и гадко на душе, захотелось плакать. Это во мне боролись два желания: быть собой и быть удобной.