Голоса панельных домов

Едва я вернулась домой, моему вниманию предстали голоса, переругивающиеся в унисон. Песня когда-то влюбленных и теперь ненавистных друг другу до скрипа зубов людей. Мама была в полном порядке за тем лишь исключением, что ее буквально тошнило от отца и от меня. Теперь она точно решила — пора, пора. Ничего не сдерживало ее в этой семье. И тем не менее, прожитые под одной крышей годы давали о себе знать — она так рьяно убеждала моего отца, что незамедлительно соберет вещи и уедет, что в итоге забыла самое главное — собрать вещи и уехать. Она лишь говорила об этом, упорно твердила. — Вот и сидите тут одни! — кричала она, срывалась, голос ее истерично дрожал, едва ли не пищал, жалкий. — Свалю от вас к херам, уроды ебучие! Всю жизнь мне обосрали, гандоны! «Мамочка, мамочка», — плакал ребенок внутри меня, который слишком рано разбил свои розовые очки. — «Мамочка, человек умирает. В тебе, мамочка. Держи его, держи, пожалуйста… Ай, не успела, кажется…» Отец кричал на нее — она плакала. Она кричала на него — он запирался в туалете и оттуда доносились страшные, разрывающие сердце рыдания. Когда человек, внушавший страх всем вокруг, ломается, крошится — наблюдать за этим становится нестерпимо больно. Я сидела, вжавшись спиной в стену, и уши крепко зажала руками, вся сжалась, зажмурилась, желая в такие минуты одного — испариться. Пропасть, словно и не было никакой Вари Елагиной. — Да кому ты нахуй сдалась, психопатка! — громогласно, своим басистым голосом восклицал отец. Его голос впивался мелкими иглами в стены и те впечатывались так глубоко, что начинали выходить с других сторон. Одна явно задела меня, задела что-то во мне, колыхнула и заныло, заныло, заныло. — Я всю свою молодость спустила на тебя и вонючие пеленки! — в отместку ему завывала мама. Казалось, это не закончится никогда. Я смотрела на настенные часы и стрелки в них двигались так медленно, что, наблюдая за этим, можно было сойти с ума. И вдруг — в одно мгновение — всё затихло. Я даже всерьез задумалась — а не умерли ли они вместе, сожрав на пару упаковку каких-нибудь таблеток? Но они пили чай, сидя в тягучей тьме кухни. И молчали, молчали, тянули мои нервные клетки по одной, вынимали из меня все чувства, остужали ненависть мою и свою, а потом — с новой силой. Удар — бах! — и крики, крики, крики. Конца и края не было этому сумасшествию. Больные, ненормальные люди. Вот кто действительно был болен головой — не мы с Броней. Вот кто действительно нуждался в незамедлительной помощи — точно не мы. Они мучили друг друга всю жизнь и ладно бы, если бы только себя, но нет — они и мою жизнь с собой прихватили. Однажды вечером я разозлилась так, что в сердцах выпалила мысль, вертевшуюся на языке уже длительное время: — Я рада, что этот ребенок умер! — и это было самое искреннее, что я когда-либо говорила своим родителям. Однако они почему-то этой искренности не оценили. Мама схватилась за голову, точно святоша, и заохала, а отец с силой ударил меня по лицу. Это была уже даже не пощечина — крепко сжатый, покрасневший, испещренный рубцами кулак, больно проехавшийся по скуле. Я отлетела на несколько шагов и застыла на дрожащих ногах. Это был первый раз, когда боль не ощущалась жгуче, до слез. Это было кое-что другое. Мне в тот момент показалось, что я любую их мерзость и подлость вытерплю, только бы дорваться до совершеннолетия и уехать куда подальше вместе с Броней. Она не позволяла мне думать о смерти. Получалось, что она, сама того не понимая, стала моим смыслом. Они даже не пытались казаться хорошими людьми. Со временем им стало плевать на то, видны ли мои увечья посторонним людям. Они были даже больше больны головой, чем я. А смерти ребенка я по-прежнему радовалась, несмотря на красную отметину, прочно закрепившуюся на щеке. Мама говорила, вернее, честно признавалась отцу, что, родись этот ребенок, и она обязательно ушла бы от нас, потому что мы ей совсем не нужны. Теперь он был посвящен в ее любовные дела и, к моему удивлению, мама отделалась легким ударом пустой кастрюли по голове. А потом он извинялся, в пьяном угаре стоял на коленях, чуть ли не грязные ее пятки обсасывал выпученными губешками. В любви клялся, говорил, что умрет без нее. — И слава богу! — восклицала она спокойно. — Хоть меньше мусора будет на планете! И так уже задыхаемся… В день, когда они, оба пьяные до невозможности, сцепились в неудачливой драке, я не могла находиться с ними в одной квартире. Мне нужно было освежиться от табачного дыма, который впитался во все мои органы. Казалось, я уже на восемьдесят процентов состояла именно из этого запаха. Они меня убивали и им обоим было глубоко плевать на это.

***

— Мама на днях вернулась из больницы. — Сказала я Броне, когда мы шли по простуженной осенней улице. Близилась зима и всё мое существо ей почему-то противилось. Как будто что-то неприятное могло произойти именно в это время года. Но я-то знала: неприятное происходило со мной и до этого, на протяжении семнадцати лет. Мы шли вдоль набережной, вечерней, покрывшейся сумерками и морозцем, окруженной высокими фонарями, разносившими по сырой земле теплый оранжевый свет. Броня вся укуталась в толстую короткую куртку и стала такой смешной, особенно когда морщила нос от северного ветра. А он был свиреп и, похоже, мог снести маленькое неокрепшее деревце. Мы дошли до моста, тянувшегося с одного берега на другой. Между ними, этими берегами, — река, ледяная, покрывшаяся тонкой корочкой изморози. Бронислава остановилась, облокотилась о замерзшие железные перила и неспешно достала пачку сигарет из кармана. Меня словно по голове стукнули — сразу представилось, как от нее несет этой гадостью и как она медленно обращается в морщинистую, всем недовольную женщину с ненавистной работой, мужем и ребенком. — Ты норм? — спросила она, уже поднося, словно в замедленной съемке, сигарету к своим тонким губам. — Не кури, пожалуйста, — жалобно проскулила я. — Я тебя очень прошу, не надо. У меня вся квартира этим воняет. На улице этого запашка я не выдержу. Она молча кивнула и ловким движением пальцев отбросила сигарету «за борт». Потом снова посмотрела на меня. Я расценила ее задумчивый взгляд по-своему. Она спросила неторопливо, словно пытаясь предвидеть мою реакцию: — И… как она? Мы прошли долгий путь в гробовой тишине и вдруг — вопрос, который она, видимо, несла в своей голове с того момента, когда я сообщила ей новость о своей матери. Я грустно усмехнулась, немного злобно, немного злопамятно: — Отлично. Бухают с батей на пару. Думаю, когда ж их уже приступ хватит? Броня хрипло рассмеялась и ее приятный смех был подхвачен порывом ветра. Наверное, его, этот смех, понесло куда-то, где хмурые люди нуждались в искренности. Может быть, в Москву… — Ты на меня злишься? — поинтересовалась я осторожно, всматриваясь в ее неменяющееся лицо. Она глянула на меня с непониманием, вскинув брови, и я поспешила объясниться: — Ну, за то, что я сделала… — Ты же не сама убила этого ребенка. — Равнодушно пожала плечами Бронислава. Как будто всё время она думала об этом. — Отец изнасиловал ее, — выпалила я внезапно. — Кажется, после этого у нее случился выкидыш. Он сказал мне, что имеет право заниматься сексом со своей женой в любое время. Как будто женщина становится собственностью из-за штампа в паспорте… Сука… — я низко склонила голову и прикрыла веки. Холодный ветер обдувал лицо, всё еще горевшее от того удара. — Он мудила конченный, — сказала Броня и, пододвинувшись, она прижалась ко мне плечом. — Такие считают, что если они мужчины, то им все обязаны. Хотя какие они мужчины, если позволяют себе такое… — В детстве, — тихо промолвила я и Броне даже пришлось немного наклониться, чтобы расслышать мои слова, — в детстве я об этом не думала… А сейчас… Мама планирует уйти… Я боюсь… Истерика взяла надо мной верх, нацепила на меня ошейник и потянула за собой властно, по-хозяйски. Я повиновалась. Слезы ручьем посыпались и, будь на улице чуть холоднее, они превращались бы в ледышки и разбивались о мокрый асфальт. — Я боюсь, что если мама уйдет, то он переключится на меня… — закончила я на одном дыхании. Она молчала, смотрела на меня и молчала, поджав губы. — Я боюсь, что он убьет меня! Что тормоза у него откажут! — крикнула я, чтобы не позволить Броне сказать пустые слова поддержки. — Блять, блять… — зажмурилась до боли в глазах, до разноцветных кружков, всплывающих среди мрака. И ладонями принялась бить себя по лбу, виня за эти слова, которые не должны были выплыть наружу, им суждено было умереть во мне, задохнуться, но не… — Варь, Варь… — тревожно зашептала Броня, но где-то вдалеке, не со мной, не тут. Где же ты, где… Я замотала головой и продолжила истерично бить себя по лбу. Всё закружилось, круги заплясали. Вдруг объятие вырвало меня из этой пучины, засасывающей всё глубже и глубже. Нет выхода, нет его, нет. Есть один, но он не понравится Брониславе, да и мне самой он не слишком нравится. Я открыла глаза, мокрые ресницы ощутили холод ветра. Взгляд зацепился за мутную воду за тонкими перилами. Ра-аз — и ты в воде. Я смотрела туда, где, затопленные, дрожали от нападок взбесившейся воды тонкие деревья. И представила себя среди ловких, крепких ветвей, которые, обтянув мое уставшее и распухшее тело, не позволили бы ему всплыть, оказаться у берега и проявить перед любопытными взорами таинство смерти. — Варь… — тихонько позвала Броня, которая всё это время держала мои дрожащие плечи. Я посмотрела на нее мутным, прямо как эта река, взглядом. — Мы с тобой съедемся. Исполнится нам восемнадцать и пойдем работать, будем квартиру снимать, слышишь? Я кивнула и попыталась переварить ее слова. Квартира, квартира… В нос ударила вонь сигарет. Удар, удар. Кулак, жесткий такой, костлявый, израненный. Лицо красное, словно помидор, зубы неровные, скалятся в злобной гримасе, наполненной такой ненавистью, что ее можно ощутить на физическом уровне, потрогать, понюхать. Ненависть так и пахнет — сыростью в квартире и перегаром. Н-е-д-р-у-ж-е-л-ю-б-и-е-м. — Варь, я тебя вытащу из этого дерьма, слышишь? Спасу тебя от этих ублюдков, понимаешь? — продолжала говорить Броня, на лице которой выражался явный испуг. Мне даже стало немного приятно от того, что она так беспокоилась. — Не говори так… Не можешь ведь точно знать… Слова, слова… — лихорадочно шептала я, пока взгляд блуждал по водной глади. Вот бы туда, туда, к рыбкам, к камушкам, к водорослям на самом дне… — Вдруг не спасешь. А я поверю. Больно, очень больно… Я разобьюсь. Я уже разбита… Мне так плохо… Я так устала… — Расскажи мне, Варь, какую последнюю книгу ты прочитала? — Не знаю… Не помню… Кажется, это был «Питер Пэн». Я прижалась мокрой от слез щекой к воротнику куртки Брони. Она осторожно гладила меня по плечу, по растрепавшимся волосам, пыталась попутно вытереть слезы. И вдруг, в одно мгновение, я успокоилась так же внезапно, как начала плакать и биться в истерике. Это было ни на что не похоже, и я никогда бы не смогла сравнить это чувство распада с чем-то еще. — Я в порядке, — сказала, неуверенно кивнув. — Всё хорошо. — Я так испугалась за тебя… Я увидела, что у нее и самой появились слезы в глазах, застыли там и плескались в уголках, точно бушующее чистое море. — Нам и правда надо снять квартиру в восемнадцать, — сказала я сосредоточенно. А у Брони во взгляде промелькнуло легкое сомнение, словно она уже и не помнила, что говорила, когда пыталась привести меня в чувства. — Ты не хочешь? — Очень хочу… — резко сказала она. — Очень. Не сейчас, конечно. Давай зайдем в кафе? У меня есть немного нала, куплю нам горячий шоколад. Я кивнула. Мы неспешно, шатко и едино двинулись к ближайшему кафе. И вода позади меня всё еще яростно плескалась, мутная, грязная, но такая притягательная…

***

— Тебе понравилось? — спросила Броня, когда уставшая женщина приняла у нас заказ, а мы заняли диванчик у окна, окруженный живыми высокими цветами. — Что? — Ну, «Питер Пэн». — Да, — кивнула я, почему-то опасливо озираясь. — Печальная история. — Но она же детская! — воскликнула Бронислава бодренько. Непонятно было, пыталась ли она отвлечь меня или ее и правда интересовал этот бестолковый разговор. — Я мультик смотрела, там всё такое красочное… — Ну смотри, — я сняла куртку, положила ее рядом, а потом, перенявшая настрой девушки, заинтересованно обернулась к ней. — Есть некий волшебный остров с детьми, которые никогда не растут. Их туда забирает Питер Пэн — вечный ребенок. А есть Венди — девчонка более ответственная, готовая стать взрослой. И вот это изначально печальный сюжет. Венди не хочет оставаться среди этих великовозрастных детишек. Точнее, она как бы не держится за детство, не пытается отсрочить свое взросление и это круто, это правильно. А с другой стороны — Питер. И вот он как раз тянет время. Однажды ему надоест играться в войнушки с мальчишками, и он обнаружит, что, по сути, он совершенно одинок. Ничего у него нет, только эти дурацкие дети вокруг. Не знаю… для меня это прям кошмар. — А я бы хотела в мир, где не будет проблем, загонов и ебаных мыслей. Целыми днями страдаешь херней, делаешь, что душе угодно. Вечный ребенок… — Броня смаковала последние слова, пробовала их на вкус и мечтательно смотрела на ближайшую к нам лампу на одной длинной ножке. — Я хочу быть вечным ребенком… — Бред какой-то, — нервно отозвалась я. Меня всё раздражало. Я посмотрела в окно, но на него падал свет и ничего не было видно. — И литература бред. Ничего хорошего она еще не сделала… — Ты херню несешь, — спокойно пожала плечами Слава. — Я понимаю, почему ты это говоришь. Пытаешься обесценить свои знания и увлечения. Может, тебя за это предки гнобят, не знаю. Но ты же любишь читать, мне-то хоть не заливай. У тебя глаза горят, когда ты о книгах говоришь. Только сегодня нет… — Сегодня я их разлюбила, — решительно вставила я. — Читать меня пытаешься? Анализировать? Я не подопытная крыса… — Варь, я правда не понимаю, что с тобой сегодня творится… Всё, что ты скажешь в этом своем состоянии, я буду пропускать мимо себя. Уж не знаю, чего ты пытаешься добиться… Короче, не выйдет. — Твоя мама меня ненавидит… — я тихо вздохнула, прижавшись щекой к ладони. — Я бы на ее месте тоже себя ненавидела. Я и сейчас ненавижу, но полноценно не могу, я же до сих пор в этом теле… — Это не так. — Покачала головой Броня. И волосы ее, чистые и блестящие, взметнулись ненадолго вверх, а потом красивыми длинными волнами опали на острые плечи, спрятанные за вязаным свитером. А я эти плечи обнимала, целовала, смотрела на них и, не имея тяги к художеству, мечтала изобразить на рваном тетрадном листочке: кривенько, неаккуратно, дрожащей и потной от волнения рукой, но главное — изобразить. — Это так. Нет, правда, чего ты от меня скрываешь это? Как будто непонятно было там, на кухне у вас, что да как. Короче, положение наше весьма… своеобразно… — Да, она недовольна, — устало сказала девушка, оперев подбородок на длинную ладонь. — Слушай, ну дай ты ей время. Всем нам это ебучее время нужно. Мне и самой иногда противно от того, что происходит между нами. Блять, да какого ху… — Давай не так экспрессивно, — мягко посоветовала я, накрыв чуть подрагивавшую ладонь Брони своей. — Ну типа знаешь, — продолжила Бронислава, наклонившись так низко, чтобы какао, налитое до краев в красивые бирюзовые кружки, было на уровне ее рта. Очевидно, это казалось ей проще, чем, например, поднять кружку и подтянуть ее к себе. — Бля, я о том хочу сказать, что мама у меня крутая и обычно она желает мне счастья, каким бы оно ни было для меня. Но она же выросла в другой среде, для нее это всё в новинку… — Гомосексуалы всегда были… — Да я знаю, Варь, — сказала Броня недовольно. — Не в этом дело. Вот ты представь реакцию своих родителей… — Да для них все вокруг ненормальные, кроме них самих, — обреченно махнула рукой я. — Твоя семья кажется адекватной. Думаю, рано или поздно им придется смириться. — Кстати о смирении… Секунда — и лицо Брониславы приобрело серьезные, даже строгие черты. Меня изумила эта перемена. И сразу легкими мурашками покрылась кожа на спине и руках. Казалось, она хотела сказать что-то, что мучило ее уже давно, но никак не могла решиться. Такое выражение я видела у нее нечасто, но когда видела — вся подбиралась, готовилась стать одним большим ухом и слушать, впитывать, впитывать и слушать. — Я иногда думаю, что всё это не со мной происходит, — неуверенно начала Бронислава. — Ну, знаешь… Я всё еще борюсь с внутренней гомофобией… По сути, мы ненормальные. Ну то есть у нас прям отклонения какие-то… Мозг сместился куда-то не туда и… — Стой. — Опешила я. — К чему ты ведешь? Я думала, это уже пройденный этап. — И да, и нет, — неловко помялась девушка. — Тебе самой разве не обидно? Всю жизнь прятаться, молчать, скрывать свою настоящую личность. Мы же даже не сможем спокойно на улице целоваться, как обычные люди. Как будто пришибленные, серьезно. — И что ты предлагаешь? — я медленно водила пальцем по шершавому деревянному столу. — Разбежаться? Типа так ты не будешь скрываться? Так ты наоборот проявишь страх. Если вечно гнуться под общество, можно и коньки отбросить раньше срока. — Господи, Варь! — воскликнула Броня, словно я не понимала чего-то, что она пыталась до меня донести. Она подняла голову. — Нас могут избить, убить, да что угодно сделать. Потому что это считают больным. Я говорила об этом с Артемом утром… — Интересно, — я склонила голову чуть набок. — Ты теперь чужое мнение за свое принимаешь? — Да причем тут это… Когда все вокруг в нас пальцами тычут, когда не можешь поцеловать партнера в любом месте — это разве нормально? Так должно быть по-твоему? Чтоб нас гнобили все и косо смотрели в нашу сторону? — И у тебя даже есть мысли о том, что с этим можно сделать? — недоверчиво спросила я. Конечно, мыслей и идей у нее не было — Броня рассеянно и немного виновато покачала головой. В ее словах была истина, много истины, но она мне, разумеется, не нравилась и не могла понравиться. Она убивала во мне стремление к хорошей и благополучной жизни, растущее внутри, нашедшее пристанище под ребрами, потому что в глубине души я понимала — никогда мы не будем полноценно счастливы здесь. Но еще вчера я готова была забыть о мечтах уехать в другой город, сбежать от знакомых лиц. Готова была перечеркнуть те планы, рассеявшиеся вместе с появлением Славы. Она меня пленила, заколдовала, воздействовала своими чарами на больной, воспаленный рассудок и, надавив на него, очень просто мной руководила. Я это знала, знала, не могла не знать, ведь сама прогибалась и позволяла надеть на себя тяжелые оковы. Чувствовала, всегда понимала — нельзя доверяться человеку, нельзя жить им, иначе ты — раб. Становишься полностью от него зависимым, становишься рабом своих чувств. Мягкий свет настольной лампы касался лиц и среди них, как и всегда, яснее всех остальных казалось лицо Брониславы. Спокойное, но немного опечаленное, в глазах — бездна. Тони, тони, никто не спасет тебя из этого опасного, смертельного плена. Тот, кто однажды всмотрится в этот пугающе-очаровывающий взгляд — тот уже никогда не освободится. И Артем пал перед ней. Чем она брала? Что было в ней такого, чего не было в любой другой девчонке из нашей школы? Она меня вытаскивала из кошмаров… — Зачем ты за меня заступалась всегда? — я не узнала свой дрогнувший, холодный голос, который бился током и принадлежал кому-то другому, кому угодно, но не мне. — Я не верю, что ты правда меня жалела. Вижу — ты не такой человек, который за каждого несчастного вступится. — Не такой, значит? — презрительное недовольство послышалось в ее интонации. — Ты по себе людей не суди, Варь. Я много чего делала в своей жизни от чистого сердца. А ты только себя жа… Тут она осеклась, но я сразу поняла, что ей хотелось сказать. Ударить — хлестко, больно, до трещания в коже, но не применять физическую силу. Хотя мне почему-то казалось, что в отчаянных ситуациях она раньше так и поступала — била наотмашь. А меня? Меня бы ударила? Все эти мысли ничем не подкреплялись. Им вообще незачем было появляться, ведь со мной Броня была милой и хорошей, но… Все-таки что-то меня тревожило, сдавливало, не пускало. — Я не это хотела сказать, — виновато добавила она. — Просто мне не нравится эта твоя перемена. Знаешь, я вижу в этом что-то очень стремное. Иногда мне кажется, что я тебя понимаю и чувствую, но чаще — наоборот. Ты как будто совсем прям далека… — Я хочу, чтобы мои родители умерли. — На одном дыхании выпалила я. Это было откровение, которое должно было сгнить во мне, а потом наполниться червями. Но я не смогла промолчать. А глаза Брони расширились, хоть и не выражали сильного удивления — казалось, мое желание она уже давно поняла. — Но ты ведь не будешь… в этом участвовать? — осторожно поинтересовалась она, словно говорила не со мной, а с какой-то больной, сошедшей с ума психопаткой. — Я что, похожа на человека, который хочет сидеть в тюрьме? — раздражилась я. Такое откровение и такой глупый наводящий вопрос, как будто только это могло ее интересовать, как будто только этого она боялась. Во всей этой ситуации могло быть нечто похуже убийства двух алкоголиков — гниение моей пока еще живой и немного чистой, доброй души. Ее деградация, ее падение с вершины духовного равновесия в бездну тьмы, страшной тьмы, впитывающей без остатка. Это ждало меня, едва я ступлю на ту самую скользкую дорожку, с которой еще ни один человек не смог сойти полностью, не отдав мраку что-то из своей личности. Мы посидели еще немного в кафе, где никто упорно не обращал на нас внимание, а затем вышли, окутанные в полотно глубоких, уходящих внутрь души мыслей. Я почти коснулась ядра, почти до него дотронулась, заплыла в такие дебри себя, что едва ли смогла бы когда-то вернуться к скучной рутине. И вдруг — шум ветра и внезапно начавшийся дождь. Капля за каплей — он становился только сильнее. Мы шли в молчании — никто из нас не знал, что будет потом, после этого вечера странных разговоров. Книги, жизнь. Жизнь, книги. Всё переплелось. Всё удавкой сжалось вокруг шеи. Я — человеческое создание, призванное жить, любить, познавать низменные радости и топтаться по земле, по которой ходили уже миллиарды людей до нас. Но мы — не короли этого мира. Мы — пустота. Мы — глупость. Я — глупость. Чья-то плохая, несмешная шутка, прямо как шутки современных комиков, которые пыхтят на сцене и корчат рожицы, чтобы их запомнили, чтобы дали им немного поблистать перед тысячью глаз, а потом — забвение. Прекрасное небытие на свалке бесталанных существ. — Наверное, я поняла, почему ты все действия повторяешь. — Сказала Броня, когда мы вновь оказались у моста, но обошли его, миновали и двинулись в темные переулки. И я не увидела, как круги расходятся по водной глади, когда о нее бьются крупные капли дождя. — Почему? — У тебя травма от родителей. Тебя били за то, что ты не делала чего-то? Я замерла. Меня били за всё: за то, что делала и за то, чего не делала. Я молча кивнула. Мысль о том, что я могла бы чувствовать себя гораздо свободнее, если бы мои родители неожиданно сгинули, не отпускала вплоть до подъезда. Мы поднялись в квартиру Брониславы всё в той же тяжелой тишине и лишь перед самой дверью я спросила у нее о присутствующих внутри. «Матери нет», — сказала она и мы тихо шагнули внутрь.