Голоса панельных домов

Это было удивительно, в это сложно было поверить, но с самого вечера и вплоть до утра мы с Варей почти не разговаривали. Казалось, каждая из нас была погружена в себя и не хотела выбрасывать из головы тревожные, заносчивые мысли. Еще месяц назад мы могли говорить обо всем на свете, но в этот день между нами что-то дрогнуло и, подобно льду, затрещало. Мы наговорили друг другу многое: приятное и не очень. Молчание — вот чего хотелось больше всего на свете. Едва солнце поднялось из-за горизонта и ласково обняло весь мир, предусмотрительно обойдя стороной маленький и хмурый сибирский городок, мы обе уже были на ногах. Чего скрывать — я не спала всю ночь и время в глубокой ночной тьме тянулось целую вечность. Там, под большим и теплым одеялом, я услышала — так мне показалось — тихий вздох Вари. Это был вздох, полный нерешимости и робкого желания обсудить что-то. Тем не менее, до самого утра (до пяти часов — если быть точнее) мы провалялись в разных кроватях (я — на своей, Варя — на раскладушке, которую неизвестно откуда достала бабушка). Вот что было действительно удивительно — это тихое, скромное бабушкино смирение. Когда мы пришли вдвоем и молча проследовали в ванную, чтобы умыться, она всё поняла — это не мимолетное увлечение. А утром, еще до нашего пробуждения, она приготовила для нас самые вкусные блины. — Я хочу, чтобы эти блины примирили нас, — сказала она виновато, словно извиняясь за всех на свете и главное — за маму. Варя вся как-то подобралась, ее щеки заалели от неловкости и видно было, что ей до ужаса приятны эти слова. — Спасибо, бабуль, — улыбнулась я и мягко, почти невесомо поцеловала бабушку в ее сморщенную щеку. Варя тоже попыталась улыбнуться: — Спасибо… — она осеклась, когда поняла, что не знает имени моей бабушки. — Вам… — Я Нина Ивановна. — А я… Я рассмеялась от этих перемен в Варе. Суровая прошлым вечером, теперь она выглядела так невинно и тушевалась под добрым взглядом моей бабушки, точно ребенок. Вот такую Варю я обожала до безумия, с такой Варей я мечтала съехаться. И хотя в глубине души мне всё еще было страшно и там по-прежнему роились сомнения — я готова была принять себя. Или, по крайней мере, попытаться сделать это. — Девочки, — сказала бабушка серьезно, — вы в школу-то сходите. Вчера классная ваша звонила. Говорит — вы прогуливаете вместе. Ну вы же в одном классе… — Ба, мы пойдем сегодня. Я посмотрела на Варю и ее взгляд стал каким-то подозрительно испуганным. Я поняла в чем дело почти сразу — она боялась, что ее родителям тоже позвонила наша классная руководительница. А когда я спросила ее об этом, прямо и без лишних обхождений, она передернула плечами, выпрямилась и неуверенно сказала: — Они бухают. Вряд ли вообще слышали звонок. До школы мы добирались молча. Это была томительная, болезненная тишина для меня. Я боялась, что теперь Варя отстранится от меня, сделает какие-то выводы и поймет, что нам не нужно пытаться построить что-то на этих разрозненных и хлипких костях, которые лежали под нашими ногами. Каково же было мое удивление, когда посреди длинного, бесконечного коридора нас (а вернее — Варю) выловила Света Котова со своей лучезарной улыбкой и отросшими темными корнями, странно смотревшимися на контрасте с рыжими концами. Она целенаправленно двинулась в нашу сторону и, остановившись, всё свое внимание подарила Варе, а на меня даже не взглянула. Сперва я ничего не поняла, изумилась тому, что они, эти бывшие враги с начальных классов, спокойно переговаривались о своих делах, которые были мне невдомек. — Знаешь, а я все-таки смирилась с тем, что родители разводятся. — Пожала плечами Света. — Это хорошо… — как-то неловко ответила Варя. Казалось, она и сама была изрядно удивлена поведению одноклассницы. — Варька! — бодро воскликнула Света, растянув припухлые губы, накрашенные розовой помадой, в широкой улыбке. Эта внезапная перемена в Котовой ввела меня в оцепенение. Что же успело произойти между ними, пока мы с Варей не общались? Вдруг легкий привкус ревности появился на языке. Я знала, что ревность — это плохо, это не здорово, но ничего не могла с собой поделать. — Короче, ты просто обязана прийти на мою тусовку через две недели. Я прям хочу, чтоб ты пришла. Пусть это будет концом наших ссор. А еще мы с Владом скоро будем снимать квартиру. Его родители не против, я им нравлюсь походу. — Э, але, — не выдержала я. — Вас мое присутствие не смущает? Света посмотрела на меня каким-то мутным, неясным взглядом, в котором я видела лишь счастье и нежелание отвечать грубостью на грубости. Она как будто изменилась, подумала я тогда, но тут же отбросила эту мерзкую мысль — никогда еще подобные ей твари не менялись. Такие только делают вид, втираются в доверие. Я не желала принимать ее милый образ. Она хотела обвести Варю вокруг пальца, опозорить ее вновь, выпытать что-то — короче, как-то воспользоваться Елагиной, а та стояла, наивная овечка, и кивала с явным расположением. — Ладно, я побежала, — качнула головой Света. — Блять, Елагина, ты, оказывается, ахуенная девка. Надеюсь, мы подружимся! И, не дождавшись какого-либо ответа (а я уже закипала от злости и была готова выпалить все свои мысли прямо тут, посреди полупустого коридора), она упорхнула по своим особо важным делам. В легком платьице, с красиво уложенными волосами, мне даже показалось, что она и впрямь изменилась, но это была лишь внешняя оболочка, а она — совершенно бессмысленна. — Че это было? — недовольно спросила я, посмотрев на Варю. — Ты видела? — Че? — не поняла я и оттого разозлилась сильнее. — Да она же светится. Блин, это так непривычно и здорово. — Да какое тебе дело до этой суки? — Я ей не слишком доверяю, если ты об этом, — вдруг взгляд Вари преобразился и из задумчивого стал совсем серьезным, даже хмурым. — Но она и правда по-другому себя ведет. — Из-за чего? Варя пошла в сторону кабинета, а я, непонимающая и немного озадаченная — когда я успела пропустить такие внезапные перемены в окружающих людях? — осталась стоять на месте. Варя же обернулась в мою сторону и бросила загадочное: — Влюбилась, наверное. А я подумала о том, какие же это глупости… Разве может любовь так менять человека?

***

Мы шли темными дворами — Варя снова не хотела возвращаться домой. Тогда я, почему-то решив, что могу быть полностью собой, сказала ей, что люблю пиво, особенно пить его во дворе или на детской площадке. — Аморальщина! — шутливо воскликнула она. — На самом деле, мне всё равно на это. Но я не хочу, чтобы ты спилась. Я видела деградацию людей, длящуюся десятилетиями. Тебе это не нужно. — Я знаю меру. — Тихо вставила я. И тут же на меня набросились, точно стая диких волков, воспоминания последней встречи с Ириной Борисовной. И, ослепленная ими, я поняла — ни черта я не знаю. — Я на это очень надеюсь, — словно услышав мои мысли, проскользнув в голову, сказала Варя. — И все-таки я рада, что ты со мной открыта… Она посмотрела на темное вечернее небо, и легкая улыбка расползлась по ее лицу. Я взглянула туда же и увидела редкие снежинки, которые летели на нас. При оранжевом свете фонарей всё это казалось каким-то детским, наивным и так меня обрадовало, что я засмеялась, когда одна из снежинок упала на нос и в один миг растворилась. И в этот момент я думала об одном: да, я люблю Варвару Елагину, очень люблю и, кажется, уже никогда не смогу без нее. Ее нежная улыбка вызывала внутри меня трепетные чувства и сердце билось вроде бы медленно, но при этом — так спешно, живо, я ощущала его наличие всем телом. Это было так чисто и невинно — такого у меня не было ни с кем. Ни один, ни два, ни три Артема не смогли бы заменить всех этих сумасшедших и при этом очень размеренных и спокойных эмоций. Варя, Варя, что же она делала со мной… И даже мысли о нашей ненормальности куда-то девались, когда мы с ней были вместе вот в такие моменты. Сразу думалось — всё у нас обязательно будет хорошо, мы всегда будем вместе и никакое общественное давление не сделает нас чужими людьми. Наши чувства — вот что действительно важно. И тогда мне показалось, в этот холодный ноябрьский вечер, что мы справимся со всеми трудностями. И мы прыгали, раскачивались на железных качелях до громкого, страшного для детей стука, смеялись и много обнимались. Как будто всё, что было прошлым днем, куда-то запропастилось и само собой рассосалось. — Это наш первый снег, Варька! — беззаботно кричала я. — Их у нас еще сто-олько будет! В тот момент я и правда поверила, что мы нормальные люди, которые спокойно впишутся в общество (оно ведь не такое плохое, как кажется поначалу!) и не будут скрываться, а, более того, обзаведутся понимающими, немного равнодушными к чужой личной жизни друзьями. Зерно какой-то необъяснимой детской наивности сохранилось где-тот в недрах души, и оно разрасталось, разрасталось. Казалось, никогда ему больше не лопнуть, не раствориться. Варя подбежала ко мне, схватила меня за холодные руки и мы закружились, прямо как снежинки. И так нам было весело в тот вечер, как, наверное, еще никто и никогда не веселился на этой огромной и дурацкой планете. От переизбытка чувств, может быть, она поцеловала меня невесомо, едва коснувшись губами уголка моих губ, но это подняло внутри меня волну чего-то необыкновенного. Это можно было сравнить с фейерверком — маленькое, короткое событие, которое почему-то каждый раз радует людей своей красочностью, пестро втискивающейся в серость повседневности. И вот Варя была именно фейерверком. Она могла думать, что это я изменила ее жизнь, но на самом деле в этом была ее заслуга. А потом, когда часть эйфории спала и мы снова пошли по грязным витиеватым тропинкам, оставив снег и хорошее настроение позади, в чужом дворе, среди темных окон, не заметивших нас, она сказала робко, неуверенно, но очень трепетно, как будто несла эту безумную идею в своем сердце уже долгое время и теперь отрывала ее, оставляя окровавленную дыру: — Может, мне стоит убить родителей? Я замерла, остановилась, точно в грунт жидкий наступила и так и застыла.