Голоса панельных домов

Конечно, она обомлела. Страх сковал ее, сжал в своих ледяных объятиях. Окрыленные той сумбурной эйфорией, которая неизвестно откуда взялась и неизвестно куда пропала, мы теперь были напряжены, источали ток и снова отдалялись. Отдаление — это вообще страшная штука. Страшнее она в момент, когда доверие между людьми достигает своего пика. И у нас оно как раз достигло его. Меня трясло, словно в лихорадке, словно припадочную. А Броня, напротив, так испугалась моих слов, что не могла ни эмоции выпустить наружу, ни пошевелиться. — Варь, ты чего? — спустя бесконечное количество времени спросила она. Слезы комом подкатили к горлу от интонации, с которой она говорила теперь. Вдохновение от светлых чувств сменилось чем-то страшным. Надо мной нависли грозовые тучи, но Броня их не видела. — Зачем говорить такие вещи? Я думала, ты нормально жить хочешь… — Хочу, — подтвердила ее мысли я. — Но не могу, не могу. Я никогда не решусь на убийство, ты и сама это знаешь… Но мне так плохо. — Если не решишься, то зачем задала этот вопрос? — немного обиженно и обозленно спросила Бронислава. Мне стало жалко ее. Должно быть, она верила в светлое будущее, а я… Я уже ни во что не верила. Декабрь поджимал. Северный ветер был не просто холодным — ледяным. Легкий первый снежок запорошил наши растрепанные макушки. Я не знала, сколько времени мы уже блуждали по улицам, но, взглянув на небо, рассудила, что достаточно долго. Ночь крепчала и теперь, с наступлением зимы, темнело еще раньше. А в Сибири зима начинается рано и длится чуть ли не девять месяцев. И вот мы шли, одинокие, легко одетые и с обветренными душами. Мне хотелось бы прочитать Броне что-то из своих любимых книг. Сесть на диванчик, ощутить ее теплый затылок на своих коленях, открыть хрустящую старую книжку на любой странице и медленно, нежно читать. Казалось, эта мечта, такая простая и обыкновенная, была так далека от нас… — «Утешься, дорогая душа! Всегда есть свет за облаками». — Не к месту вставила я. Это показалось мне глупым, и я стушевалась. — Что это? — устало (ее лицо как будто приобрело еще более грубые черты из-за стресса, который она переживала) спросила Броня. — Это цитата из моей любимой книги «Маленькие женщины». Она не в тему была сказана… — Я фильм смотрела из-за красавчика Шаламе. — Равнодушно пожала плечами девушка. «Ты же хотела говорить о литературе», — печально подумала я. — «Что изменилось? Мои слова переменили в тебе что-то?» — Книга всё равно лучше. — Упорно заявила я. — Ты намеренно избегаешь вопроса? — Да. Потому что не смогу ответить… — стыдливо призналась я. — У меня в детстве такое было. Навязчивое желание признаться в каких-то нехороших мыслях, как будто внутренний голос вынуждает и если я этого не сделаю, то обязательно случится что-то плохое. — Ты странная, не буду врать, — сказала Бронислава. — И иногда я тебя совсем не понимаю. Ты сложная, держишь всё в себе, а я привыкла выходить на конфликт и не бояться ссор. Потому что ссоры — это тоже жизнь. А как мы вместе будем жить? Кажется, ты не во всем готова быть откровенной. Это ничего, я понимаю — у тебя было тяжелое детство и всякое такое. Но мне непросто сориентироваться в сложных ситуациях, потому что твои истерики случаются слишком неожиданно. — Ты жалеешь, что мы… начали всё это? — Нет, — нисколько не сомневаясь, не раздумывая и не позволяя себе переварить вопрос, сказала Броня так резко, словно острым ножом отрезала кусок хлеба. — Я жалею только о том, что не могу поддержать тебя полноценно, Варь. Я бы хотела почувствовать тебя, понимаешь? Ты была со мной в сложных ситуациях, ты видела меня во всех эмоциях, но я тебя… — Ты хочешь остаться у меня дома и послушать крики родителей? — недовольно скривившись, я отвела взгляд в сторону. — Поверь, их пьяные красные рожи — это не то, что ты хочешь видеть перед сном. В свое время я их и до туалета доводила, и раздевала, потных, грязных, всех в стекле от разбитых бутылок. Это не то детство, которое можно пожелать ребенку. — Я не понимаю, почему ты отказалась писать заявление. — Недоумевала девушка. И я снова упала в воспоминания. Они были мне неприятны. Задумавшись о том вечере, плавно перетекшем в бессонную ночь, я сказала: — Ты не слышала, как мама орала в больнице, когда узнала, что у нее выкидыш, — покачала головой, словно попытавшись отогнать от себя эти живые, реалистичные картинки, вставшие перед затуманенным взором. — Я даже поверила, что она хочет начать новую жизнь и этот ребенок — ее единственный выход. Теперь она вся хмурая, похудела сильно, пьет еще хлеще и вдобавок ей грозит увольнение. Она хочет уйти от нас и настроена она серьезно… — Почему до сих пор не ушла? — непонимающе спросила Броня. — Она не строит дурацкие воздушные замки. Знает, что если бросит нас обоих, то квартира будет нашей с отцом. Тогда лишится крепкой опоры под ногами. Никогда нельзя быть уверенным в спутнике. Вдруг тот мужчина выгонит ее, как последнюю дворняжку, когда что-то пойдет не так? Сейчас у нее хотя бы крыша над головой имеется. Бронислава рассеянно, погрузившись куда-то внутрь себя, покачала головой: — Всё равно это странно… — бесцветным тоном произнесла она. — Обрекать друг друга на страдания… — Мы уже привыкли, знаешь. Кажется, что это нормальный образ жизни. — Но ты ведь понимаешь, что это нездорово? — Понимаю, понимаю… — неуверенно зашептала я. — И все-таки я бы хотела иметь других родителей. Твои хорошие… — Они тоже неидеальны, — мягко улыбнулась Броня так, что осветила мне путь. — А еще у меня день рождения в пятницу. Сегодня был понедельник и ничегошеньки о ее дне рождения я не знала. Я сразу стала прикидывать варианты подарков, но ничего из мысленно приходящего на ум не могло зацепить, найти отклик, который громогласно провозгласил бы: оно! Испуганная, я боялась, что теперь, после всех наших разговоров, она и вовсе меня не позовет. — И ты мне не говорила? — воскликнула я и заскулила обреченно. — Я же подарок не успею купить… — И не надо тратиться! — добродушно махнула рукой она. — Я тебя саму за подарок приму. Ты приходи, посидим с бабушкой. К вечеру мама придет, может еще кто из родственников. Им, знаешь, нравится по таким поводам в гости захаживать. — Я обязательно приду.