Голоса панельных домов

Когда в мой день рождения, который, впрочем, не отличался от обычного дня, пришла она, Варя, и сказала, что не может зайти в квартиру и нам нужно поговорить в подъезде, паника материализовалась во внушительный комок и вызвала приступ легкого подташнивания. Всё это значило лишь одно — она хотела серьезно поговорить. Я слышала, как мать, закрывшись в комнате от нас с бабушкой, игнорируя наши крики и просьбы перестать действовать на эмоциях, выпросила у классной руководительницы номер матери Вари и позвонила. Тема их разговора была понятна с самого начала — мы. Бабушка нервно поглаживала мою спину, покрывшуюся мурашками, теплой ладонью и приговаривала тихонько, мол, хорошо всё будет, мама опомнится. Но когда мама вышла из ванной, глаза у нее почему-то были на мокром месте. Она пыталась обвинить в случившемся Варю, а в итоге получила обстрел в свою сторону. Она зажмурилась, затем посмотрела на нас и сказала: — Эта дрянь сказала, чтобы я лучше воспитывала свою дочь, — ее не на шутку разозлило всё это. — Представляешь, мам? Я плохо Славу воспитала, с ума сойти! А может им стоит следить за своей шал… — Мама! — закричала я. Мое сердце бешено билось и внутри боролись два чувства: страх разругаться с матерью и желание защитить невиновную Варю, которой теперь наверняка было очень несладко. Так у родителей всегда — они вечно ставят в пример других детей, которые явно лучше, умнее, талантливее, но в случае чего бросаются на защиту своего чада. Меня изнутри трясло, ну просто разрывало и даже не столько от обиды на мать (ну что она могла против своих ценностей!), сколько из-за страха за нынешнее положение Вари. Я была почти уверена, что она станет меня избегать и уж точно не явится на день рождения, но вот она — стояла, причем целая и невредимая. Ни царапинки не было на ее лице. Вот только выражение было каким-то отрешенным, печальным. Ей, наверное, пришлось выслушивать нудные пьяные нотации. — Привет, — сказала я, напялив куртку на домашнюю футболку, растянутую и в пятнах. Я вышла в подъезд, закрыла за собой дверь — мама и бабушка были заняты своими делами, поэтому моего ухода не заметили. — Как ты? — На удивление, жива. — Невесело усмехнулась девушка. Я всё присматривалась к ней, пыталась понять, что же изменилось, и вдруг поняла — взгляд стал резче, решительнее, как будто у нее имелся какой-то план, заготовленная речь или что-то вроде того. Мы сели на грязные ступеньки. В подъезде стоял полумрак — кто-то из местных снова выкрутил лампочку на нашем этаже и лишь свет уличного фонаря едва доходил до нас. Варю было видно с трудом, но я радовалась ее присутствию. Действительно, что это — любовь? Ответа я найти не могла, и никто не желал объяснить мне, как же все-таки «правильно любить», если наши с Варей чувства — пустышка для глупых взрослых. Я смотрела на Варю, такую маленькую, сжавшуюся, несчастную и никак не могла понять, почему никогда прежде я не замечала ее. Может потому, что только сейчас смогла себе в чем-то признаться, только сейчас смогла себя понять? У меня, казалось, начинали распухать мозги от всего произошедшего за жалкие несколько месяцев. Близился новый год, каникулы, близилось окончание школы, пьяный выпускной с ненавистными одноклассниками, притворные слезные прощания и, наконец, наша с Варей жизнь. Эти мысли раззадоривали интерес и при этом внушали страх, сильный страх — это всё еще нормально лишь между нами, но за пределами нашего мира, который мы выстраивали всё это время, нас будут считать больными. Так всегда будет. Какой-то барьер был внутри меня, и он не позволял полноценно радоваться при виде этой девушки. У нее, я заметила, немного отросли волосы и теперь они были по плечи, русые такие, светлые. Ни с чем я не смогла бы сравнить эти мягкие волосы, которых хотелось касаться. Мне было понятно, о чем пойдет разговор — о наших родителях, о нас самих. Мне сегодня исполнилось восемнадцать, и я по закону стала свободным человеком, способным решать свои проблемы самостоятельно. Но то лишь по закону, а в обществе я по-прежнему была дочерью своих родителей. Притворяйся кем-то, играй чужую роль, кажись нормальным, адекватным, достойным. Работай на ненавистной работе, живи с ненавистным человеком, считай дни до смерти. Умри, не испытав счастья, не прожив жизнь так, как хотелось. — Меня хотят перевести в другую школу. — Поделилась Варя. Голова ее была опущена, волосы прикрыли лицо и мне оставалось лишь гадать, какие эмоции обуревали ее в этот момент. Я нахмурилась, тяжело вздохнула и разозлилась (на себя, на маму, которая позвонила родителям Вари, на бабушку, которая ее не остановила, на Варю за ее уныние). — Чего?! Ну это просто… — Я понимаю, что ты хочешь сказать, но давай не будем злиться хотя бы сейчас. Варя подняла голову и ее светлый, чистый взгляд, который был затуманен жизненными трудностями, обратился ко мне. Только так я могла прийти в себя, успокоиться — установив с ней зрительный контакт. Я чувствовала ее и, мне так казалось, мы были друг для друга чем-то неотъемлемым, очень важным. Меня всю трясло, но этот успокаивающий взор ласкал, словно теплые морские волны. Вот что — нам бы уехать с ней куда подальше, где тепло, где нет постоянных ветров, где у людей в сердце нет льдины. Я достала из кармана куртки пачку сигарет, посмотрела на Елагину и спросила тихо, осторожно: — Ты не против, если я закурю? Мне жесть как необходимо избавиться от стресса. Дебильный день. Варя только кивнула неопределенно, как будто была в себе, как и всегда. Хотелось, чтобы она была рядом в такой момент, в такую тяжелую пору, но она делала так всегда — бежала, пряталась за мощенными стенами, потому что иначе не умела, потому что привыкла быть одна против всего мира. Я не придумала ничего лучше, как придвинуться к ней ближе и положить на острое плечо голову. Новая школа — ну и пусть. Родители строят козни — переживем. Казалось, ничего не сможет нас сломить, ничто нас не разлучит. Варя, словно вспомнив о чем-то, принялась шариться по карманам. Она вынула конверт — в такой тьме ничего больше я не сумела разглядеть — и протянула его мне: — Открой, когда будешь дома. И сама реши, что с этим делать. Я рассеянно кивнула, спрятав врученный ею конверт в карман куртки. — Как мы теперь будем? — вопрос вырвался непроизвольно, хотя должен был умереть в голове, как и все остальные мысли, которые скопищем нападали, душили. Какая-то безысходная получалась ситуация, но и в ней был выход, точно был, его просто нужно хорошенько поискать. Варя, будто сумев понять мои мысли по взгляду, отчаянно закачала головой: — Ты была права, — мой взгляд выразил недоумение. — Ты говорила, что все будут осуждать нас. Так и будет. Мы всегда будем изгоями, не сможем держаться за руки, целоваться. Как пришибленные. Второй сорт. — Плевать… — За тебя говорят эмоции, — снова покачала головой она. — В глубине души ты понимаешь, что это никуда не приведет. Сквозь крепко сжатые зубы я выпустила тяжелый, болезненный вздох, который мог сказать за меня всё-всё. Я спрятала лицо в коленях и немного покачивалась, словно умалишенная, в попытке успокоить подступавшую истерику. Одна маленькая ошибка, допущенная мной в день, когда о нас узнала бабушка, запустила механизм без тормозов. Нечто здравое, сохранившееся в моей бестолковой голове, подсказывало, что этим вечером у нас с Варей не выйдет целостного, разумного, «взрослого» диалога, а потому нужно поскорее расходиться, чтобы не провоцировать друг друга на эмоции. Но импульсивность побеждала. — Что предлагаешь? — я с трудом подняла голову, посмотрела на Варю и нервно задержала дыхание — ее взгляд был внимательным, будто бы она пыталась понять, с какой стороны ко мне нужно подойти, чтобы не спровоцировать взрыв эмоций. Она неуверенно начала: — Нас не должны видеть вместе… — она сомневалась, не знала, стоило ли выкладывать разом все свои мысли. — Я думаю, что нам нужно перестать видеться. Это не укладывалось в голове. Сердце неприятно защемило. Ожидалось что угодно, но сказанное Варей переходило все границы. В полумраке ее лицо выглядело особенно тоскливым. Плохо соображая, не желая переваривать ее слова, я потянулась к девушке, смотревшей на меня печальными глазами, и осторожно поцеловала ее. Так маленькие дети чмокают друг друга в губы, потому что хотят как взрослые, но не понимают, что значит «быть взрослым». Варя не шелохнулась, но, отстранившись, я увидела, как задрожали ее ресницы. Она прикрыла веки, глазные яблоки под ними нервно зашевелились. — Перестать? — я попыталась сделать так, чтобы мой голос звучал тихо, мягко, но от интонации сквозило злостью. Злилась я, однако, снова не на Варю. — На неделю? Месяц? Год? Ты говоришь какие-то глупости. — У нас нет выбора. — Ее голос — тише, чем когда-либо прежде. Ее взгляд — отдаленнее. — Я не хочу прощаться насовсем, но нужно дождаться окончания школы… Я не узнала себя, когда вдруг рассмеялась, истерично, нервозно. Это была Варя, та, которая хотела убить родителей, которая никогда не считала себя больной из-за ориентации, которая охотно отвечала на все мои поцелуи. Я ее не узнавала. Та Варя потихоньку вырывалась из гнетущей обстановки своего дома, из родительского воспитания, а эта была зашуганной маленькой девочкой, против которой ополчился весь класс. В ее глазах блеснули слезы, но она, проморгавшись, легко от них избавилась. В отражении ее чистых голубых глаз я увидела отголоски прошлого: плохие отношения с родителями, травля со стороны одноклассников, позиция жертвы. И Варя, избавлявшаяся от этого груза, снова стала тяжелой, как будто взвалила на плечи всё то дерьмо. — Что это значит?! — у меня заскрипели зубы, сердце застучало так сильно, что хотелось одного — скандала. Такие моменты нужно перетерпеть, уничтожить в себе жажду ссор, иначе можно наговорить очень страшные вещи, очень жестокие. — Я… — Варя, я не понимаю тебя… — я грубо перебила ее. Кровь закипала, сознание отказывалось функционировать и здравый смысл давно помахал мне рукой. Я горела изнутри, хотелось придушить Варю за ее глупые слова и одновременно — обнять, поцеловать, никогда не отпускать из этого подъезда. — Они от нас не отстанут, — сказала она, тихо шмыгнув носом. Тогда я увидела слезы, которые блестели на ее бледных щеках. Она не рыдала навзрыд, не орала, не билась в истерике — была тихой, как и прежде, такой молчаливой, что я едва ли осознавала ее присутствие рядом. — Никогда. Всегда будут наседать. Мы либо будем всю жизнь прятаться, либо поддадимся их ненависти и уедем в страну, где нас хотя бы не будут пытаться убить. — Мы со всем справимся. Я взяла ее за руку, холодную, очень холодную руку, переплела наши пальцы и вложила в этот жест столько нежности, сколько было во мне, сколько могло быть. Она — мой человек. Я прижалась к ней в надежде растопить лед, который возвышался между нами. — Я без тебя не смогу, Варь, — прошептала я дрожащими губами (а дрожали они вовсе не от подъездного холода), лбом прижалась к ее плечу, носом вдохнула аромат волос. Пахли они улицей. — Это как у Пиццы, помнишь? «Без тебя жизни нет — я не могу найти». Ты мне очень нужна. — Знаю… — Только с тобой я по-настоящему живу… — Не надо, пожалуйста, — голос у Вари задрожал, стал слабым, едва различимым среди посторонних шумов: кто-то из соседей ругался, чья-то собака истошно визжала у двери, за маленьким окном были слышны ревущие машины. — Бронь, не надо громких слов. Они заставляют меня чувствовать вину. Но мы не виноваты — это всё обстоятельства, они давят. Я молча кивнула — она была права. Чувства к ней меня душили и не давали трезво мыслить. Я ждала, когда она огласит вердикт, который уже маячил на горизонте. Как там у Булгакова? «Судьба Мастера и Маргариты определена»? Это я прочитала в содержании. Вот и наша с Варей тоже определена, причем с самого начала так было, просто мы надели на глаза розовые очки, ограждавшие нас от реальности, и придумали себе идеальный мир, где у всех всё хорошо и где любовь — не грех, какой бы она ни была. Я ждала, когда ее голос, нерешительный, но не подлежащий сомнениям, разрежет ту единственную нить надежды, протянутую между нашими судьбами. В тот момент я ненавидела себя сильнее прежнего: за то, что не могла выбрать парня, за то, что пошла против устоявшейся системы, рассорилась с матерью, навечно посеяла в ее сердце неприязнь. Я просто хотела быть откровенной, хотела понимания и возможности быть услышанной. Я просто хотела быть обычным человеком, который может привести на новогодние праздники свою любимую, сесть с родственниками за стол и не получить ни одного косого взгляда. Но ситуация обстояла иначе — мы были позором, нездоровыми, неправильными людьми в глазах окружающих. А может, и в своих — тоже. — Я думаю, что нам нужно побыть отдельно друг от друга какое-то время. — Вдруг, вполне ожидаемо, прогремел голос Вари. Она сидела, маленькая, запуганная, боящаяся всего мира, и говорила такие болезненные, такие несправедливые вещи. Я кивнула — сил на выяснение отношений почему-то не было. Но в груди неприятно забурлило раздражение к тому, как легко эта девчонка всё говорила, как будто и не намекала на то, что нам нужно разойтись насовсем. Но я-то всё понимала — ее запугали родители и она решила предать себя, свою жизнь, свои взгляды. — Я тебя не понимаю, — я поднялась с холодных ступенек и встряхнула волосами. — Ты же меня переубеждала всегда, внушала, что всё у нас будет хорошо. — А ты уедешь со мной? Вот прямо сейчас? Навсегда? — она всё еще сидела на лестнице, а я смотрела на нее сверху вниз, смотрела прямо в глаза и не понимала, почему она говорила то, что не было правдой, что доставляло ей боль. Не хотела она расставаться, я ведь это чувствовала, такое всегда чувствуется. Сперва она меня убеждала в подлинности наших чувств, теперь — я ее? Это какой-то замкнутый круг страданий, и вырваться из этого круга было задачей непосильной. — Нам не нужно бежать, — сказала я, сама не веря своим словам. — Если бы мы только родились в другом месте, в других семьях, всё иначе было бы. — Но мы здесь, — покачала головой Варя. — И нам пора прятаться. — Пора. — Согласилась я. Снова противореча словам, мы встали друг против друга, Варя, коснувшись моей руки, попятилась к лестнице, чтобы уйти. Я вытянула ладонь в попытке поймать ее, исчезающую прямо у меня из-под носа, но всё еще существующую, настоящую. Она растворилась во тьме и лишь ее шаги эхом разносились по подъезду — ни прощаний, ни каких-либо других слов. Быть может, она надеялась, что так нам удастся быстрее забыть всё, что между нами было. Ни я, ни она вслух этого не сказали, но обе, я уверена, понимали — конец нагрянул. Не то чтобы неожиданно, даже наоборот — его-то мы и ждали. Но, тем не менее, неприятно, обидно, горько. Я потерла глаза, чтобы избавиться от отвратительного желания плакать и, точно маленький ребенок, пожаловаться на проблему маме. А мама не поняла бы, посмотрела бы взглядом затравленного зверя, как будто опасалась, что, находясь со мной в одной квартире, станет любить женщин. Дверь за мной тихо закрылась и в эту же минуту из ванной вышла бабушка — всё такая же обычная, ничуть не разочаровавшаяся во мне, словно смирившаяся, но не понявшая до конца. Она увидела меня в момент, когда я стащила с плеч куртку, когда руки безвольными ветками опали, когда глаза налились слезами. Она всё-всё поняла, как понимала и прежде, почувствовала, что говорила я с Варей, и попыталась ободряюще улыбнуться, только вот улыбка тут была бесполезна. Опустив голову, я прошла мимо нее и нырнула в свою комнату.

***

Дни без Вари шли мучительно долго. Это как лишиться чего-то очень важного, вырвать это из своей жизни и выбросить, словно ничего не было. Но воспоминания наслаивались друг на друга и от этого было еще больнее. Новость о переводе Елагиной мгновенно разлетелась по школе — все начали строить теории заговора, большинство из которых были ну очень уж глупыми. Одни говорили, что ее выгнали в школу для тупых подростков за взгляд социопата, другие — что она не выдержала травли и попыталась убить себя и поэтому пришлось принять меры. В один из дней, когда мы всем классом сидели на литературе, Света Котова окликнула меня и я, забыв обо всех наших конфликтах, обернулась. — Че с Варей-то случилось? — спросила Света и на лице ее будто бы даже отразилась досада и легкая печаль. Эта девица по-прежнему не внушала мне никакого доверия, но я не стала усмехаться и язвить — ответила спокойно, удушив в себе озлобленность: — Она перевелась. — Это мы и без тебя знаем, Раевская. — Я посмотрела на нее исподлобья в надежде, что так она всё поймет (не до тебя сейчас, мол, Котова, отвянь по-хорошему), но она продолжила наседать: — Она вляпалась в историю? Брось, Слав, ты же всё знаешь, не надо врать. — Может и знаю, — моя ненависть к Свете больше не пряталась под плотной маской — она вырвалась наружу, как только появилась такая возможность. — Но я скорее сдохну, чем расскажу тебе что-то. Знаешь, если Варе ты сумела навешать лапшу на уши, то со мной эти фокусы не прокатят. — Какую лапшу, але? — возмутилась Светина соседка. — Ты себя слышишь? Может хватит уже всех подозревать? — А может ты нахер пойдешь? — вспылила я. После таких жестоких, уверенных слов девушки замолчали, синхронно проглотив поток слов, который готов был вырваться из них. Они насупились, уткнулись в тетради, а я, всё еще раздраженная, отвернулась от них. Взгляд метнулся к окну, но надолго там не задержался (это были первые числа декабря, это были первые дни без Вари, зимние дни, а я так надеялась встретить приход зимы с ней), скучающе перебежал по облупившейся стене, затем к учительнице. Лица — восковые маски. Всё не то. Как будто луч света потерялся и мир погрузился в серость, в печаль. Так прошло еще несколько дней — бесцветных, полных одиночества и ненужных, плохих мыслей. Я представила, что теперь так будет всегда, что Варя решилась на очень сложный шаг и теперь наше будущее — а оно больше не наше, потому что нас нет, оно больше не общее, а по отдельности — представлялось чем-то очень близким и одновременно размытым, как будто я не могла никак разглядеть его, разве что через мыльное стекло. А будущего, где не было Вари, не представлялось вовсе. Она стала важной, неотъемлемой частью меня. И она так легко, так решительно растоптала всё, что мы вместе выстраивали по крупицам. Должно быть, разговоры в их квартире были очень серьезными, ведь что-то же повлияло на ее решение. Этого я, конечно, понять не могла. Я постаралась смириться с мыслью, что всё, что было между нами — могло внезапно оборваться, запросто могло и с этим нужно будет жить дальше, существовать, строить планы без участия Вари, читать книги, которые не она рекомендует. Пока это не укладывалось в голове и единственное, чего я действительно хотела — уснуть беспробудным сном, как Спящая Красавица, только без поцелуев всяких принцев и без счастливых финалов. Целыми днями я только и делала, что спала, ходила в школу, была будто бы во сне, не понимала, что происходит вокруг и мало общалась с людьми. Вся моя жизнь пропиталась Варей Елагиной: в школе взгляд невольно натыкался на ее пустующую парту; дома — на кровать, на зеркало в ванной, в которое мы обе смотрелись, на кухонный стол, где она сидела с моей бабушкой и была очень счастливой; во дворе — на качели, где она плакала, открывалась мне снова и где я не смогла устоять перед чувством, что начинаю влюбляться вопреки собственным убеждениям. Любовь — странная штука. Это не только эйфория от счастья, но и боль, горечь на языке, ощущение, словно перестаешь себя контролировать, действуешь только на эмоциях. Раньше я жила спокойно, ничего меня не интересовало, я просто существовала, балансировала между желанием стать какой-нибудь инстаграм-моделью и уйти в лес отшельником, но с приходом Вари всё изменилось. Теперь я не представляла свою жизнь без любви — она меня окрыляла, дарила мотивацию, ради нее, этой безумной любви, хотелось совершать героические поступки, о которых обычно поется в наивных песенках. Еще осенью я была уверена, что Елагина вызывала во мне лишь жалость, мерзкую такую, слабую, но в конечном счете оказалось, что слабость была в другом — во влюбленности. Сейчас я признавалась в этом честно хотя бы самой себе. Первое декабря пронеслось стремглав, за ним и второе, третье, четвертое. А вечером пятого декабря я обнаружила себя на холодной качели во дворе, с тлеющей сигаретой в замерзшей руке, в расстёгнутой куртке и без шапки, как будто тянулась к саморазрушению. Как это обычно бывает — весь свет мне не мил был теперь, без нее, без ее заумных речей, ужимок и стеснений. Все знают, что нельзя отдаваться человеку без остатка — это простая, но такая тяжелая для понимания мысль. Я не могла уже думать ни об экзаменах, которые буквально нависали надо мной, ни о матери, выпрашивавшей прощения за свой импульсивный поступок. Она узнала о переводе Вари в другую школу и облегченно выдохнула — вот что я видела. Когда источник морального напряжения отдаляется, конечно, начинаешь жалеть о содеянном. Но останься Варя в нашей школе — мать бы не слезла с нас обеих. Пока еще воздушный и мягкий снег кружился над моей головой и оседал на волосах, шапкой их облепляя. Я смотрела вверх, когда качели взлетали высоко-высоко, и наивно верила, что, если очень надеяться, то получится переместиться в другое место, где царит доброта и понимание, где люди не судят других за любовь, где дети не терпят насилие и где детям не приходится слишком рано становиться стариками с опечаленным взглядом. Но, как ни старалась я представить себе такое место, как ни надеялась я там оказаться, вокруг всё еще высились тусклые многоэтажки и где-то поодаль кричали подростки чуть младше меня, курившие всякую дешевую дрянь. Вспомнив о подарке Вари, я вынула помятый почтовый конверт из кармана и пальцы мои почувствовали жар — это чувства во мне пылали. Я повертела его в руках, подумала немного о том, хочу ли знать, что там написано, и все-таки распечатала, вынула сложенный во много раз белый лист альбомного формата. Расплывчатый взгляд хаотично пробежался по тексту, но никак не мог сосредоточиться. Паника подступила к горлу, стало вдруг очень душно, словно лето внезапно наступило, а я была в куртке. Нервно потерев глаза ледяными красными пальцами, я вздохнула и все-таки решилась на чтение. Нет таких слов в мире, которые могли бы в полной мере описать весь спектр чувств, испытанных мною после прочтения этого жалкого, отвратительного письма! Она говорила о любви и о том, что ей во мне нравится буквально всё, писала так красноречиво и складно, как будто всю жизнь этим занималась. Это было невероятно — человек, написавший это искренне, не так давно объяснился передо мной и попытался распрощаться. В тот момент, разгоряченная собственной злостью, я почему-то не задумывалась о том, как эти дни дались Варе, как тяжко ей было в новой школе и как наседали на нее, точно стервятники, родители. Всё это было мне безразлично, страшный эгоизм сковал все мои мысли, и я тщательно жалела себя, такую разбитую, брошенную, несчастную. И вдруг — Артем. Как делал это всё время, он объявился очень вовремя, как раз тогда, когда моя нужда в человеческих разговорах возросла до предела. Он прогулочным шагом бродил по освещенной редкими фонарями улице, пинал снег и морщился от ветра, стараясь спрятать покрасневшее лицо за воротником тоненькой курточки. Он увидел меня не сразу, только когда подошел к подъезду и собирался уже войти внутрь, огляделся как бы невзначай и цепкий его взгляд рассмотрел одинокую сгорбленную фигуру, окруженную снегопадом. Письмо уже давно было разорвано и спрятано в карман, поэтому никто не смог бы понять причину моего печального взгляда. Его ботинки тяжело ступали по хрустящему снегу, он остановился напротив меня, лицо его, несмотря на холод, приобрело приветливое выражение. Я искоса глянула на этого юношу и поняла, что никогда бы не смогла связать с ним свою жизнь, но судьба буквально вырывала меня из любимых объятий и кидала в объятия правильные, традиционные. Его родителям я нравилась почему-то, как и ему самому. Я не была ни примерной девочкой, ни хорошей ученицей — можно сказать, во мне не было плюсов, сплошные минусы. — Че сидишь? — спросил он, шмыгнув носом так, что его стало очень жалко, будто он был побитым щеночком. — А че, нельзя? — я понимала, что мое недовольство, напрямую связанное с Варей Елагиной, не должно было передаваться окружающим, но ничего с собой поделать не могла. — Ну можно, если любишь морозиться, — хмыкнул Артем, явно не ожидавший такого грубого ответа. — Пиво может бахнем? — Давай, — пожала плечами я. — Ну ща, сгоняю до магаза. И он, как ни странно, побежал, а меня эта его спонтанность так растрогала (то ли потому, что мозги все отморозила, то ли из-за письма), что я и правда начала его ждать, хотя поначалу надеялась просто отвадить от себя. Он вернулся быстро (за углом был круглосуточный магазин), звеня бутылками, всё такой же счастливый, как будто мое присутствие могло скрасить не только его вечер — целую жизнь. Известно, что ничем хорошим такие жгучие влюбленности не кончаются, что ни во что они не выливаются, а если и выливаются, то вскоре терпят закономерный финал. Я снова представила, как через годик-другой он бы сделал мне предложение, как мы бы праздновали новоселье, весело и с размахом, как с появлением орущих детей у нас начались бы каждодневные ссоры, как… — Так че ты тут забыла? — спросил он, протянув мне одну жестяную банку дешевого пива, а сам сел на соседнюю лавочку. Конечно, разбираясь в своих чувствах, мыслях, разбираясь в наших отношениях с Варей я попросту не задумывалась о том, как отчаянно за мной бегал Артем, словно… Словно и правда был влюблен. Это казалось сущими глупостями — ведь нельзя же влюбиться в человека, который не отвечает взаимностью? Так и хотелось заглянуть в его чистые, даже как будто немного детские глаза и объясниться, сказать о Варе. А потом я вспоминала — мы всё еще жили в мире, где подобное считалось ненормальным. — Я… — я замялась, нахмурила брови как-то неестественно, стараясь вложить в это всю свою невыраженную боль. — Мне нравится декабрь. Скоро новый год, каникулы. Я люблю эту атмосферу. — А я никогда не думал о таком, — пожал плечами Артем. Это было такое обыденное действие, что как-то легче стало на душе, спокойнее — эта его простота определенно подкупала. Сейчас я как раз находилась в таком состоянии, когда одного хотелось — спрятаться от сложностей. Это как в детстве, когда посреди комнаты строишь с друзьями домик из одеял и подушек, прячешься там от монстров, но теперь — от своих же мыслей. — Ну типа знаешь, мне как-то пофиг, какая на улице погода. — Это заметно, — усмехнулась я, многозначительно взглянув на его покрасневшие от холода руки. — Не, я кстати не замерз совсем. — Он яростно замотал головой, даже руку протянул мне, как бы доказывая свои слова. И бесцеремонно он обхватил холодными пальцами мою не менее холодную ладонь. — А че руки тогда холодные? — грубо спросила я и так резко выдернула свою ладонь, что Артем, словно этого не ожидавший, удивленно захлопал ресницами. Но уже через секунду ясная, очень довольная улыбка отразилась на его лице, как будто он был счастлив из-за чего-то. — Ты чего лыбу давишь? — У меня такое чувство, что я тебе тоже нравлюсь, — сказал он, шмыгнул носом и взгляд устремил вперед, избежав зрительного контакта. Если бы знал он, как ошибочны эти надежды, это могло бы разбить ему сердце. — Веришь в новогодние чудеса? У меня матушка в этом плане помешанная. Она говорит, что перед новым годом обязательно всё типа исполниться должно. Вот ты че хочешь? Я пожала плечами, как бы не зная, что ответить на этот вопрос, а на самом деле подумала — как здорово было бы с Варей помириться, забыть все наши проблемы, недомолвки и прочее. Ведь было же что-то между нами, такое не бывает «просто так». Я подняла вверх, к темному небу, глаза, словно обратилась к всемогущему дяденьке, в которого никогда не верила, и попросила его, что если так он велик, как о нем говорят, то не оставит он нас с Варькой в этой яме, не разведет наши пути. А потом встряхнула распущенными, снегом покрывшимися волосами и снова подумала, но на этот раз о том, что глупо возлагать надежды на кого-то, кроме себя. Мы сами свою судьбу творим — ведь так принято говорить? Но мы… Но мы так беспомощны — вот что не давало покоя. Это мысль скреблась в голове и не отпускала. Беспомощны против взрослых, против родителей, общества, знакомых. И все мы — немножечко Варя Елагина, затравленная школьница, которую шпыняют все, кому не лень. — Тём, — я вдруг посмотрела на него, а он — на меня, его наивные, широко распахнутые глаза внимательно следили за каждым моим движением. И тут-то я поняла, что он правда в меня влюблен, что я тварь последняя, потому что никогда, никогда не смогу ответить взаимностью. — Приходи завтра ко мне в гости. Пообедаем вместе: ты, я, мама и бабушка. — Это что-то значит? — его глаза загорелись той самой надеждой, которая очень трогательна, но не всегда желанна. Сердце мое сжалось от жалости. Как жестока я была к нему, а ведь у него взгляд — влюбленный. — Кто знает, — я пожала плечами как бы загадочно, но на самом деле — неопределенно, потому что сама в себе путалась. — Тебе же восемнадцать исполнилось недавно? — поинтересовался Артем. Голос его окреп, перестал подрагивать от пронизывающего насквозь зимнего ветра, он привык к холоду улицы и к холоду моих односложных ответов. Я взглянула на него в последней отчаянной попытке почувствовать укол будоражащей симпатии, но он нравился мне лишь как человек, с которым можно выпить пиво посреди холодного вечера и мирно разойтись — не более. — Да, в понедельник. На этом разговор как-то сам собой оборвался, и мы продолжили сидеть на лавочке, думая о чем-то своем, пока пиво не ударило в голову и не согрело.