Голоса панельных домов

В воскресенье, как и договаривались, он пришел, а я успела миллион раз пожалеть о своем приглашении, таком импульсивном, основанном на обиде. Бабушка и мама застыли за утренним чаепитием с бутербродами, когда мы с Артемом вошли в кухню. Он был взъерошенный и красный, похожий на распушившегося от холода воробья, а у меня с лица не сходило сонное выражение. — Это Артем, вы его, наверное, помните, он ниже живет, — пояснила я зачем-то, хотя мне и так было известно, что они все знакомы. Тут Артем сделал кое-что странное — словно почувствовав мою сконфуженность (он, похоже, решил, что это было связано со страхом представить его, а на самом деле — с нелепостью ситуации), он осторожно тронул мою руку, не заметил никакого отказа и уже более уверенно переплел наши пальцы. У мамы глаза на лоб полезли, она чуть чаем не поперхнулась, а бабушка просто недовольно изогнула бровь. — Мы вроде как встречаемся. — Сказала я и на последнем слове голос вдруг предал меня, дрогнул и захрипел. Артем просиял — ему эти слова, в отличие от остальных присутствующих, очень понравились. Едва ли они вообще поверили в это шоу — слишком оно было картонным, ненастоящим, слишком сильно несло от него фальшью, которая с моей стороны была очень видна. Мама уткнулась взглядом в тарелку с горячими бутербродами, а бабушка качнула головой без особого подтекста, но мне показалось, что этим действием она выказала свое разочарование. «Это хотя бы не стыдно показывать окружающим», — я попыталась выразить эту мысль взглядом. И правда — это норма. Обычный союз разгильдяя и бухающей школьницы. Вот это не осудят. Но эффекта, который вызвали мои слова, мне было мало, очень мало, я хотела сказать еще что-то такое, сокрушительное, чтобы наповал. Например, признаться в беременности (ее, конечно, не было), поразить даже. Мама приглашающе махнула рукой: — Раз пришли — садитесь. — Сказала она бесцветно, как будто подумала, что я совсем никудышная. Кухня погрузилась в мучительную тишину. Я представила, как всё было бы, будь здесь с нами за одним столом не Артем, а Варя. Если бы мы могли просто наслаждаться завтраком, не коситься друг на друга безумными, непонимающими взглядами, а просто радоваться моменту, который так быстротечен. Но вместо этого я заставляла их довольствоваться обществом не самого умного, не самого воспитанного Дроздова — мол, смотрите, на что вы обрекаете меня своим осуждением. — Артем, как мама поживает? — первой напряжение попыталась разрушить бабушка. Она, всегда проницательная и очень мудрая, почувствовала нашу неловкость. — Вы знаете мою маму? — спросил Артем. Это был глупый вопрос — все дети из соседних домов так или иначе общались в детстве, потому что выбора-то особого не было. И родители, само собой, тоже друг друга знали. — Она щас дома сидит целыми днями, спину застудила и пиз… — он нервно осекся. — Проблемы с почками. — Надеюсь, скоро она поправится. — Бабушка любезно отдала дань добрым соседским взаимоотношениям. А потом как-то более заинтересованно посмотрела на юношу, как-то оценивающе, прищурила веки, отодвинула кружку, острый подбородок подперла рукой. — А ты чем занимаешься теперь? Помню тебя еще малявкой. Артем широко улыбнулся, весь засиял — моя бабушка ему очень нравилась. Он вообще мою семью любил и понятия не имел, как они к нему относились — максимально равнодушно. Ну есть такой Артем Дроздов и есть — всё равно. Но теперь он их заинтересовал, ведь я привела его домой. Сама удивлялась — зачем? С какой целью? Как будто доказать что-то хотела, продемонстрировать, что ни с кем я так счастлива не буду, как с Варей. Сердце забилось, накатили воспоминания о минувшем вечере, в котором кое-что осталось без ответа — почему Варя отдала мне это злосчастное письмо? Она могла выбросить его, раз решила разорвать всё это, но не стала. И тут же догадка, такая поразительная, словно даже очевидная мелькнула в голове — да ведь она это специально сделала! И мне так противно от себя стало, от того, что другими пользовалась в своих целях, неприязнь образовалась, сердце как будто даже заболело. Артем всё говорил, говорил, и с каждым его словом взгляд бабушки становился понятнее — она не видела этого парня в качестве моего спутника жизни. Она смотрела на него таким добродушным взором, как обычно родители смотрят на своих несмышленых детей, которые пытаются показать себя взрослыми. Мама всё время, что Артем был в нашей квартире, молчала, только взгляд ее, какой-то испуганный, потерянный, периодически метался по кухне. До чего странно было видеть ее, пусть и всегда уставшую, но с неизменной улыбкой на лице, грустной, наполненной невыразимой тоской — такую тоску только в себе и нести, ее нельзя словами выразить, нельзя. Обе женщины глядели на Дроздова и мне показались очевидными их взгляды — не то чтобы он им совсем не понравился, просто они не ожидали, что я так внезапно переключусь на кого-то. На парня. Может быть, мама уже была готова принять новую меня, осознать, что я никогда не приведу в дом парня, не познакомлю ее с избранником, потому что сердце мое навечно принадлежит Варе Елагиной, но вот ее попытки обмозговать жизненные перемены потеряли всякий смысл, ведь парень-то был здесь, в нашей квартире. Мамочка, хотела сказать я, расплакаться, как пятилетняя девчонка, потерявшая игрушку на детской площадке, ты прости, пожалуйста, что я у тебя такая отвратительная. Хуже меня сложно представить ребенка. И так долго я на нее смотрела этим вот испытующим, тяжелым взглядом, она как будто почувствовала всё (материнские чувства, кажется, за гранью понимания) и вдруг взглянула на меня с выражением вселенской печали на лице, мол, как так получилось, что мы с бабушкой упустили тебя, потеряли? И лицо ее заострилось за эти дни, побелело, стало впалым, как если бы переживания за мгновения могли снедать людей изнутри и превращать их из пышущих живостью созданий в мраморные статуи — такие же бесчувственные, равнодушные. Артем посидел у нас еще немного и он так невинно радовался этому моему приглашению, так искренне пытался выпятить все свои лучшие качества, чтобы понравиться моей маме и бабушке, что мне еще противнее от себя самой стало — так играться чувствами живого человека ради своих, каких-то больных интересов! Вот он ушел, я закрыла за ним дверь, мама ловко прошмыгнула в комнату, спряталась там, чтобы не доставали, а когда я хотела за ней следом пойти — бабушка остановила взмахом дряблой руки. — Ты дай ей время, — сказала она миролюбиво. — Знаешь же, что нам всем сейчас ой как непросто. Сначала ты одно говоришь, теперь другое. Что ж происходит с тобой, Слав? И хотя внутри роились мысли, и хотя бесконечное множество слов вертелось на языке, я так и не нашла в себе силы на их выражение — стояла, понуро опустив голову, молчала, словно воды в рот набрала и стыдно было даже взглянуть в добрые, отзывчивые глаза бабушки. И так долго я, похоже, молчала, так тяжело было эту тишину вынести, что бабушка снова пришла на помощь: — Он же тебе не нравится, да? — и головой кивнула на дверь, имея в виду Артема. Я неловко пожала плечами. — Всё сложно, — сказала я многозначно. — А по-моему, — вставила свою лепту бабушка, — всё очень просто, а вам нравится усложнять жизнь. — Артем хороший, — вздохнула я так, словно одним этим вздохом можно было выразить всю степень моего отчаяния. — Но ты его не любишь, — понимающе кивнула бабушка. Я посмотрела на нее с легким недоумением, как бы спрашивая, откуда она всё знает. — Это видно. У тебя рядом с ним глаза не горят так, как с Варей. — Потому что я Варю люблю, бабуль… — Тогда… что ты делаешь здесь? Почему не пойдешь к ней? Я тяжко вздохнула и посмотрела на бабушку с вопросом, — неужели она правда не понимала? — а она лишь улыбалась добродушно, как всегда улыбалась, и глаза ее, немного влажные, но не от сентиментальности, а от старости, смотрели с неподдельным переживанием. — Я просто осознаю, что весь мир от нас отвернется. Для тебя и мамы я стану врагом, вы будете косо на меня смотреть, вам стыдно за меня будет. Да и не будет у нас никогда нормальной семьи, потому что это всё неправильно. — А мы — нормальная семья? — ее вопрос, лишенный всякого подвоха, поставил меня в тупик своей прямотой. Я нахмурила брови, не до конца улавливая суть сказанного бабушкой. — В каком смысле? — Ты своего папу никогда не видела, — пояснила она, потерев морщинистой рукой сухой подбородок, усыпанный родинками. — Тебя воспитывали мы с Леной. И это — обычное дело, не исключение. Так почему против вас должны быть все? Я вообще считаю, что главное — любить и быть счастливыми. А если двое счастливы и живут в гармонии, то дети будут только рады такой семье. Детдом? Ну и пусть! — эмоционально воскликнула она, махнув рукой. — Иной раз по телевизору показывают условия в детских домах… Ну просто жуть. Так неужели тем детям хуже будет с двумя мамами, чем с орущими воспитателями? — То есть ты… — я замешкалась, наповал сраженная ее решительной речью. Мне даже показалось, что она готовилась к этому разговору не один день. — Не отвернешься от меня?.. — Боже, — заулыбалась бабушка и покачала головой, как бы удивленная не моими словами, а тем, что такие странные мысли могли родиться в этой темноволосой голове. — Я уже говорила, что для меня всё это странно, не буду врать. И я бы, наверное, если бы у меня был такой выбор, предпочла, чтобы у моей внучки всё было… традиционно, что ли. Но раз уж судьба такая, раз уж звезды так сошлись, что ж делать — привыкнем, освоимся, будем еще лет через пять в гости к вам с Варечкой ездить, праздновать все вместе Новый Год будем. Всё хорошо, хорошо… — зашептала она, увидев блеснувшие на моем лице слезы. Она притянула меня в нежные объятия и принялась поглаживать по спине так ласково, так заботливо, как умеют только бабушки. — Ну-ну, ты это прекращай. В Москве вон давно уже мужики и красятся, и волосы распускают, ничего, там такое не порицается. Всё хорошо у вас будет, вы молодые и с горящими глазами обе, а если глаза горят — это уже хорошо. Мы стояли и обнимались, стояли во тьме коридора и в тишине, изредка прерываемой посторонними шумами из соседних квартир: крики, пьяная ругань, детский плач, смех, музыка — весь спектр человеческих эмоций, живых и трогательных, смешных до головокружения. И моя бабушка, моя родная, пожилая, но такая открытая к новому и ко всему миру, такая чувственная и при этом очень рассудительная, стояла рядом со мной, она пахла маргарином (потому что с утра готовила песочное печенье) и лекарствами (почти аптекой), которые стабильно принимала с утра и перед сном. И я любила ее до невозможности, потому что нельзя не любить такого светлого, чистого в своих словах человека, очень порядочного и лишенного каких-либо недостатков, кроме одного — старости. И мне стало так больно, так грустно, я прижалась к ней поплотнее, попыталась запечатлеть в памяти каждую деталь ее образа, каждый едва уловимый аромат. Ее кожа, сморщенная временем, пахла кремом «Рецепты бабушки Агафьи» (она его держала под подушкой, чтобы утром обязательно увлажнить трескающиеся руки); ее волосы были закручены в высокую гульку и надушены дешевой туалетной водой из «Новэкса» за двести рублей. — Поиграем перед сном в шашки? — предложила я, окончательно поддавшись потоку детских воспоминаний. Мы с бабушкой частенько играли во что-то, всегда были очень близки, но время безжалостно отдаляло меня от нее, потому что мои интересы менялись, я становилась взрослее, серьезнее, у меня были другие компании, а она никогда не обижалась и всегда отмахивалась — говорила, что взросление является неотъемлемой частью жизни человека. — Конечно. И тут нашу ностальгическую идиллию разрушил пиликнувший телефон в моем кармане. Раздраженная его вмешательством, я вытащила злосчастный смартфон и уставилась в потухший экран. А когда включила — обомлела. Одно сообщение, присланное буквально минуту назад, кричаще болталось посреди: «Это Света. Варя у меня дома, тут тусовка и она приперлась недавно. Хочешь — приходи» Я виновато посмотрела на бабушку, а она, заподозрив что-то, без обиды спросила: — Сегодня без шашек, да? — и улыбнулась, думая о чем-то своем. — Мне написала одноклассница, — пояснила я, — она говорит, что Варя у нее дома. Я… — Тебе туда надо? — понимающе закивала бабушка и взгляд ее затуманился раздумьями (а может, он мутнел от старости?). — Очень! — я активно закивала. — Очень-очень! Но понимаешь в чем штука — маме-то нельзя знать о моем… побеге. — Скажем ей, что ты пошла гулять с Артемом, чтобы окончательно ее разозлить? — хитренькая улыбочка возникла на бабушкином лице. Я заулыбалась в ответ — эта идея казалась бесподобной. Мы распрощались впопыхах — нужно было незаметно, пока мама пребывала в прострации и находилась в своей комнате, сбежать из дома на ближайшие несколько часов. Из своего старого многоэтажного дома я вынеслась пулей — настолько боялась не застать Варю. Был вечер, но еще не слишком поздний — не больше семи вечера. А одноклассница моя уже вовсю упивалась, в этом я не сомневалась. Но вопрос, что там, среди этого сборища, делала застенчивая и последнюю неделю пропавшая со всех радаров Елагина, оставался по-прежнему открыт. Легкие осенние сапожки, высокие и со шнуровкой, которые я не желала менять на убогие зимние и теплые, проваливались в снегу, скользили на подмерзшем асфальте, с трудом донесли меня до остановки. Ветер задувал во все открытые места: в затылок, под, руки покраснели мгновенно, потому что перчатки я всегда забыла на тумбочке в коридоре, щеки румянились от вечернего морозца. Я заскочила в первую попавшуюся маршрутку, расплатилась и убежала в полупустой конец салона, где, что было удивительным, смогла усесться. А потом залезла в сообщения, еще раз, словно испугавшись, что мне всё привиделось, пробежалась взглядом по его содержимому, изумилась на мгновение — откуда у Светы мой номер? «Задержи Елагину», — коротко написала. Это во мне говорила скорее тревога — я очень боялась, что приду к Свете, а Вари там не окажется, что мы с ней разминемся, что она всего на несколько минут раньше меня уйдет от Котовой. Через пару минут нервной поездки, сопровождаемой тряской по неровным дорогам и громким разговором женщины в огромной шубе по телефону, пришло ответное сообщение: «И как? Она уже какая-то вялая» «Обо мне спрашивала?» — я принялась грызть ногти в тревожном ожидании ответа. Ну и вопросец! Стало ужасно стыдно за себя — ну кто так спрашивает! Проще было написать на лбу «Я люблю Варю», потому что ничего бы не изменилось. «Нет» Я вздохнула — это было ожидаемо. И все-таки немного обидно. Хотелось, чтобы она тоже днями и ночами думала обо мне, переживала. Еще через десять минут я стояла перед высотным девятиэтажным бетонным зданием и никак не решалась войти внутрь. Я смотрела вверх, на окна Светиной квартиры и думала о том, что Варя там сейчас, с ними, и ей, может быть, даже комфортно, хорошо без меня, а я беру и навязываюсь вот так нагло. А потом распахнулась дверь нужного подъезда, оттуда вышла маленькая старушка со смешной собачкой в красной курточке, и я забежала внутрь, пока была такая возможность, чтобы не позволить себе передумать.