Голоса панельных домов

Постоянные диалоги с самим собой и окружающими.

Когда родители заговорили о переводе в другую школу я решила не спорить — подумала, что это неплохая возможность оказаться в новом месте, где никто меня не знает, где нет никакой травли, где я буду скорее зверушкой в зоопарке, чем грушей для битья. Но даже в этом я ошиблась — в новой школе, находившейся не слишком далеко от моего дома, буквально на расстоянии двух остановок, на меня совсем не обратили внимания. То ли новенькие там были в порядке вещей, то ли моя серость отбивала у одноклассников всякий интерес, но в течение трех дней ко мне никто не подходил, даже смотрели редко. Не сказать, что это меня как-то обижало — я, напротив, радовалась своей невидимости и грустила только из-за того, что не перешла сюда раньше. Школа как школа: трехэтажное здание из темно-красного кирпича, с холодными кабинетами, мутными окнами и непривлекательными видами. В туалетах разве что кабинки были, к тому же с щеколдой — о большем и мечтать нельзя. В моей школе дверь приходилось придерживать рукой, чтобы никто не ворвался внутрь. А у нормальных, общительных девчонок были подружки, которые эту самую дверь держали с другой стороны. На четвертый день ко мне подошел парень в очках, в белой рубашечке, коричневой жилетке, прямо как прилежный школьник. Он придирчивым взором окинул мой внешний вид — черный вязаный свитер, мешком висевший на моем безобразном теле, грязные волосы, кое-как перетянутые в низкий хвост, черные джинсы с маленькими дырками (а на дворе — зима, холод) — и, собравшись, приветливо улыбнулся, однако в улыбке этой присутствовала явная натянутость: — Мы как-то и не познакомились толком, — быстро заговорил он, но не от волнения, а как будто всегда так общался. Я с трудом сосредоточилась, чтобы разобрать каждое его слово. — Я Витя, староста. Ты, конечно, вообще не вовремя перешла к нам, ну знаешь, сейчас всякие допы перед экзами и прочее. Короче, тебе надо поскорее привыкать к нам и втягиваться, месяцев-то не так много осталось. — Да-а… — беспомощно кивнула я. Он, этот Витя, староста, как-то косо посмотрел на меня. Наверное, подумала я с ужасом, он сейчас распознает, что меня можно обижать без последствий и станет как мои одноклассники. Но он быстро кивнул, еще раз дежурно улыбнулся и помчался к своему месту, к друзьям. Странно было наблюдать за ними — какая-то дружелюбная, домашняя атмосфера царила в этом классе. Как будто они были одной большой семьей, как ребята из сериала, все такие дружные, красивые, умные. И тут я — несуразица. Сразу было понятно, что в этот коллектив я никогда не впишусь, даже немножечко, даже если в стороночке постоять, послушать их разговоры. Но так даже лучше, решила я для себя и с тех пор стало как-то проще, комфортнее с этими ребятами учиться. Просто забить на любые попытки стать социальным человеком — вот он выход. И учителя в этой школе были немного другими. Да, крикливыми, возмущавшимися по пустякам, но они никогда не орали с пеной у рта, не стучали указкой по доске и своими истериками не вызывали приступ тахикардии у сердечников. А еще они не смотрели на меня с тихой, безмолвной ненавистью, относились ко мне так же, как к остальным. И я почувствовала — вписываюсь. Я вписывалась в это общество, где могла лепить из себя любые образы. У меня не дрожали колени при входе в школу, я с улыбкой здоровалась с охранником, могла перекинуться парочкой ненавязчивых слов с одноклассницами, которые были очень открытыми и даже простыми. И я была почти счастлива, но… Но мысли всегда, всегда возвращались к Брониславе Раевской. Я задавалась вопросами: как она там, без меня? Думает ли обо мне так же часто, как я о ней? Жалеет ли о некоторых сказанных словах? А о невысказанных, умерших в зародыше? Всё это вереницей проносилось в сознании, а особенно мучительным было то, что ответов я бы никогда не смогла получить. Мне страшно было увидеть ее, заметить на себе тяжелый, осуждающий взгляд. Она бы не смогла понять, почему я поступила именно так, почему не пошла против семьи, хотя это даже не семья, не то, что мне нужно, не те люди. А я бы не сумела объяснить, потому что объяснения были где-то глубоко внутри и это, казалось, нужно ощутить, но слов для этого еще не придумали, не изобрели. И мне проще было прятаться от Брони, делать всё, только бы не пересекаться с ней в ближайшие месяцы. Так я барахталась в этих днях, страшных, одинаковых (с недавних пор меня стали раздражать одинаковые дни, хотя раньше я только ими и жила), пока мне вдруг не вспомнилось приглашение Светы на ее вечеринку. Это была глупая, совершенно бестолковая идея, но, наверное, мне было жизненно необходимо увидеть кого-то из своих одноклассников. И я, конечно, знала, что Брони там не будет, но всё равно пошла, убежала, пока родители были заняты очередной пьяной перебранкой. С того времени, как они узнали о нас с Броней, мало изменилось — они всё также не просыхали. Это огорчало, но я так привыкла к ним таким, — пьяным, шумным, с мутными глазами и слюнявыми лицами — что попросту удивилась бы другому исходу. Это были мои родители — нервные, неспособные воспринимать реальность трезвыми, всегда несчастные и всегда ненавидевшие друг друга. Но они были моими. И я была привязана к ним больной, неадекватной любовью. В квартире Светы стояла прохлада — окна в каждой комнате открыты. Здесь всё было наполнено своеобразными, приятными, но болезненными воспоминаниями — это как терзать едва засохшую рану и наслаждаться болью. Я стянула с себя куртку, прошла в гостиную, наполненную людьми, примерно теми же, что были здесь и в прошлый раз. Мне показалось, что если я сейчас загляну в кухню, то увижу нас с Броней, сидящих у открытого настежь окна и невинно целующихся. Я остановилась в дверном проеме, ожидая погрузиться в трепетную ностальгию, но заметила в кухне парня и девушку, целовавшихся на стуле. Стало противно, как будто это место принадлежало нам двоих, но ведь не принадлежало. Сколько прошло? Я принялась судорожно считать, но цифры сбивались — месяц? Три? Год? — О, Елагина! — послышался позади голос немного подвыпившей, но не растерявшей остатки разумности Светы Котовой. Я обернулась к ней и почувствовала спокойствие. С каких пор она вызывала во мне такие положительные эмоции? Всё, что происходило последние месяцы, было чертовски странным. Но у меня почему-то улыбка появилась на лице, я сделала шаг в ее сторону, готовая пообщаться и — что еще страннее — расплакаться. В толпе говоривших ребят, находившихся на диванчике, я увидела Влада и стало совсем хорошо — значит, подумала я с облегчением, всё у этих двоих складывается. — Привет… — робко проронила я, но музыка заглушила мои слова. Тем не менее, лицо Котовой, такое посветлевшее и будто бы подобревшее, озарилось приветливой улыбкой. Это как встретить старых друзей, по которым скучаешь. — Броньки тут нет, — сообщила Света, на всякий случай осмотревшись по сторонам. — Да, я знаю. Я просто… — я вздохнула, почувствовала дрожь пальцев. — Хотелось сюда прийти. Не могу объяснить. — Пойдем на балкон, подышим, — предложила Света. А я и не знала, что у нее балкон есть. — Не могу, задыхаюсь в этом куреве. — Ты же сама куришь, — удивилась я. — Ну, одно дело, когда я курю, а другое — толпа гормональных школьников. Я усмехнулась — что-то в Свете не менялось. Мы прошли в гостиную, в углу нашлась стеклянная балконная дверь, Света ее открыла, и мы оказались на свежем воздухе. Холод мгновенно ударил в лицо, поднял табун мурашек на коже. Котова стояла в коротеньком платьишке, вся такая праздничная, но почему-то грустная. — Мне же в феврале восемнадцать, — сказала она, нарушив идеальную тишину. Вокруг было почти темно и Света не могла видеть, как я закатила глаза. — Решили с Владом пока поработать, а там квартиру снимем. — Родители не смирились? — спросила я, как бы участвуя в диалоге, но на самом деле не слишком в нем заинтересованная. Впрочем, ей наверняка нужен был слушатель, а не советчик. К тому же, я сама ворвалась сюда, в ее квартиру, и должна была проявить хотя бы минимальное уважение, а слушать — единственный мой хороший талант. — Да хер они смирятся! — воскликнула Света, ее слова ударились о холодные стены балкона и вылетели на улицу. Она хихикнула, но не от веселья, а от алкоголя, ударившего в голову. — Но его сестра нас поддерживает, я ей типа нравлюсь. Крутая девка. Ей тридцать и она тащит на себе отца-инвалида, припизднутую бабку и Влада. Вот ты бы так смогла? Я бы — нет. — И я… — Ну говорю же — крутая. — Слушай, — я оперлась на покрашенные перила, очень свежие, не успевшие потрескаться, — а вот Слава в школе обо мне не говорит? — Да нет вроде, — Света отправила задумчивый взгляд вдаль, настолько вдаль, насколько позволяли серые высотки. — Она всех нахуй шлет, когда о тебе спрашивают. Такая странная и нервная. Ей может тоже парень нужен, а? — Может… — растерянно пробормотала я, борясь с внутренним желанием огорошить Свету новостью о том, что у Брони вообще-то есть я. Была по крайней мере. — Хоть ты объясни, че тебя вдруг посреди учебного года перевели? — Да просто… — я замялась, прокручивая в голове самые правдоподобные варианты. — Ну знаешь, в той школе педагоги сильные, родители хотят, чтобы у меня аттестат был хороший. — А, ну тогда круто, — со знающим видом закивала Света. — Ну ваще да, у нас какие-то идиотские учителя. Орут вечно, ниче объяснять не хотят, а это же их работа. — Ага, — согласилась я. — Я вот не пойму, че они идут в пед, если детей ненавидят? Видала, как Лариска краснела, когда ты начинала вот эту свою херню вытворять? — Света активно жестикулировала, делая вид, что отодвигает невидимый стул. — Да-а, — я невольно улыбнусь. Почему-то теперь ее подколы казались безобидными и были лишены злости. — Наверное, мне даже будет этого не хватать. — Почему я раньше не замечала, что ты клевая девчонка? С тобой можно за жизнь попиздеть, я такое люблю. — Да ты тоже, оказывается, не совсем уж недалекого ума, — смутившись от ее слов, я попыталась сказать что-то стоящее в ответ, но в итоге как будто даже унизила Свету. Но она улыбнулась и эта улыбка сгладила все острые углы. — Елагина, надеюсь, ты будешь также счастлива, как я. — Ты счастлива? — Я пиздецки счастлива! — воскликнула Света. Она вдруг налегла на перила, расправила руки, словно крылья, и на всю улицу заорала: — Я пиздецки счастлива-а! Там, внизу, под дрожащим оранжевым светом фонарей, среди падавших хлопьев снега, проходил одинокий мужчина. Он поднял голову, сперва дернувшись от громогласного крика, не сразу нашел источник звука, а когда нашел, то сложил руки в рупор и прокричал в ответ: — Заебись! Мы со Светой рассмеялись, пригнулись, спрятавшись от его взгляда, хотя он нас давно увидел, и были по-детски рады этой безобидной шалости. Я даже почувствовала, что Света начинала мне нравиться, как человек. В этой Свете определенно было больше плюсов, чем в прошлой. — Я вообще считаю, что после плохого точно должно прийти хорошее, — сказала вдруг Света и замолчала, серьезный взгляд устремив вдаль, а изо рта выпуская пар. — Пойдем, наверное? Холодно, блин. Я охотно кивнула — мне становилось тяжело от длительного взаимодействия с Котовой. Все-таки, как бы ни изменилась она, а воспоминания о прошлой ее версии маячили перед глазами. Она пропустила меня вперед, сама еще немного задержалась на пороге, как бы не решаясь окунуться в оживленную атмосферу пьяной юношеской вакханалии. Я сперва хотела дождаться ее, как будто это тоже было чем-то обязательным, но Света так органично смотрелась в этой прелестной тишине засыпавшего города, что я решила не мешаться под ногами и ушла в кухню. А миловавшиеся ребята уже разбежались, они нырнули в шумную толпу и слились с нею, пьяные, безмятежные, свободные от грузных мыслей хотя бы на эту ночь. Я бы хотела с ними, также, но мысль о том, что стану копией своих родителей, не позволяла ступать на эту скользкую дорожку. Это было безумием — мое присутствие здесь, у Светы. Я тщетно рыскала взглядом по комнатам в надежде наткнуться на знакомое вытянутое лицо, которое искало бы меня в ответ, но натыкалась только на красные, довольные физиономии одноклассников или совершенно незнакомых людей. Это как болезнь, как навязчивая идея, посещающая тревожного человека, которая никак не желает отпускать. У меня в голове, перемешиваясь с громкими звуками и запахами пота и сигарет, билась лихорадочная мысль: нужно найти Броню. И я знала, что ее здесь не будет, потому что она не пошла бы сюда без меня. А я — пошла. Я почувствовала легкое подташнивание и головокружение — словно моральные переживания чудным образом перенеслись на организм. Категорически не хватало воздуха, хотя несколькими минутами ранее его было в избыток. Я открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в ванной — единственном месте, куда не ступала нога пьяных вусмерть школьников, — где свет загорелся от движения, яркий, белый, раздражающий глаза. Холодная вода показалась великой благодатью в окружавшей меня духоте. Я посмотрела на свое отражение и это уставшее лицо оттолкнуло своей озлобленностью. Я знала — у меня была нехватка Брониславы Раевской. Едва ли хоть один врач сможет прописать лекарство от этого страшного недуга. Такая же недружелюбная и потрепанная тяжелыми учебными днями я вернулась в кухню, открыла там окно, почувствовав тот комфорт, из-за которого начинаешь хозяйничать в чужом доме. Декабрь — хороший месяц. Уже по-новогоднему снежно, всё замело, всё блестит, но еще нет явных морозов. Будь моя воля, в мире существовал бы только декабрь, а за ним шел бы март. Я стояла, навалившись на широкий подоконник, и смотрела, как в соседних однотипных серых домах затухали окна, как переставали в них же выделяться мутные темные человеческие фигуры. Улицы уже давно опустели, только редкие мужики проходили из дома до ларька и обратно — пятница. Поэтому-то соседи Светы не бунтовали, хотя на часах было чуть за десять — просто они и сами отдыхали после работы. Когда, услышав позади себя возню, я обернулась, чтобы в очередной раз увидеть заплутавших в коридорах светиного дома влюбленных, непроизвольный вздох сорвался с моих уст — раскрасневшаяся, с еще не оттаявшим с волос снегом, в куртке, которую снимала на ходу, передо мной стояла Бронислава Раевская, словно наваждение, словно сумасшедшая и приятная фантазия, словно сон, невозможный, неправильный и даже немного запретный. Увидев меня, наткнувшись на меня взором, точно на невидимое препятствие, она замерла. Можно было подумать, наша встреча показалась ей неожиданностью, но я почему-то подумала, что ничего неожиданного в этом не было. Скорее, закономерный исход. Как в фильме, где главные герои встречаются по желанию сценариста. Спустя пару минут гробового молчания — неудивительным было и то, что звуки вокруг нас притихли, потому что мы сосредоточились друг на друге, — я нашла в себе силы отмереть и тихо, полушепотом, побоявшись быть услышанными, спросила: — Что ты здесь делаешь? А Броня не сразу осознала мой вопрос, не сразу он добрался до ее сознания сквозь прочную стену самых разнообразных чувств (по ней было видно, что она желала меня увидеть, но всё равно — искренне удивилась и обомлела), а когда взгляд ее прояснился, когда она смогла выбраться из дебрей своих мыслей, послышался такой же неловкий, словно чужие друг другу люди общались, ответ: — Мне Света написала, что ты здесь. — И ты поэтому пришла? — я чувствовала острую необходимость хвататься за любую ниточку разговора. — Да… — невнятно, почти неслышно проговорила она, кивнув для надежности. — Мама отпустила? — спросила я, не вкладывая в этот вопрос ничего злого, но прозвучало это едко, немного язвительно. Бронислава сняла куртку, повесила ее на спинку стула и остановилась, упершись взором в пол, как будто мои слова заставили ее задумчиво замереть. — Она пока не знает о моем уходе, бабушка обещала прикрыть. — Сказала она медленно, растягивая слова. — А твои родители?.. — Да блин, — я устало махнула рукой, озлобленная воспоминаниями минувших дней. Я села на стул, он скрипнул противно, так четко и шумно, словно был громче других посторонних шумов. Броня опасливо стояла поодаль — держала дистанцию и правильно делала, подумала я. — Как черти напились. Ну, это уже классика. В тот день, когда о нас узнали, были трезвыми, ну прям издевательство. А теперь — пьяные. — Круговорот пьянства в природе? — попыталась улыбнуться Броня. Белые наушники, тянувшиеся от кармана ее штанов, обхватывали ее шею и — мне так показалось почему-то — напоминали петлю. — Думаешь, не заметят твоего отсутствия? — Вернусь к одиннадцати, по дороге куплю хлеба и скажу, что в магазин ходила — поверь мне, пьяные теряют счет времени. Вид у Брони был уставший и мне стало стыдно за то, что я радовалась возможности видеть ее. Хотелось подойти, не то что поцеловать — хотя бы обнять, но и такой роскоши я теперь не могла себе позволить. Как будто одна неделя определила всю нашу дальнейшую судьбу — мы были друг другу словно чужими людьми. Но я видела ее тоскливый взгляд, как дрогнули ее ресницы, как она прикрыла веки ненадолго. Может быть, подумала я, она не держала на меня зла? — Сегодня утром у меня дома был Артем, — зачем-то поделилась она, когда между нами повисло молчание. Молчание — страшная вещь, особенно если оно некомфортно, давит, сжимает, уничтожает. Я поджала губы и как бы попыталась показать этим — можно было найти тему для разговора более подходящую. — Я представила его своим парнем перед мамой. — Вы встречаетесь? — спросила я будничным тоном — нет ничего необычного в том, что любимый человек через жалкую неделю после расставания начинает новые отношения, ведь так? — Нет! — воскликнула Броня, активно замотав головой и замахав руками. — Точнее, я не знаю. Ну я понимаю, что мы с ним не вместе, а он… Он, наверное, влюблен в меня. Я плохой человек, да? — Ну вообще, это не самая красивая ситуация. — Я честно призналась, но сконфузилась, испугавшись, что она сейчас разозлится и напьется от отчаяния. — Если он всё не так понял, то объясни ему. — Да он всё понял так, как я преподнесла… — Броня прикусила нижнюю губу, посмотрела на меня сверху вниз, но такой неловкой, такой потерянной она казалась, что не могла не вызывать жалость, которую мы обе так неистово ненавидели. — Я вообще-то маму разозлить хотела. — Получилось? — Кто знает. — Она пожала худыми плечами, вернее, те неловко дернулись в неопределенном действии. — Я просто дура нереальная. — Ты садись, — предложила я, кивнув на соседний стул. Броня как-то подозрительно его осмотрела, а затем и вовсе отодвинула так, чтобы мы сидели на внушительном друг от друга расстоянии. — Как дела твои? Она усмехнулась, отвела взгляд в сторону, пальцами принялась перебирать бумажную белую скатерть, укрывавшую стол. И вновь я ощутила острую потребность прикоснуться к ней, дотронуться до мягких, хаотично уложенных на плечах волос, до мягкой щеки и немного выпиравшей скулы. Я представила, каким странным это могло бы показаться Брониславе, особенно теперь, когда я сама ее отвергла, когда наши отношения так непонятно натянулись проволокой, что она буквально не желала сидеть рядом. — Так странно, — сказала она и замолчала ненадолго, облизнула губы, провела ладонью по макушке, пальцами расчесала челку. Я смотрела на нее не отрываясь, не отвлекаясь ни на что другое, одна она существовала в это мгновение. — Я пришла вот, а что дальше планировала делать — не знаю. Такая смелая была, когда неслась к остановке, а тут вдруг страшно и сердце болит немного. — Что чувствуешь? — спросила я осторожно, едва разомкнув пересохшие от волнения губы. — Когда сердце болит? — нарочно усмехнулась она, хотя никакого веселья от ее слов я не испытала. — Когда думаешь о том, что происходит уже несколько месяцев, — я откинулась на спинку стула, как бы демонстрируя свою способность говорить удивительно ровно (раньше такого не наблюдалось), без заиканий, ужимок, отведенных в сторону взглядов. — Когда думаешь о разбитом сердце этого Артема. Когда пытаешься принять себя. Когда го… — Прекращай, — она беззлобно покачала головой, в глазах ее блеснуло что-то решительное, какой-то твердый огонек — так мне показалось, почудилось в темноте, нарушаемой вспышками новогодних гирлянд, развешанных в гостиной. — Мы встретились впервые за неделю и ты сразу заваливаешь меня едкостью. Ты свыклась с нашим разрывом? — Я не говорила о разрыве, — я вцепилась в это последнее слово и выплюнула его ядовито, с ненавистью, потому что разрыв — это окончательно. А сама пыталась сообразить, что же такого я говорила в тот злосчастный день, наполненный импульсивными поступками, словами и мыслями. — Пауза — вот наш вариант. — Я сомневаюсь, что через полгода мы сможем просто вернуться к тому, что было. Мы уже сейчас на ножах. — Может, это даже к лучшему, — проговорила я и возненавидела себя за эти слова — они звучали по-детски обиженно, как если бы нам обеим было пять лет, и мы никак не могли поделить игрушки. — Всё равно это ни к чему бы не привело. — Ну да… — Броня отвела взгляд. Со стороны гостиной резво замигали разноцветные огоньки — в этом свете я разглядела что-то блестящее на лице Брониславы, но не смогла точно определить, что это было. Она замолчала, поджав губы. — И все-таки, — я примирительно начала разговор, когда он уже, казалось бы, начинал безнадежно затухать. — А что ты чувствуешь рядом с этим парнем? — Господи, это какой-то идиотизм, — она прикрыла пальцами нервную улыбку. — Я не понимаю тебя, Варь. Это всё, что тебя волнует? Хорошо, давай мы тогда обсудим тебя. Твою новую школу, например. Уже нашла себе кого-нибудь? Парня там, девушку? А почему же нет? Ну что ты качаешь головой и смотришь на меня своим этим затравленным взглядом? Дура я по-твоему, да? Ну конечно — дура. Не хочешь говорить, да? Думаешь, я успокоюсь. Ты вот зачем сюда пришла? — Тебя искала, — вдруг, не удержавшись, выпалила я. Мне стало больно от вида мокрых глаз Брони, хоть она и держалась до последнего, хоть голос ее и не дрожал от захлестнувших эмоций. — Я тебя искала. — С чего вдруг? — ее издевательский тон мне совсем не понравился, как и нахмурившиеся брови, раздувшиеся ноздри, вена, набухшая на лбу. — С чего ты взяла, что я тут появлюсь? Зачем мне приходить туда, где тебя точно не будет? — Но ты пришла. — Потому что случайно узнала, что ты приперлась. Я даже не знала об этом сборище дегенератов, потому что занята была мыслями о тебе. — А я спрашивала Свету о тебе… — И че нового она тебе сказала? — Бронислава показательно развернулась, принялась осматривать потемневшую гостиную и взглядом выискивала Свету Котову. — Я смотрю, вы прям подружились. — Сказала, что ты всех посылаешь. — Факт. — И что ты обо мне не говорила. — Тоже факт, — хмыкнула Броня, обратившись своим цепким взглядом к моему лицу. — Да и с кем говорить? С этими курицами что ли? Сплетницы они, да и только. — Света изменилась… — Да нихрена, — эмоционально запротестовала девушка, снова нахмурившись. — Не меняются такие. У тебя сладкая вата вместо мозгов, ты знаешь? — Я стараюсь мыслить позитивно… И я совсем не заметила, как слова мои из твердых, решительных стали шаткими, сказанными больше в оправдание, чтобы поумерить пыл Брониславы. Такой разгоряченной она была в эти мгновения, что находиться рядом с ней было чуть ли не физически тяжело. — У тебя слишком много веры в этот мир, — сказала она и вдруг успокоилась, утихла, пламя, окружавшее ее, растворялось, она снова становилась собой — умной и умевшей держать себя в руках. Ее слова прозвучали так, словно ставили точку в нашем пустяковом конфликте. — Так что в школе интересного? — Ничего. Только то, что меня там совсем не замечают и мне это очень нравится. — Это хорошо, — закивала Броня. — Я рада, что к тебе не цепляются. Иначе мне снова пришлось бы выручать тебя. — Девушка в беде? — заулыбалась я и Броня ответила на мой вопрос такой же лучезарной, благодарной (этого я не поняла) улыбкой. — Скорее, девушка в себе. Или девушка в обществе. — Первый вариант точно про меня, — так приятно было видеть ее, а еще приятнее — слушать этот ласковый голос, которым она только со мной общалась. А может не только — просто мне нравилось думать в таком ключе. — Расскажи что-нибудь. — На днях, — начала Бронислава, немного подумав, — мама заметила, что я в упадке. Говорит мне: «У тебя всё хорошо, чего тебе нервничать, о чем думать? Крыша над головой, еда в холодильнике». Ее слова меня так задели, честное слово, я может на нервах была, но захотелось разругаться. Я вот о чем подумала — какая же эта фраза хреновая! Ну прям максимально. Ведь человек не может радоваться только из-за того, что у него дом есть, да? Мы же не зря разумные существа, нам стремиться куда-то надо, развиваться, узнавать новое, блин. А тут тебе говорят — радуйся еде и воде. Ну это что-то на животном уровне, типа необходимости, а мне мало этого, хочу путешествовать, например, себя искать. Я раньше даже не думала, какая жизнь бессмысленная, если ничем не заниматься. Сейчас много думаю и понимаю, что я бы просто подохла от скуки без приюта этого дебильного, без Ирины Борисовны. Ну скучно это — бесцельно жить. Еда — это хорошо, но надо большее. Она глянула на меня, взбудораженная своими словами, из-под полуопущенных ресниц, в ожидании какой-то реакции. Растерянная, я смогла лишь коротко ей улыбнуться. Не столь важным мне казалось, что именно она говорила — куда важнее, что она вообще была здесь, живая, красивая, как и всегда, но немного отдаленная от меня, опасливая, словно разучившаяся со мной общаться. — Хорошие слова говоришь, — беспомощно нашлась с ответом я. Наверное, она говорила что-то очень дельное, потому что глаза ее горели невероятным огнем и восторгом. — Я так скучала по нашим разговорам, — она подалась вперед, почти легла на кухонный стол, чтобы максимально разрушить пространство между нами и сжать его до пределов одной маленькой кухоньки, единственной во всем мире. В этот вечер были только мы. — Я скучала по твоему взгляду. — Какому? — я улыбнулась кокетливо, трогательно опустила взгляд вниз, на руки Брониславы, которые, может быть, ненамеренно, но тянулись ко мне. — Горящему. — На выдохе произнесла она и от этого слово получилось особенно чувственным. — У меня-то? — я засмеялась, удивленная ее словами. — Это ты вся пылаешь. — Реально? — Броня вспыхнула, подобралась, приложила ладонь к щекам, как бы проверяя подлинность моих слов. — Да я леденющая! — Да ну, неправда! — возразила я, потянувшись к ней рукой и совсем позабыв обо всех наших конфликтах. — Ну на, потрогай! — Броня нарочно подставила щеку под мою руку и даже зажмурилась, а когда моя теплая рука коснулась ее прохладной щеки, ее ресницы задрожали. — Правда холодная… — захрипела я, вдруг сконфузившись от всей этой ситуации. Мы сидели всё еще далеко друг от друга, чтобы полноценно насладиться невинными, скрытными прикосновениями, но даже эти робкие касания, которые не подразумевали под собой ничего плохого, казались верхом счастья. Я смотрела в ее темные карие глаза и думала о том, что мне вообще-то никогда не нравился этот цвет, слишком он скучный, но у Брониславы всё гармонично: и худоба ее неестественная, и рост высокий, и длинные волосы, тоже такого же противного цвета. А она смотрела в мои глаза немного затуманенным взором и, казалось, думала о чем-то своем, далеком, но таком приближенном к нам обеим. И вдруг — как самая настоящая подлость — мне захотелось расплакаться. Всю неделю я только и думала о ней, о Броне, а теперь так холодно с ней обходилась, но ведь она не была виновата в том, что я сдалась под напором родителей. Это невозможно было объяснить и все-таки я, до сих пор не отнимая руки от щеки Брониславы, попыталась: — Ты понимаешь, я бы никогда не сказала тебе того, что сказала тогда. — Тогда почему сказала? — ласково спросила Броня, когда я неловко замолчала, испугавшись чего-то. — В тот день, когда твоя мама… — я посмотрела на Броню с настороженностью, а она кивнула — поняла. — В общем, мои родители закатили скандал, но удивительно — почти не били. Ну так, мама стукнула тапком. Бронислава сморщилась. — В общем, — продолжила я, — они так по-доброму ко мне отнеслись тогда, я подумала… Она понимающе кивнула: — Ты подумала, что теперь так всегда будет? — Да… — Варь, ты не думай, что я пытаюсь настроить тебя как-то против родителей или что-то типа того… — Я не думаю. — Просто мне кажется, что они, ну… манипулировали тобой? Ну просто странно это… семнадцать лет они тебя с говном мешали, а тут вдруг стали хорошими родителями? Я отвернулась, одернула руку. Снова это противное, жалкое желание заплакать заскреблось под самыми ребрами. Я знала, точно знала, что сейчас, в эту самую минуту Бронислава жалела меня, что взгляд у нее был такой сочувствующий, как всегда. И мне не хотелось, чтобы она думала, будто я слабачка, неспособная совладать с собой, своими мыслями и яркими эмоциями. — Я всё это понимаю, — сказала я, попытавшись сделать свой голос уверенным, но он предательски дрогнул, надломился. — Каждому ребенку хочется, чтобы его любили, знаешь ли. А меня никогда не любили, а тут вдруг… мама обняла меня, начала ругать тебя, а меня защищала перед отцом… ну не может же быть так, чтобы родители прям ненавидели своего ребенка, да?.. Я посмотрела на Броню с надеждой и во взгляде ее, который, быть может, вообще ничего не значил, прочитала сожаление — она считала иначе. Она не верила, что родители любили меня своей нездоровой любовью. Но она, подумала я обозленно, она и не жила с нами никогда, только видела не самые приятные сцены, но ничегошеньки она не знала о нашей жизни, о моих родителях. — Варечка, — словно прочитав мои мысли, Броня протянула руки и осторожно, боясь спугнуть, обхватила мои пальцы своими, — я не сомневаюсь, что даже такие мерзкие твари могут проявлять любовь, но… — Да пофиг, — качнула головой я. — Их секундная любовь никогда не затмит собой насилие, которое они мне причиняют всю жизнь. Броня кивнула, хотя сомнение отразилось в ее выражении лица. Я тоже себе не верила. — Да правда, давай забьем на всех идиотов хотя бы сегодня, — предложила Раевская. Она потянулась к болтавшимся по полу наушникам, достала из кармана телефон и с легкой улыбкой стала что-то там искать. — Вот, возьми один наушник. Я послушно приняла его, воткнула в ухо, хотя терпеть не могла вкладыши, которые постоянно вываливались, и принялась ждать чего-то. Сперва была тишина, а затем заиграла музыка. Я сразу ее узнала — это была Земфира. У нее поразительные, до глубины души трогающие тексты. Я подумала, что было бы неплохо считать Земфиру «нашей» с Броней исполнительницей, но это совсем уж наглость. А Броня сидела напротив, прикрыв воспаленные от недосыпа красивые глаза, и покачивала неторопливо головой как бы в такт музыке. Я любовалась ею. Да. Я любила эту девушку. Эта мысль стрельнула внезапно, пока Земфира пела про «нелепую шапочку». Стрельнула — и пронзила насквозь своей очевидностью. Ведь сразу это было понятно, еще тогда, когда мы впервые поцеловались здесь же, в этой самой кухне. И топтались на месте, отталкивали друг друга, плакали, искали что-то или кого-то, ненавидели себя, окружающих людей, общество и мир, который нас отвергал. А достаточно было всего лишь признаться — хотя бы самим себе. — Вот эта строчка, — Броня открыла глаза, посмотрела на меня, улыбнулась мягко, нежно, одними уголками губ, — «Предлагаю не прятать и уж точно не прятаться» — мне кажется, это очень про нас. Хочу, чтобы было про нас. Я засмеялась своим нелепым, немного птичьим смехом, который, точно гарканье вороны, разносится эхом повсюду, куда может только дотянуться. — Ты чего? — Я вспомнила классный французский фильм, «Бум» называется, там был похожий момент. На дискотеке к девчонке подходит парень со спины, вокруг веселье и громкая музыка, а он берет и надевает на нее наушники, как бы ограждает от всего мира и погружает в свой, понимаешь? Мне кажется, что это безумно романтично. — А у нас — романтично? — Ну, — я улыбнулась, одним ухом слушая Земфиру, а другим — Брониславу, — наверное, не так, как в фильме, но тоже неплохо. — Неплохо! — воскликнула Броня нарочито громко и недовольно. — Да у нас круче в тыщу раз! А знаешь почему? — Почему? — Потому что у русских своя романтика. — Пиво пить в подъезде? — рассмеялась я. Броня только улыбнулась, задумчиво отвернувшись. — А вот давай на выходных посмотрим этот твой «Бум»? — глаза ее снова загорелись детским восторгом. Да. Такой восторг бывает только у детей, увлеченных чем-то. Я сперва разулыбалась, представляя, как мы будем в обнимку сидеть на кровати и смотреть фильм при вечерних сумерках, когда снег хлопьями кружится за окном, дети носятся и играют в снежки, их родители попивают пиво на холодной лавочке и причитают из-за поднимающихся цен. А потом — вспомнила, что некуда ведь нам теперь податься вместе. Нам, наверное, даже рядом стоять запрещено, иначе — быть беде со стороны чьих-то родителей. И Бронислава, похоже, тоже почувствовала мою тревогу, переняла ее на себя, вся сжалась, подавленная нахлынувшим сожалением, плечи обессилено опустила, взгляд. — Послушай, — сказала я, неизвестно откуда набравшись уверенности, — да что мы, отчитываться за каждый шаг теперь будем? Да кто вообще за нами следит? Можем пойти хоть в ТЦ и там засесть. — А дома было бы лучше… — вздохнула она. — Ну, это конечно, — я принялась судорожно, будто бы помешанная, соображать о том, что же нам делать и как быть. — Но раз так получилось, что наши родители теперь ненавидят нас и друг друга, надо что-то сообразить. Что такое? Почему ты улыбаешься? — я нахмурилась, а Броня улыбнулась и коротко хихикнула. — Ты снова говоришь о нас обеих. Мне нравится, когда ты такая. — Какая? — Боевая, — она пожала плечами. — Потому что такую тебя я люблю. — Мне не показалось? Сердце пропустило удар, болезненный и приятный одновременно. — Нет. Я люблю тебя, Варя. Я потянулась к ней, чтобы шепнуть на ухо что-то такое же чувственное и искреннее, а затем поцеловать осторожно, буквально в уголок губ, только бы поцеловать, но нашу идиллию нарушила вошедшая растрепанная и немного опьяненная девушка — я ее не знала. Броня в ее сторону тоже глянула с легким недоумением, потому что та уверенно шла к нам. Девушка эта остановилась неподалеку, нахмурилась, увидев, как близко друг к другу мы сидели, но махнула на это рукой и спросила, обратившись подчеркнуто к Брониславе: — Ты Слава? — Броня кивнула, явно настороженная ожиданием. — Вы же мутите с Темой Дроздовым? — Почему спрашиваешь? — прищурившись, поинтересовалась Бронислава. — Да я так… — девушка замялась, начала переступать с ноги на ногу, почувствовала неловкость. — Не, ты не подумай, я просто спрашиваю. — Мы не вместе. — Отрезала Броня и одной этой фразой сделала что-то невероятное сразу с несколькими судьбами: подарила надежду этой обрадовавшейся девчонке, позволила мне выдохнуть и разбила сердце несчастного влюбленного. — Рил? — воскликнула девушка. Она старалась не подавать виду, но было очевидно — она радовалась словам Брониславы, пусть и отнеслась к ним с недоверием. — Да. Можешь подкатить к нему. Довольная полученным ответом, девушка бегло поблагодарила нас обеих (зачем меня — я так и не поняла) и убежала из кухни на поиски Артема Дроздова. — Ну вот и с Артемом разобрались, — выдохнула Броня, но мне показалось, что была тяжесть в ее голосе, как будто она вовсе не чувствовала спокойствие, отвязавшись от ненужного любовничка. — Думаешь, он просто забьет? — спросила я осторожно. Мысль о том, что какой-то парень был влюблен в Брониславу не давала покоя, однако сильнее тревожило то, что она охотно отвечала ему взаимностью до какого-то момента. — Нет. Но ему придется. Скажу, что потеряла интерес. — Жестокая. — А что делать? — пожала плечами она. — Не говорить ведь, что у меня есть девушка. Он очень негативно к такому относится. — Как и все, кто нас окружает, — фыркнула я нервно. — Не знаю, как жить в таком мире. — И что, предлагаешь двойное самоубийство совершить? — покачала головой Броня. — Нет, это не выход. Если их что-то не устраивает — пусть сами уходят. — Нам повезло, что мы не в мусульманской стране родились, там бы нас просто убили наверное. — Да тебя и здесь камнями закидают. Единственное, что меня расстраивает — мы вряд ли отметим новый год вместе. — Может, твоя мама смягчится? — Мама хрен знает, а вот бабушка уже нормально настроена. Она хорошая, правда. — Я знаю, — кивнула я. — Она мне нравится. Я вот даже не помню свою бабушку, она умерла, когда я маленькой была. А твоя меня приняла как родную, это очень ценно. — Она мне сегодня сказала, что примет меня любой и что мы не должны бояться. Жить надо короче. Броня встала. Я последовала ее примеру, не понимая, куда именно она собирается. Оглянувшись на заметно опустевшую гостиную (все, наверное, расползлись по кроватям, уставшие и пьяные), она сказала: — Пойдем отсюда, а. Мне здесь как-то тяжело прям. Походим хоть. — Только без пива, м? — Бронислава улыбнулась и кивнула. Она принялась собираться, натянула короткую куртку, капюшон, и мы обе вышли в коридор. — О, Раевская, хай пипл! Это была Света — она сидела на коленках у Влада, который, заметив нас, почему-то немного смутился. Света больше ничего не сказала, только вскинула вверх руку и бодро помахала нам, а мы, обескураженные ее поведением, не придумали ничего лучше, чем помахать в ответ. В коридоре всё было завалено куртками, а на полу невозможно было развернуться — всюду стояли сапоги, с которых стекал снег. На мгновение я представила, как утром Света и Влад будут приводить квартиру в божеский вид к приезду вечно странствующих родителей. Броня надевала короткие сапоги, опершись спиной о единственную свободную от вешалок стену, а я всё стояла в раздумьях, не понимая, что вообще между нами творится. Она подняла голову, посмотрела на меня с недоумением, мол, почему ты, Варя, до сих пор не начала собираться? Я покорно оделась, вскоре мы покинули квартиру, в которой музыка становилась всё тише и тише, а потом и вовсе спрятались в лифте. В полумраке лифта мы смотрели друг на друга с мимолетными, робкими улыбками, как будто боялись, что кто-то заметит наши горящие влюбленные глаза и всё-всё про нас поймет. Заляпанное зеркало показывало, как мы обе стыдливо залились румянцем. Бронислава достала из кармана телефон, убрала наушники в карман и, глянув на меня с надеждой, предложила: — Может, сделаем фотку? — Прям здесь что ли? — удивилась я, окинув скептическим взором стены лифта, исписанные, серые, некрасивые. Да и свет не располагал… — Ну, в зеркале. Броня навела камеру на зеркало, я посмотрела в экран ее старенького самсунга и засмеялась — мы были такими смешными, со своими этими удивленными взглядами, опасливыми, но такими довольными. Она сделала несколько снимков и показала мне. На них не было ничего толком видно из-за бледного освещения, но я почему-то ужасно обрадовалась при мысли, что это наше первое фото. Мы выбежали из подъезда, в порыве эмоций Бронислава схватила меня за руку, переплела наши пальцы и повела нас куда-то по двору, темному, скрытому от многочисленных оконных глаз. Мы остановились под аркой, соединявшей два пятиэтажных дома между собой. Остановились на расстоянии вытянутых рук. И вдруг, точно соскучившиеся, не видевшиеся несколько лет, мы синхронно потянулись друг к другу и — обнялись. И снова снег, мокрый, противный, который сейчас почему-то радовал, кружил вокруг нас, летел в лицо, остужал разгоряченное лицо. — Не могу без тебя. Никак не могу. — Шепотом произнесла Бронислава, положив подбородок на мою макушку. — И я… — вздохнула я. Не с сожалением, но с пониманием, в каком шатком положении мы находились. Нельзя было забываться, нельзя было полноценно наслаждаться обществом друг друга — в любой момент из-за угла могла вынырнуть компания местных гопников и наброситься на нас с кулаками. — Предлагаю этот Новый Год отметить под мостом, — засмеялась Броня. — Взять детское шампанское, купить бумажные стаканчики и балдеть. — Ага, — кивнула я, всё еще скованная объятиями, — это если не будет минус тридцать, как обычно. — Куда пойдем? Может, в кафе? — Девять уже, — покачала головой я. Взявшись за руки, мы брели по пустым улицам, как будто нарочно опустевшим, ради нас. — Закрыто всё уже. Надо еще в магазин зайти и домой бы пойти, от греха подальше. — Зайдем вместе. Куплю себе чипсы какие-нить, фильмец посмотрю ночью. В ближайшей «Пятерочке» было тихо и совсем уж мертвенно. Уставшая продавщица обслуживала редких покупателей и уже даже не тянула дежурную улыбку, просто неохотно вела диалог. Мы ходили между многочисленных стеллажей так, как будто собирались накупить кучу продуктов, но на самом деле — просто тянули время и грелись. Любовались сырами и колбасами так, словно в музей или картинную галерею зашли. Броня взяла большую пачку дешевых и не самых вкусных чипсов, я прихватила булку белого хлеба и мы направились к кассе. — Мне нравится, как здесь днем пахнет, — сказала Бронислава. — Выпечкой свежей, это круто. А под вечер всё разбирают и как-то неинтересно. — В «Ярче» вот кофе вкусно пахнет, — заметила я. — Он там еще и вкусный. Я один раз капучино брала. — Который за сорок рублей? Вот это я понимаю — адекватные цены. А то блин кофе за сто пятьдесят не все могут себе позволить. Утомленная долгой работой женщина смерила нас недовольным и даже осуждающим взглядом — отвлекаться от дремоты ради ста рублей выручки не казалось ей привлекательной идеей. Она привычно спросила нас о пакете, мы отказались его приобретать, и она еще больше приуныла. Наверное, продавцы считают жмотами тех, кто не покупает у них пакеты. И в этом, пожалуй, есть определенная логика. Мы покинули магазин повеселевшие — от тепла, от присутствия друг друга, от зимы, которая почему-то всегда, с самого своего начала и до конца, дарит новогоднее настроение. А до самих праздников оставалось еще три недели, но я уже чувствовала, что они обязаны изменить нашу жизнь, сделать ее лучше. Пешком, не торопясь (на часах было чуть больше десяти), мы добрались до моего дома, старого, полуживого, удивительно, что до сих пор не разрушенного временем, и остановились у подъезда, спрятавшись под железный козырек, скрывавший нас от любопытных неспящих глаз. — Не хочется мне отпускать тебя в этот ад, — призналась Броня, прикусив губу. Печаль читалась в ее темных глазах. — А мне не хочется туда идти, — вздохнула я. — Но что делать? Думаю, скоро мама забьет тревогу. — Мы сможем встретиться завтра? Я бы подошла к твоей школе. — Только в том случае, если родители будут пить или уйдут на работу. Тут такая фигня, понимаешь, мама настырно узнала мое расписание и время, во сколько я заканчиваю. Она не всегда за этим следит, но нужно быть осторожными. — Будем. Броня хотела уже уйти, глаза у нее блестели то ли от сентиментальных слез, то ли от холодного ветра со снегом. Я крепко стискивала ее руку, боясь отпустить, боясь, что если она сейчас уйдет, то это навсегда, то этот момент растворится, окажется сном и всё вернется в привычную рутину. Я подошла к ней и быстро, испуганно поцеловала ее в уголок губ. Она вздрогнула от неожиданности, но вдруг улыбнулась и глаза ее заискрились. Наверное, нам обеим показалось, что теперь-то всё будет как надо, без страхов, пряток. — Полгода, — сказала я, отстранившись, схватившись за открытую дверь подъезда. — Через полгода мы съедемся. И улыбка Брониславы стала еще шире — эти слова ее явно обрадовали. — Спокойной ночи, Варь. — Она махнула покрасневшей рукой на прощание, а я безмолвно кивнула, протянув руку так, будто бы хотела тронуть Броню. Она, не давая себе времени на тоску и прочее, развернулась и пошла по протоптанной снежной тропинке, к остановке, где вряд ли уже, в такое-то время, ездили автобусы и маршрутки. А я, недолго поглядев вслед ее удалявшейся фигуры, вскоре зашла в подъезд. Окрыленная новыми, вспыхнувшими, словно впервые, чувствами, я бежала по лестнице в полутьме, нарушаемой редкими лампочками на некоторых этажах. И даже мысль о том, что сейчас я встречусь со своими мучителями, увижу их пьяных собутыльников, не расстраивала, ведь я знала — совсем скоро мы с Броней уедем отсюда, от них от всех, и мы будем счастливы так, как бывают счастливы только искренне любящие друг друга люди, свободные от злости и предрассудков. Я была очень-очень счастлива.