О милосердии (к бездомным ситхам)

Yeah, you don't know my mind You don't know my kind Dark necessities are part of my design Tell the world that I'm falling from the sky Dark necessities are part of my design Do you want this love of mine? The darkness helps all to shine Do you want it, do you want it now? Do you want it all the time? The darkness helps us all to shine Do you want it, do you want it now? Red Hot Chili Peppers — «Dark Necessities»

Путешествовать с непутёвой немезидой было сносно. Она не досаждала своим присутствием, когда Молу не хотелось разговаривать, регулярно заваривала чай на двоих, молча оставляла ему кружку, а потом уходила обратно медитировать. Когда Мол потребовал датапад, чтобы посмотреть что-нибудь, ему покорно отдали. Выяснилось, что Кеноби владела аккаунтом в сервисе, предоставляющем доступ к солидному количеству сериалов и фильмов, так что даже не пришлось прибегнуть к нарушению законов Республики для разнообразия досуга. Тем не менее, когда по корускантскому времени перевалило за семь вечера, Кеноби выползла социализироваться за ужином, состоящим из того самого супа, от описания которого Молу стало плохо на Малом Лото. Впрочем, есть было можно. Кеноби запила эту гадость несколькими стопками кореллианского виски, а Молу заварили чашку чая побольше и покрепче. После трапезы, проведённой, в основном, в молчании, датапад отобрали для каких-то дел. И Кеноби, фальшиво напевая какую-то ерунду, что-то искала на нём и периодически печатала. Мол терпел ровно четверть часа, а потом не выдержал, едко прокомментировав: — Кеноби. Я, конечно, не музыкальный критик, но и ты не оперная дива. Перестань позориться. — Мол, — её лицо выразило лёгкую укоризну, хотя взгляд светлых глаз от датапада не оторвался, — когда я выпиваю, мне хорошо. Когда мне хорошо, я пою. — Но ты поёшь плохо! — Ну и что? — она отложила девайс в сторону и наконец-то удостоила Мола своим полным вниманием. — Необязательно же заниматься только тем, в чём ты хорош. Можно делать что угодно. Да, я никогда не занималась пением: времени не было, сам понимаешь. Но мне нравится петь. И что, раз мне голос никто не ставил, молчать теперь всю жизнь? Она неожиданно рассмеялась собственному вопросу, запрокинув голову. Выскользнувшие из её высокой причёски пряди скользнули по тонкой белой шее. Удивительно хрупкой с виду. Мол и хотел, и боялся когда-нибудь осторожно сомкнуть на ней ладонь. Боялся, потому что одно неосторожное движение — и Кеноби больше нет. Галактику без этой джедайской женщины представлять не хотелось, потому что тогда в пресловутой галактике ему ничего не оставалось, кроме отчаяния и одиночества. Но и коснуться хотелось. Почему-то. Хотя бы пальцем. Посмотреть, каков контраст его кожи, его сути, с её кожей, её сутью. Осознать, такая же она мягкая на ощупь, как её милосердие, или есть там что-то угловатое и острое, хищное. — А ты умеешь петь? — вдруг спросила она. — Или танцевать? Мол вынырнул обратно из своих мыслей. Медленно моргнул на искреннее любопытство Кеноби. — Ну, вальс, например. Или танго. Вечную классику, в общем. — Да за кого ты меня принимаешь? — не без злости прищурился Мол, чувствуя, как в нём вскипает кровь. — Прости-прости, — неловкие взмахи руками, чтобы успокоить, — мне следовало ожидать, что ты умеешь- — Не умею, — почти прорычал, до боли сжав кулаки, зажмурившись. — Откуда мне, недостойной падали, знать, что такое этот ваш треклятый вальс. А у самого цветной голофильм перед глазами, как Мастер до и после бала захаживал к нему в покои и всегда был жесток, ох как жесток, чтобы Мол ни мальчиком, ни отроком, ни юношей не имел возможности даже на маскараде тихонько постоять в углу, спрятавшись в толстых портьерах, просто посмотреть, потому что не его это дело, не его это мир — инструмент имеет право только служить, не думая, не чувствуя, не давая осечки, не владея ничем, особенно самим собой. И Мол вдруг замер, чувствуя, как старая обида, которой вообще не должно было быть, горькая обида, яростная, как резко появилась внутри него, так и исчезла, спустившись воронкой где-то внизу живота прямиком в Силу — и на её смену пришёл ужас, знакомый только по отголоскам чувств многочисленных жертв Мастера, которых Молу приказывали казнить. Тот ужас, когда страшное осознание распахивало глаза, и внутри что-то тяжело падало вниз, как лезвие на шею смертника, как пылающая падающая башня — ужас, после которого нельзя вернуться назад, нельзя стать прежним, нельзя забыть мысль, оказавшуюся простой истиной. И на смену ужасу пришёл страх, такой же привычный и знакомый, как побои, и пытки, и голод, и скуление над собственными необработанными ранами — то чувство, которое всегда сопровождало Мастера, потому что Мастер обожал его внушать. Вот только Мастера больше не было. Нет, он был, на Корусканте. Но нерушимая мыслительная связь с ним через Силу отсутствовала. Ни одной ниточки не осталось, чтобы за неё ухватиться. Мол это знал. Боль от её расторжения добавила ему агонии на Малом Лото. Он ещё не был знаком с этим страхом, перед которыми бледнели все прочие. Он не испытал его ни на Мустафаре, ни на Орсисе, ни в системе Джентарес, ни на Набу. И на Малом Лото его не ощутил, потому что Малый Лото — это и помойка, и кладбище. Мастер отправил туда разрубленного Мола умирать в агонии, и Мол послушно умирал в страшных муках, как ему самому казалось. Вот только он ослушался и решил жить. Вот только прилетела Кеноби со своим дурацким джедайским состраданием, (которое обязательно погубит весь их Орден), посочувствовала ему, ситху, а это ведь не первый раз, когда джедаи с ним так себя ведут, и ноги ему нашла, и вообще много всего глупого сделала — и Мол не хотел и не собирался её убивать. Но и как жить дальше он тоже не знал. Можно было бы стать могущественным. Объединить под собой неразложившиеся остатки инфраструктуры «Чёрного Солнца», сесть на криминальный трон, обзавестись связями, сделать деньги, призвать успехом внимание Мастера. Тем не менее, одна только мысль, что Кеноби его покинет, потому что не только один Мол свободен, но и она тоже, (зачем ей бездомный ситх), сжималась на шее невидимой хваткой. А когда услужливое воображение нарисовало во всех красках его Мастера, елейно-злорадного, вкрадчивого, обманчиво кроткого, с молниями на маленьких аристократических ладонях, над Кеноби, женщиной, на которую Мастер не имел никакого права, Мол даже забыл как дышать от непонятного ему, леденящему душу, чувства. Так он, незаметно для себя, от страха перешёл к отчаянию, которое не успел познать на Малом Лото. И почти сразу — к слепой панике, сковавшей его ступором. Лёгкое прикосновение к плечу. Мягкое тепло пробежало по коже приятными мурашками — и он вздрогнул скорее не от неожиданности, а от внезапного возвращения в реальность. Моргнул, почувствовав своё бешено колотящееся сердце, сжатые кулаки и стиснутые зубы. Выдохнул. Вдохнул. Реальность пахла чаем, виски и её духами. — Эй, — с мягкой улыбкой сказала Кеноби, заглядывая своим светлым взором в его глаза. — Ты здесь? Ты со мной? О, Великая Сила, как она на него смотрела. На него никто никогда так не смотрел. Всё возразило в нём, когда она отняла свою маленькую тёплую руку от его плеча, но Мол постарался ничем себя не выдать. — Да, — прохрипел и прочистил горло. Хоть в глазах не слезилось — спасибо детству на Мустафаре. — Если захочешь, — после долгой паузы продолжила Кеноби, — я могу научить тебя базовым движениями вальса. Боюсь, что у меня слишком мало практики для чего-то изысканного, но… моё дело предложить. Можем включить музыку на датападе. Инстинктивное «не надо» застряло в горле. Инструменту не нужно уметь танцевать. Задача оружия — служить без осечки. Но Мол уже потерял право считать себя ловким мечом в руках своего Мастера. Иначе его бы не выкинули. Резкое осознание свободы, полной свободы, которой он никогда себе не желал, снова обожгло его душу. Мол привык повиноваться. Привык не выбирать. Вопрос Кеноби («если хочешь») застал его врасплох. Хотел ли он научиться танцевать? Да. Когда-то давно, когда всё ещё на что-то надеялся, а потом звук карающей плазмы заменил ему музыку. Инстинктивно Мол хотел согласиться, чтобы Кеноби была им довольна, как был бы доволен Мастер, но она спросила «если хочешь». Сентиментальным джедаям важна свобода выбора. Им не свойственно приказывать, и ждать идеальных результатов, и вызывать жгучий стыд и позор от неудавшейся попытки. Мол всегда считал это их слабостью, потому что Мастер так говорил. Но сейчас, стараясь не дрожать от воспитанного в нём страха, он думал, что недооценил джедаев. Что за их пресловутой слабостью скрывается неведомая ему сила. И Сила тоже. И если Мол мог хоть в чём-то себя по-настоящему похвалить после позора на Набу и Малом Лото, так это в упрямстве. — Я согласен, — собственный голос всё ещё звучал хрипло. Кеноби поставила музыку; и хотя мелодия была ему отдалённо знакома, всё внутри Мола нервно сжалось. Он почувствовал себя странно, неловко и приятно одновременно — почувствовал себя хищным птенцом, собравшимся в первый полёт. На него накинули робу. — Чтобы лучше кружилось, — так объяснила Кеноби с крохотной понимающей улыбкой, в которой не было ни капли снисходительности. Она подала ему руку. Поднимаясь с места, Мол коснулся губами тыльной стороны её ладони, как видел в фильмах, которые смотрел тайком от своего Мастера между заданиями. — Пока что вести буду я, хорошо? Сейчас аккуратно кладу руку на твою талию — ага. А ты, вот так, да, держи меня за плечо. Мы будем как зеркало, отражать действия друг друга. Само движение — квадрат, в котором пара кружится. Не думай ни о чём, кроме танца, и всё получится. Давай, вот так, да, сначала медленно, и-и-и раз… два… три. Раз… два… три. У тебя хорошо получается! Раз… два… три. Молодец! Раз… два… три… Можем чуть побыстрее. Раз-два-три. Раз-два-три. Она вскоре замолчала, потому что оркестр сам задавал ритм, и ему можно было легко следовать, те же ката для тренировки, но Мол ещё какое-то время мысленно продолжал: раз-два-три, раз-два-три. Кеноби помещалась в его руках идеально. И отражать телеграфируемые ей действия было легко, очень легко. Рука на его талии лежала нежно. Мол чувствовал, как сильно потели его ладони на Кеноби, но её это будто вовсе не беспокоило. Впрочем, пожалуй, чего ей беспокоиться, раз она сама вызвалась научить ситха азам вальса. Загадочные джедаи с их непостижимыми принципами. Раз-два-три, раз-два-три. Два вальса спустя Мол переложил руку с её плеча на талию — правильнее было бы, чтобы он вёл, чтобы он её кружил, и Кеноби согласилась. Мол телеграфировал, и его движения тоже безукоризненно отражались. Ощущение её физической близости, полуобъятий танца, сладостно будоражили кровь. Мол касался этой нежной, но сильной руки, кружа их обоих по пресловутому квадрату, чувствовал тонкий стан под своей ладонью, ощущал чужое дыхание и тепло. И почти ни о чём не думал. Только одна мысль билась вместе с его сердцами — что он был прав. Если Кеноби погибнет первой, не будет ему жизни без неё, только тоска. Тоска по антиподу, тоска по отражению, тоска по женщине и, возможно, тоска по единственному существу, которое может понять его и не осудит его слабости. Значит, Мол не был абсолютно свободен и, соответственно, страшно одинок. Кеноби имела над ним власть. Не такую, как Мастер, другую, для описания которой Мол не мог подобрать слов. Сладостную, лёгкую, терпкую, как тот же чай. Вкусишь один раз — и не пожелаешь забыть. Пронесёшь сквозь годы. Будешь возвращаться к ней раз за разом, с предвкушением, по собственной воле. Сила цвела вокруг них. Оби-Ван, захмелевшая от виски, не обратила на это внимания, будучи сосредоточенной на танце и состоянии своего партнёра. Мол не заметил, целиком поглощённый действом и своими мыслями. В любом случае, они бы оба ничего поняли, потому что как джедаи Руусанской реформации, так и ситхи-бейниты, давно позабыли то волшебное ощущение, когда в Силе всходят первые ростки любви.