Oh dear bewailer, weary soul
To move on you must drive out
All your ghosts
Now the bravest thing to do
To start anew and leave old hopes behind
All the pain and sorrow
That are haunting your dreams
Are the vast unknown that can set you free
Down the road devils weep
Deep down the bottom of the well
There's solid ground your feet must find
To stand
So delve into the darkness that's your own
It won't possess you anymore
If you're one
All the pain and sorrow
That are haunting your dreams
Are the vast unknown that can set you free
Specters of sorrow
That are haunting your dreams
Are the vast unknown that will set you free
Down the road devils weep
Let it go
Jonathan Hultén — «Where Devils Weep»
По прибытии на Татуин было решено оставить Мола следить за кораблём. Во-первых: потому что у него не было нормальных
штанов, а чёрная туника уже успела превратиться в лохмотья. Во-вторых: потому что парковка вдали от города означала неизбежное появление джав, парковаться же в городе отказались ради базовых мер безопасности. В-третьих: потому что так заявил сам Мол. Он отказывался выходить без подходящего камуфляжа, желательно роб с большим капюшоном и маски на всё лицо, поскольку прекрасно помнил, насколько вездесущ его дражайший учитель.
Кеноби клятвенно заверила, что первым делом найдёт ему необходимые вещи и только потом займётся своим делом. Что снова удивило Мола, её слова, не прикрытые ментальными щитами, зиждились не на чувстве опасения или страха, что он может угнать корабль, а на искреннем желании вывести его проветриться и погулять, сводить в бар.
Мол технически был на Татуине, но не был в Мос-Эйсли, поэтому ничего против светского раута не имел. Кроме здоровой паранойи. Помимо прочего, Кеноби так ему расхвалила «Сок джавы» и коктейль «Синий гном», что ему было… любопытно. И потом, раз джедайская женщина хотела отпраздновать окончание курса антибиотиков, можно было пойти у неё на поводу. Мол никогда ничего не праздновал. Кто знает, может Кеноби собиралась сказать тост, как в голофильмах. Тогда и он мог бы сказать тост. Что-то о «прекрасных дамах», их контроверсии и общей невозможности познания женской сущности, в лучших кинематографических традициях.
А потом они могли бы снова потанцевать.
Когда Кеноби ушла, Мол впервые за несколько дней остался наедине с самим собой. Его уже давно не пугало физическое одиночество, Мастер давно его искоренил, но накрывшее корабль уединение почему-то смутило.
Мол заварил себе чай, не передержав на этот раз. Степенно выпил. Заварил ещё раз и ещё, но легче не стало. Тогда, смирившись, но не желая немедленно прибегнуть к эскапизму через просмотр голофильмов, он сел в позу для медитации, закрыл глаза, и…
И ничего.
Не получилось.
Он попробовал ещё раз. И ещё раз. Но Сила кружила вокруг него и не вовлекала в свои объятия, будто не хотела, чтобы он погружался в тёмную медитацию. Мол попытался заставить её. Попытался разозлиться, прийти в ярость, испытать жгучую горечь; он подумал о жестокости Мастера и вспомнил своё отчаяние на Орсисе, когда по приказу вырезал тех, кого мог бы тогда назвать друзьями, задержался на воспоминаниях о Малом Лото, но вся его злость опустилась в невидимую воронку, вылилась в Силу и растаяла, как первый снег на Корусканте, не долетая до нижних уровней города-планеты, не касаясь земли. Очень скоро, слишком скоро, ему стало нечем себя подначивать, и Мол снова обнаружил себя в чувстве уединения и спокойствия. Абсолютно растерянным. Без негативных чувств, без боли, жгучей обиды, ярости, ненависти, тёмная медитация была невозможна. Он попытался погрузиться в неё через раздражение — подумал о своей непринадлежности и опроверг самого себя, потому что уже выбрал в какой-то мере принадлежать Кеноби; подумал об отсутствии какого бы то ни было дома, и в мыслях опять возник непрошенный образ джедайской женщины; отчаявшись, вспомнил про нехватку нормальной одежды и верного меча, похороненного на Малом Лото, но одежду обещала принести Кеноби, а меч…
Пока был ему не нужен.
Злой на самого себя Мол принял душ и «перезарядил бластер» от нечего делать. В процессе попытался прийти в ярость от того факта, что до сих пор не совратил Кеноби; заодно понял, что нарочно соблазнять никого не хотел, а, скорее, мечтал, чтобы как в пресловутых фильмах, между ними случилась та самая необъяснимая гравитация то ли в ритме вальса, то ли в ритме танго, которого он ещё не знал. Быстро вспомнил, сколько времени на это уходит в сериалах, чтобы герои остались вместе навсегда и наверняка, несмотря ни на что, раздосадовался и заварил себе ещё чаю. И бессовестно плеснул туда стопку кореллианского виски.
Он не знал, что с собой делать, и его это раздражало, но не настолько сильно, чтобы тёмная медитация удалась.
Мол опустил рампу и вышел постоять на неё, полуголый и с кружкой
алкогольного «волшебного» чая. Залитая светилами-близнецами пустыня смотрела на него равнодушно.
Быть бы как она, подумал Мол, вечным, непокорённым, непокорным, загадочным, прекрасным в своей аскетичности, строгим в своём правосудии. Скривился от мысли, что в таком случае пришлось бы терпеть падальщиков-джав и фанатиков-тускен. И какого-нибудь хатта с его богатой хаттской мамашей и прихвостнями.
Мысли о захвате галактике и собственном величии сразу же сошли на нет.
Тогда он попытался подумать о пустоши Датомира, которой совсем не помнил, которую знал только по фотографиям из голонета. Представил, как освободит рабов-забраков из-под жестокой матриархальной власти Ведьм, как останется в памяти своего народа великим и великодушным властелином, как проведёт Кеноби по родной планете, словно королеву, как им будут благоговейно кланяться…
Пустыня даже не вздохнула от его амбиций, а Сила как кружилась вокруг, так и продолжила, не давая ему возможность прибегнуть к единственной знакомой ему медитации. Равнодушие физической вечности и метафизической прибавило в нём раздражения, и Мол, раздосадованный, плеснул чаем на песок и удалился готовить на двоих еду с надеждой, что
хоть так он продуктивно займёт своё время.
К возвращению Кеноби Мол успел съесть обе порции, отдраить ванную, попрактиковать движения вальса, начать разучивать танго, снова приготовить еду (на этот раз
точно на двоих), посмотреть документальный голофильм о планетах-пустынях Внешнего Кольца и немного подумать о жизни.
Обновки ему хорошо подошли. Они, правда, были тёмно-серыми, а не чёрными, но Мол и сам знал, что в чёрном по пустыне никто не ходит. Маска же представляла собой нейтральное человеческое лицо металлического цвета с линзами в прорезях глаз — именно из-за этого элемента камуфляжа Кеноби так надолго и задержалась в городе.
Мол старался не чувствовать никакой благодарности
за подарки за должное, но и это у него не получилось. Хорошо, что джедайской женщине не нужно было ничего проговаривать вслух, она и так неплохо понимала.
Ужинать залезли с мисками, кружками и ложками на крышу корабля, чтобы посмотреть на закат, и потому что так захотела Кеноби.
Пустыня дышала тихо и ровно. Не было той мертвенности, когда Мол выходил на рампу. И он не без усмешки подумал, что раз один стакан алкогольного чая так помог пескам, что будет, если он выльет кастрюлю воды.
Резкий порыв ветра опрокинул его капюшон, будто лёгкая невидимая рука, пожурив, отвесила ему мягкий подзатыльник — и Сила всколыхнулась, почти его коснулась.
Мол замер, с ложкой на полпути ко рту.
— Красиво тут, — вдруг сказала Кеноби, вперив свой взгляд в бесконечный горизонт, — и очень много добрых людей живёт. Не будь здесь юрисдикции хаттов, я бы, может, пожила пару лет недалеко от порта.
— Зачем?!
— Для метафизического опыта. Очень здесь необычная Сила. Как будто на вечность смотришь без очков и линз.
— Не говори глупостей, — отрезал Мол. — Климат отвратителен. Ты здесь скукожишься и почернеешь от солнца. Более того, вечность искать не нужно. Найди кого-то, кто на пути к вечной славе, —
хотя зачем ей искать, уже есть я, — и успокойся.
— Пф-ф. Это же совсем не то. И зачем мне эти суетливые индивидуумы… Я знакома с парочкой. Чем они могут состязаться с пустыней?
— Жить вечно — благородная амбиция, — нахмурился Мол. — Разве джедаи не хотят этого? — и добавил, — это не религиозный вопрос, не нужно мне читать нотаций о Силе.
— Я и не собиралась, — пожала плечами Кеноби. — Ты и сам знаешь, в чём расходятся наши философии. Если тебе интересно лично моё мнение, то скажу так: вечная жизнь для меня это что-то, что находится вне моего контроля. Будет — ладно. Не будет — ну и пускай.
— Как бессмертие может находиться вне контроля? Если приложить усилия, — он почему-то замер на полуслове.
— И не таких как ты и я история перемалывала, — самокритично заметила Кеноби. — История разумных существ нашей галактики так стара, что её никто не знает до конца. Всё уже было. И всё ещё будет. Мне сначала было страшно это осознавать, но потом я успокоилась. Да. Или просто повзрослела. Понимаешь, — тяжёлый вздох. — Если даже память не живёт вечно, то разве живое существо её переплюнет? Не-е-ет, — покачивание головы. — Вряд ли. Многие пытались, и всех имён нам даже и не вспомнить.
И добавила после долгой паузы, направив затуманенный взгляд в горизонт:
— Сказать по правде, я думаю, что помимо пустынь, чей песок помнит древние океаны, вечно только искусство. Бывает, его самого уже нет, только репродукции, аллюзии, копии, фотографии, руины, осколки… А ведь оно всё равно живёт, потому что к нему возвращаются; потому что оно способно открывать глаза и менять судьбы. Вне времени и пространства… Блаженны творцы. Забываются их лица и жизни, имена, но не их детища. Значит, они вечны… Наверное, поэтому в галактике столько голокронов. Что ситхи, что джедаи, что представили других орденов и сект — все хотели что-то полезное оставить после себя, посостязаться со временем, потешить своё самолюбие. И даже так большинство из них забыто. Тебе не обязательно соглашаться с моим мнением; это же мнение, засим оно сугубо субъективно. Просто не вижу смысла остервенело пытаться. Если суждено, то суждено. Нет, так нет.
— И тебе
не обидно?
— Да нет. Знаешь, за место в истории обычно приходится дорого расплачиваться, — она помрачнела, — и как джедаю, мне не хочется знать чем. Более того, если бы у меня был выбор… я хотела бы жить счастливо. Никого преждевременно не хоронить и не терять.
Недобрый холодок пробежал по спине Мола, и порыв ветра снова всколыхнул его новые серые робы.
Он прикрыл глаза, и в висках застучала кровь, и-
в животе что-то тяжело опустилось, мнимое свободное падение, и-
… прикосновение Силы…
-страшный мертвенный холод, и-
-пламя-
-тьма-
-предсмертный хрип жёлто-чёрного забрака-
-марш белой безликой армии-
-мириады опустошённых войной пейзажей-
-кровь, море крови в Храме джедаев, Сила надрывно плачет-
-Мустафар, чья-то незнакомая ненависть и агония-
-он сам, с железными ногами и обезумевшим от отчаяния взглядом, умирающий здесь, на Татуине, на руках поседевшей от горя Кеноби, в её светлом взгляде вся ласка и нежность мира, всё понимание-
«он отомстит за нас».
Его передёрнуло от судороги, и он очнулся, чуть не выронив ложку.
— … оставить рискованные приключения тем, — продолжала Кеноби, не обратив внимания резкий всплеск эмоций своего собеседника, — кто их ищет, а лавры исторически значимых побед тем, кто их жаждет. Если можно выбрать, опять же… Ты меня слушаешь?
— Слушаю, — не сразу ответил Мол.
Он усердно думал, медленно мигая в горизонт всё ещё затуманенным после видения взглядом.
— Извини, если я тебя обидела, — его плеча неловко коснулись. — Никак не хотела оскорбить.
— И не оскорбила, — после ещё одной долгой паузы медленно ответил Мол.
Остаток трапезы провели в молчании. Кеноби не скрывала в Силе своего виноватого недоумения.
Она думала, что Мол всё-таки обиделся. И что поэтому ложку в сторону отложил.
А ему было нечего сказать. Он только и мог, что думать, без слов, чувствами, растерянный и странным образом разбитый, ведь Сила обычно не была с ним щедра на пророчества, что Кеноби
могла бы остаться в истории.
И что на её месте Мол тоже отказался бы платить.
И что лучше целовать её много дней и ночей, много лет, чем один раз умереть у неё на руках.
Пусть себе живут джедаи, если выбор только такой, и на кой чёрт ему вечность, если не с ней.
И причём здесь жёлто-чёрный забрак?
Убереги меня Сила, убереги нас обоих Сила.
Неожиданно для самого себя, Мол вдруг взял её за руку. Кеноби вздрогнула и поймала его взгляд. Отложила в сторону обе миски, чтобы никто случайно не перевернул.
В её глазах было столько же доброты, как и в видении. Но он не хотел видеть в них того неописуемого горя, того тяжёлого смирения, которое, Мол знал, ещё будет приходить ему во снах напоминанием, что воля вселенной непознаваема, и что рок существует, и что он может обокрасть их обоих, приговорить их обоих, и что спасения тогда не будет. Ни вальса, ни фальшивого пения, ни нежных грёз о поцелуях.
Великая Сила, не надо, не надо так с ней и со мной, не надо.
Кровь стучала в висках, а в ушах стоял белый шум.
— Я помогу тебе не расплачиваться за место в истории, если этого не избежать, — хоть как-то собравшись с мыслями, очень тихо и очень серьёзно сказал Мол. В Силе от него отдавало ужасом, страхом и паникой, но он этого не заметил. В отличие от Оби-Ван.
— Я тебе верю, — сказала она. И помедлив, добавила неуверенно, очень робко. — Если хочешь, можем обняться. Я не против.
— Ситхи не обнимаются, — резкий автоматический ответ. Ком в горле.
— Мы никому не скажем. Вообще никому.
Он сомневался недолго.
— Можно.
И только ощутив Кеноби в своих руках, задержав её в объятиях намного,
намного, дольше приличного, душащие его чувства начали спускаться вниз живота, исчезая в невидимой воронке.
И как же Мол не хотел её отпускать. Лучше вцепиться в обманчиво мягкое тело, обвиться вокруг него навсегда, принимая все удары первым, чтобы её пощадили, чтобы она никогда не стала печальным призраком видения, потому что даже он, тёмная грешная тварь, знал, что посягать на таких, как Кеноби, нельзя, на неё посягать вообще никому нельзя, иначе всё пропало, и мир пропал, иначе останется только тьма, потому что без света нет тени, без дня нет ночи, без звёзд нет надежды, и тогда уж лучше застрелиться, если Кеноби начнёт гаснуть или решит погаснуть.
Она мягко гладила его по спине, и Мол млел бы от её прикосновений, если бы собственные руки предательски не подрагивали. Нужные слова по-прежнему не формировались на языке, но Кеноби и не требовала объяснений. Она светилась в Силе и безропотно делилась своим теплом. Удивительно добрая даже по джедайским стандартам. Невозможная.
Зачем таким редким людям, как она, громкие гимны и лавры? Чтобы великие настоящего кружились в их орбите, а потом канули в лету, приговорённые за суетливость к забвению? И почему Сила поставила крест именно на ней, доброй женщине, которой не нужна ни слава, ни власть? Потому что галактике не хватает чистосердечия и скромности? Потому что тьма хочет разинуть пасть? Потому что, если выпихнуть Кеноби в центр внимания и дать ей погибнуть в горе и смирении, люди чему-то научатся? Нет. Не оценят они по заслугам эту дорогую жертву, сами же её и отринут, чтобы плакать потом и заламывать руки.
Кеноби пощадила и пожалела ситха.
Ситха. Без коварного умысла и честолюбия, не для лавров, а просто так, потому что посчитала это правильным. Сколько таких джедаев в галактике? Меньше десяти, Мол был уверен, потому что двух он убил лично: Эльдру Кейтис и того отшельника с посохом в системе Джентарес. Он тогда был слишком юн, слишком глуп и замкнут на желании радовать своего Мастера, чтобы действительно сесть и подумать о джедаях и том, в чём состояла их роль. А ведь всё оказалось просто, не надо было даже присматриваться. Не лицемеров он тогда казнил, как бы ни считал жестокий учитель. Они хотели помочь, каждый по-своему, и Мол им не позволил. Погасил их добрые огни и даже не обернулся. Кеноби принадлежала к их редкой породе, и хорошо, что Мол проиграл ей в поединке, хорошо, что понёс наказание за свою беспечность на Малом Лото, потому что он умел вырезать гниль порочного мира, в этом раньше и состояла его работа, но никто не научил его щадить невинных, никто не научил смотреть на души и видеть в них возможность искупления, а джедаи, настоящие джедаи, умели это делать. На смену старой коррупции приходит новая, потому что разврат личных качеств и ценностей в такой большой галактике неизбежен, власть опьяняет и пьянит, и бывший раб охотно станет работорговцем и палачом беглых слуг; можно чистить мир от грязи и падали хоть каждые пять лет — ничего не изменится. Кеноби решила спасти Мола и спасла, и может она не изменила этим галактику, но перевернула с ног на голову всю жизнь для него, обречённого и отчаянного грешника-изгнанника.
Джедаи не могут менять мир, они меняют отдельные судьбы. Бросать их на алтарь жертвоприношения бесполезно, потому что задумаются только те, кто может мыслить, а кому не дано, те будут в первых рядах на публичной казни. Любимое развлечение грубых, жалких, с нереализованными амбициями и саквояжем страха — жестоко убивать невинных и невиновных, упиваться их отчаянием, пытаться разбить непоколебимость духа, проигрывать чужому смирению перед смертью и оставаться голодными до следующего зрелища.
Как убого, как отвратительно.
Мол не хотел быть таким.
Он больше не мог таким быть.
