Ты всегда забываешь о таких вещах

      Стоя на коленях перед учебным корпусом, Лань Ванцзи смотрел перед собой и размышлял о содеянном, как и предписывалось правилами. В последний раз он подвергался наказанию в глубоком детстве, так что успел забыть, как неприятно упираться коленями в острые, холодные камни, рассыпанные в главном дворе.       Впрочем, камни смущали его куда меньше, чем нервное дерганье Вэй Усяня, не позволявшего сосредоточиться на раскаянии. Тот совершенно не мог оставаться в одном положении дольше десяти минут, так что скоро стал собирать приглянувшиеся ему камешки, а еще немного погодя строить из них крепость…       Наигравшись вдоволь с камнями, Вэй тяжело вздохнул и посмотрел на Лань. Ванцзи и на коленях стоял натянутым, как струна, упорно глядя в точку перед собой, следя за Усянем лишь боковым зрением. Весь его вид, несмотря на положение, выражал благородность и достоинство, и Вэй Усянь хмыкнул, а потом нахмурился, а потом попытался последовать его примеру, но… уже через пару минут ему снова сделалось невыносимо скучно, и он стал озираться по сторонам.       Такое ребячество со стороны взрослого юноши с одной стороны забавляло, а с другой вызывало недоумение.       Во дворе Ванцзи и Усянь стояли с самого утра, и за это время успели привлечь к себе достаточно внимания. Проходившие мимо них адепты других кланов останавливались и перешептывались, пораженные немыслимым зрелищем. Невозможно себе представить, что выдающийся Лань Ванцзи, чтящий правила и соблюдавший традиции безукоризненно, являвшийся примером для подражания, подвергнут наказанию! И кто его компаньон?! Вэй Усянь, которого, все до недавнего времени считали, Хангуан-цзюнь презирал! Воистину, такое не каждый день можно увидеть.       Адепты единолично сходились во мнении, что Вэй Усянь каким-то образом обманул благородного Ванцзи, воспользовавшись его наивностью. Ведь это известный факт: несмотря на всю свою доблесть, превосходные умственные и боевые качества, адепты клана Лань были немного… слишком невинны. Они совсем ничего не знали о внешнем мире, полном забав, которыми баловали себя другие молодые господа, и история насчитывала несчитанное количество случаев, когда эти люди, ведшие образ жизни едва ли не даосский, были обмануты более просвещенными сверстниками, явившимися в Гусу.       Но неужели Ванцзи не понимал, что кому-кому, а Вэю верить точно не стоило?       Ванцзи мало заботили пересуды, а Вэй Усянь к ним слишком привык, так что до какого-то момента совсем не обращал внимания на чужие взгляды. Это продолжалось, пока в качестве сплетников не выступили адепты клана Цзинь, вышедшие прогуляться во двор намеренно, чтобы полюбоваться редким зрелищем.       Заметив, как те поглядывали на Лань Ванцзи, прикрывая рты широкими рукавами и разговаривая вполголоса, Вэй Усянь крикнул им:       — Эй, вы там! Что, заняться нечем? — голос его звучал грубее, чем обычно.       Ванцзи чуть повернул голову, заглядывая в бледное лицо, в ту минуту переполненное неприязнью и гневом.       Вэй Усяню не стоило так вести себя: это против правил, но он не стал его останавливать.       Усянь всегда подобным образом реагировал на людей клана Цзинь. Сначала Ванцзи не понимал, что ему сделал Цзинь Цзысюань, но как-то Сичэнь при нем обмолвился о том, что дева Цзян была обещана наследнику клана Цзынь в жены.       Еще позже, благодаря несдержанности Усяня Ванцзи также узнал о том, что Цзинь Цзысюань не проявлял достаточной радости по поводу помолвки. Невеста пришлась ему не по вкусу, и хоть, как благородный человек и достойный мужчина он не мог выразить вслух подобных мыслей, все было написано у него на лице. Дева Цзян ничем не выдающаяся молодая девушка, не обладавшая золотым ядром или способностями к совершенствованию или вознесению. Она также не могла считаться красавицей, не обладала литературными или музыкальными дарованиями.       Для такого человека, как Цзысюань, старшего наследника самого богатого клана, прославленного сына рода, обещавшего стать именитым заклинателем и воином такой брак все равно, что пощечина.       К тому же, Вэй Усянь подозревал слишком близкую привязанность между Цзысюанем и одной из адептов клана, которую все здесь звали Мэй. Эта девушка, в отличии от девы Цзян, была не только тонка и гибка, как молодой бамбук, но еще безупречно красива и, главное, талантлива.       Мэй практически везде сопровождала своего господина, так как тут не задуматься о подобном?       Если в этом мире имелась вещь, способная по-настоящему задеть, расстроить или прогневать такого человека, как Вэй Усянь, этой вещью являлось посягательство на честь воспитавшей его семьи. Если в мире имелась вещь, способная привести его в настоящее неистовство, этой вещью являлась, нанесенная его старшей сестре, которую он любил больше, чем иные родные братья способны любить своих сестер.       Ванцзи считал, что судить об отношениях наследника Цзинь и девы Цзян слишком рано: оба слишком молоды, чтобы понимать свои сердца. Но Вэй Усянь считал, что Цзинь Цзысюань непременно обязан прыгать от восторга, радуясь столь щедрому подарку судьбы, которого он, павлин с золотым хвостом (так его между собой называли братья Цязн и Вэй) недостоин.       Заодно с Цзинь Цзысюанем братья ненавидели и весь его двор, и мебель, на которой он сидел, и воздух, которым он дышал. Стоило им слишком надолго задержаться в одном пространстве, у обоих кривились такие морды, что впору списывать с них маскарадные маски демонов.       Во всем этом было столько ребячества, что у тех, кто присутствовал при этом, начинала болеть голова.       — Не твое дело, чем нам заниматься, — полностью разделяя неприязнь к детям Пристани Лотосов, отвечали люди клана Цзинь.       Если взглянуть на ситуацию с их стороны, можно было увидеть, что Цзинь Цзысюань — хорош во всех отношениях. Еще в детстве государственный советник предсказал ему великую судьбу, уверив родителей, что Цзысюань рожден под счастливой звездой, и его непременно ждет героическое будущее.       Правда, советник умолчал о том, каким станет сын главы Цзинь правителем, но к тому времени родители уже сами все додумали за звезды. Конечно, если он рожден под покровительством неба, и если его ожидает героическая судьба, он не может не стать хорошим правителем!       Так вот, разве такой выдающийся человек мог окружать себя посредственностями? Какая будет трагедия, когда дева Цзян родит наследников, перенявших лишь половину качеств своего отца, и унаследовавших другую половину от матери! Если такие дети получатся не столь красивыми, как отец, а в будущем умными и талантливыми, кого в этом винить?       Их господин заслуживал большего. Его невеста не должна уступать ему!       — Мое, если смотрите в мою сторону! — отвечал Вэй Усянь.       В то время, как Цзян Чен не мог позволить себе подобных перебранок с адептами ордена Цзян, ведь нес на своих плечах тяжелое бремя репутации семьи, Вэй Усянь по статусу был примерно им равен, а потому «воевал» за двоих, грубя и хамя, осыпая адептов Цзян колкостями и не упуская случая сцепиться с ними из-за любого незначительного пустяка.       — Да кому ты нужен? Себя-то видел? Говорить о тебе все равно, что тратить время впустую.       — Да? И о чем же вы тогда болтаете, глядя в эту сторону?       — Размышляем, почему такой благородный человек, как Хангуан-цзюнь стоит рядом с тобой, преклонив колени. Не иначе, как такой, как ты, втянул его в авантюру, а он вынужден расплачиваться! Разумеется, он тебя не выдаст, но мы-то все прекрасно знаем, кто есть кто!       Вэй Усянь потемнел от злобы.       Еще мгновение, он вскочил бы с колен и бросился на юношей, чем навлек бы на свою голову еще больше бед, но этому не позволил случиться Лань Ванцзи. Нарушив обязательное при покаянии молчание, он, не глядя в сторону адептов, произнес:       — Его вины в том, что я здесь, нет.       Воцарилась гробовая тишина.       За все время обучения Лань Ванцзи едва ли перекинулся с ними парой слов, а тут заговорил сам. И ради чего? Чтобы встать на сторону этого проходимца!       — Чья же еще это может быть вина? — спросил первый отошедший от оторопи адепт Цзинь, но Лань Вацнзи уже погрузился в молчание.       Хмыкнув столь открытому пренебрежению своими персонами, юноши поспешили удалиться. Скоро должны были начаться занятия, и никому не хотелось вызывать на себя гнев учителя из-за опоздания.       — Лань Чжань, — когда они остались вдвоем, немного скованно позвал Вэй Усянь. Он успел немного успокоиться и прийти в себя. Его голос перестал звучать яростно и решительно, и снова стал мягким и глубоким, ласкающим слух.       Ванцзи промолчал, хотя внимательно слушал.       — На самом деле, ты неправ, — вздохнул он, отводя взгляд и массируя висок, как если бы его одолевала тяжелая дума.       Ванзци продолжал молчать, ожидая объяснений. Собравшись с мыслями, Вэй Усянь признался:       — В том, что вчера произошло, целиком и полностью моя вина.       — Я принял чашу, — сухо ответил Ванцзи. Ему не нужно было, чтобы его жалели или оправдывали в собственных глазах.       — Нет же. То есть, да. Да, ты принял ее, но разве вчера ты не заметил ничего необычного?.. — испытывающее поинтересовался Вэй, и желая, и боясь посмотреть Лань в лицо.       Пальцы на руках дрогнули. Стоило промолчать, но он повернул голову и спросил тише, чем хотел:       — Что?       — Ох, это я. Я сделал это с тобой. Ты был так решительно настроен и мрачен, это совершенно никуда не годилось. Я подумал, было бы забавно, если бы ты немного выпил. Признаю, я был пьян, не понимал, что делаю. Я раскаиваюсь перед тобой.       — О чем ты? — Ванцзи стал еще немного мрачнее, чувствуя в речах Вэй Усяня неладное.       — Заклинание. Я напустил на тебя заклинание. Ты не мог не подчиниться моей воле, а я хотел, чтобы ты выпил немного вина. Прости меня!       Заклинание? Лань Ванцзи похолодел.       Так вот, что это было вчера. Насмешка. Вэй Усянь не хотел сделать его частью их веселья, он просто хотел посмеяться над тем, кто слишком ревностно следовал правилам своей семьи.       Однако, Лань Ванцзи не мог поверить, что Вэй такой мелочный человек, и что он всерьез желал унизить его или навредить. Скорее всего, все было именно так, как он и говорил: захмелев, Усянь поддался соблазну и совершил необдуманный, бесчестный поступок. И все же…       Ванцзи не знал, смеяться ему или плакать. Извинения Вэй Усяня не имели в данном случае смысла, ведь младший наследник Гусу не из тех людей, которых можно принудить к чему-то так просто, применив слабое заклинание. Он всю жизнь тренировал волю, укрепляя дух и тело, и отнюдь не печать его подвигла на необдуманный поступок, а желание сблизиться с тем, кто воспринимал его всего лишь как забавную головоломку.       — И в том, что было после, тоже виноват целиком и полностью я. Ты помнишь? — интонации Вэя сделались настолько жалкими, что Ванцзи поджал губы и прикрыл глаза. Разговор стал ему откровенно неприятен.       — Не помню.       Он солгал прежде, чем подумал, но оправдываться или брать слова назад было уже слишком поздно. Между ними какое-то время царила напряженная тишина, а потом Вэй Усянь облегченно выдохнул:       — Хорошо, — сказал он. И добавил: — Лучше бы тебе этого не помнить.       Если бы Ванцзи в те годы умел читать между строк, он бы понял, о чем беспокоился господин Вэй. Усянь переживал, что переступив черту, унизил и оскорбил человека, чьи высокие моральные качества искренне его восхищали. Он действительно восторгался Лань Ванцзи, уважал его чистоту и невинность, его неуклонное следование не правилам, а собственным принципам.       Принудив, как считал Вэй, такого человека к распитию вина, а позже и к близости, недостойной мужчин, он опорочил Лань Ванцзи, нанес ему непоправимый вред. Он видел это преступление куда более весомым, чем то, за которое им назначили тридцать ударов палками.       Но тогда Лань Ванцзи не понимал мотивов Вэя. Он полагал, будто тот радовался, что Лань ничего не помнил. Что досадная ошибка останется забытой.       — Скажи, почему тебе непременно нужно было признаваться во всем дяде? — желая как-то скрасить напряженную тишину, спросил Вэй.       — Человек должен держать ответ за свои поступки.       — Из-за твоей порядочности нам торчать тут целый день, а после получать тридцать ударов.       — Ты мог избежать наказания.       Это правда.       Проснувшись утром в чужой постели, Ванцзи первым делом увидел перед собой слабо подрагивавшие занавеси балдахина. Он долго смотрел на невесомую ткань, не в силах понять, что с ней не так? Когда до него дошло, что она не белая, а нежно-фиолетовая, ему стало тревожно, а когда рядом раздался тихий шепот, он с трудом удержался от того, чтобы вскочить в постели.       Медленно опустив взгляд, Лань Ванцзи увидел на своем животе чужую руку. Рука лежала аккурат над золотым ядром, словно кто-то накануне старался воздействовать на него, облегчая болезнь. По крайней мере, в некоторых отдаленных местах поступали именно так, когда желали исцелить: делились своей духовной энергией, воздействуя на ядро. Ванцзи слышал об этом от брата и дяди.       Но он ведь не болел, если не считать головокружения и тошноты от вина, бродившего внутри организма, годами державшегося на строгом питании, исключавшем тяжелую пищу, мясо и алкоголя.       Если для простого человека выпитое могло показаться сущей ерундой, то для Лань Ванцзи одна чаща приравнивалась к бутыли, а бутыль к бочке.       Нетрудно догадаться, кому принадлежала рука. Длинные тонкие пальцы, выраженные острые костяшки, обхватывавшие узкие запястья черные браслеты и одежды черных и алых тонов. Вэй Усянь.       На лбу Лань Ванцзи залегла хмурая морщинка. Повернув голову, он увидел перед собой спавшего юношу. Белое лицо обрамляли смоляные волосы, разметавшиеся по плечам и подушке. Темные ресницы чуть подрагивали, как и темные, полные губы, немного распухшие и потрескавшиеся. Во сне Вэй что-то бормотал, хмурясь и хмыкая, и…       Лань Ванцзи сел в постели, загораясь от стыда. Внутри него в то утро что-то, что накануне только давало трещину, окончательно надломилось.                     Он поспешил покинуть комнату, чтобы привести себя в порядок и предстать перед ответом за совершенный проступок. Рассвет еще не успел разгореться обжигающе алым над горами Гусу, а туманы не успели стать достаточно густыми и плотными, чтобы поглощать большую часть его света, а Ванцзи уже стоял перед дядей, не опуская головы, и смотрел старику прямо в глаза.       Он наблюдал за тем, как удивление сменялось неверием, а неверие гневом, а гнев разочарованием. Сложив руки за спиной, глава ордена отвернулся, демонстрируя тем самым свое отношение к выходке племянника:       — И что же заставило тебя совершить такой поступок? — спросил он, старательно сдерживаясь, чтобы не показать своих истинных чувств.       Ванцзи промолчал.       Дядя снова обернул к нему свой взор:       — Я хорошо знаю тебя, Ванцзи. Ты рос на моих глазах. Ты не стал бы нарушать правила из простого любопытства! Ответь мне честно, тебя кто-то околдовал? Тебе подлили вино в воду? Эти негодники решили подшутить над тобой?       Глава не мог поверить, что стоявший перед ним человек самостоятельно принял решение сойти с истинного пути. Несмотря на свою холодность, отстраненность и жесткость в вопросах воспитания, дядя все же любил Ванцзи, присматривал за ним почти семнадцать лет, и действительно знал, по крайней мере, считал, что знал, на что тот способен.       Младший нефрит отличался поразительной твердостью духа и принципиальностью. Его не так просто было уговорить, еще сложнее принудить пойти против собственных убеждений. Таким уж Лань Ванцзи был с самого раненного детства: никогда не отступался от своих намерений, всегда доводил все до конца, не уступал никому, включая родного дядю.       Таким образом выходило, что его кто-то околдовал или заставил совершить проступок, по-другому и быть не могло!       Глава клана мог наказать заодно и этих плутов, посмеявшихся над гордостью его семьи. Конечно, и в таком случае Ванцзи не удалось бы избежать наказания, но это наказание было бы смягчено обстоятельствами, а честь его стала бы отбелена. Увы, сам Ванцзи явно не собирался сдавать остальных.       — Простите, что не оправдал надежд.       Дядя издал досадливый, короткий вздох.       — Если все так, как ты говоришь, и ты действительно пил этой ночью, я разочарован. Я воспитывал тебя, как сына, и никак не могу понять, в чем именно ошибся? Почему после всех приложенных мной усилий, ты все равно желаешь ступить на его путь?       Дядя говорил об отце. Ванцзи не знал в подробностях, что случилось между братьями. Насколько ему известно, дядя всегда придерживался истинного пути и следовал четырем тысячам правил Гусу. Он чтил закон, заботился о предгорных деревнях, об адептах и процветании клана. Он посвятил себя самосовершенствованию, чистоте разума и тела. И какое-то время они с отцом шли в ногу, являя собой двух братьев, подобно Сичэню и Ванцзи, двух драгоценных камней клана. Пока на один из камней не легла мутная тень, и он не скололся.       Иными словами, это был человек исключительно праведный, строгий и консервативный. Его брат — другое дело.       Лань Сичэнь всегда говорил брату, что дядя слишком строг к отцу Ванцзи в силу своего воспитания. Старший брат лучше помнил родителей, и смотрел на мир несколько иначе. Он полагал, что каждому сердцу ведомы страсти, способные сбить с истинного пути, просто в случае дяди либо его воля осталась непоколебима, либо страсти были не так уж велики. В любом случае, Сичэнь относился с некоторым беспокойством к тому, что дядя навязывал своему племяннику идею о его «врожденной склонности» к неправедным поступкам, и хоть открыто не мог перечить старшему родственнику из глубокого уважения, но все же мягко намекал Ванцзи, чтобы тот не воспринимал слова главы клана близко к сердцу.       Интересно, если бы Сичэнь знал, чем Ванцзи занимался минувшей ночью, он бы остался при своем мнении?       Закончив с нотацией и вынеся свое решение относительно наказания, дядя замолчал, давая понять, что племянник может идти.       Ванцзи ни словом не обмолвился о том, что вино распивали в покоях, принадлежавших детям Пристани Лотоса, и что участников было гораздо больше, нежели он один. Каково же было его удивление, когда на пороге он увидел заспанного, растрепанного Вэй Усяня.       Тот так бежал, что запыхался по дороге, а когда остановился, оперся ладонями о колени и еще секунд десять смотрел себе под ноги.       — Лань Чжань! — отдышавшись, Вэй выпрямился. Их взгляды поравнялись. — Что это ты делаешь?       Ванцзи промолчал, но Усянь и сам все понял, поглядев в его лицо.       Усянь едва не застонал, закатывая глаза:       — Неужели, это обязательно?       Ванцзи сложил руки за спиной.       — Обязательно.       Тяжело вздохнув, будто на него водрузили тяжелую ношу, Вэй Усянь обогнул Ванцзи и собрался заходить внутрь. Ванцзи не удержался:       — Что ты делаешь?       — Как, что? Разве не ты только что сказал, что это обязательно?       — Я признался в своем проступке. Вам нет нужды признаваться в своих.       — Знаю, — кивнул Усянь, улыбаясь уголками губ. — Мне бы и в голову не пришло, что ты способен на подобное. Но, не оставлять же тебя здесь одного? В конце концов, это в большей степени моя вина, нежели твоя.       Ванцзи хмуро проводил взглядом юношу, скрывшегося в учебном здании, а в следующий раз они встретились уже во дворе, на камнях перед центральным входом.       Теперь Вэй Усянь сетовал на то, что наказание слишком долгое и утомительное, а Лань Ванцзи напомнил ему, что он сам это выбрал и теперь не должен жаловаться.       Вэй ничего не оставалось, кроме как согласиться с этим утверждением, ведь оно являлось верным. И все же, удовлетворения это ему не принесло.       Занятия начинались, двор наполнялся учениками. Юноши по очереди подходили к Усяню, расспрашивая его, что на этот раз он успел натворить? На самом деле, всех больше интересовало, как в этом оказался замешан Лань Ванцзи, но ему вопросов не задавали. Надеялись выведать правду от адепта Цзян, насмешливо отмахивавшегося и сочинявшего всякие небылицы.       И только с появлением Цзян Чена настроение его немного померкло.       — Ты снова здесь, — констатировал он, встав перед братом и сложив руки на груди. Лицо его выглядело мрачнее тучи. Видимо, он не успел, как следует проспаться, а еще беспокоился насчет собственной судьбы.       В отличии от сводного брата, Чен не обладал безоговорочным доверием к нефритовому принцу. Нет, в порядочности Лань Ванцзи он не сомневался, но порядочность бывает разной. Кто-то считает своим долгом сохранить наследие семьи и проучить негодяев, а кто-то прикрыть спину товарищей. И тот, и другой человек, по-своему правы, но каким из этих людей мог оказаться Ванцзи?       — Чего такой хмурый? Поспал дольше моего, — хмыкнул Вэй, глядя на брата снизу вверх.       — Смеешься надо мной? — рассердился он. — Я всю ночь не мог и глаз сомкнуть! Хуайсан так храпел, что стены содрогались.       Усянь прыснул.       — Так тебе и надо. Мог бы переночевать в моей комнате, если так уж хотел выспаться.       — Уж лучше засыпать под храп, чем в свинарнике, — отрезал Цзян Чен, обращая наконец свой взгляд к Лань Ванцзи: — Господин Лань, как Вы себя чувствуете?       Он спрашивал вежливо, но не без плохо сокрытого упрека в голосе. Ведь это именно из-за него Цзян Чену пришлось покинуть собственную комнату по наставлениям брата, чтобы дорогой его сердцу Лань Ванцзи мог не беспокоиться, что его увидят в столь неподобающем его статусу виду во дворе случайные прохожие.       Лань Ванцзи осознавал, что доставил множество неудобств адепту Цзян, а потом ответил:       — Прошу прощения за доставленное беспокойство.       Цзян Чен скривился, махнув рукой:       — Да какое там беспокойство? — тон его прозвучал не так официально, как обычно. Это смутило и тронуло Ванцзи. Обыкновенно с ним разговаривали так, словно ему было тридцать, и он многое в жизни повидал: с отстраненным уважением. На этот же раз голос Цзян Чена звучал так, будто они сверстники или соученики, а не совсем чужие друг другу люди.       — Нам с Хуайсаном тоже, наверное, достанется, — задумчиво протянул он, поглядывая в сторону здания, наполнявшегося учениками.       Разговаривать с наказанными строго воспрещалось, но пока учитель не видел, правило это не соблюдалось.       — Не достанется, если будешь держать язык за зубами, — посоветовал Вэй Усянь.       Поняв из слов брата, что Ванцзи ничего не рассказал старшим, Цзян Чен заметно расслабился и посвежел. Еще бы, ведь не ему всыплют тридцать палок на закате.       — Тебе следовало сделать тоже самое. Как думаешь, как долго тебя будут здесь еще терпеть? Ладно. Поговорим позже. Надеюсь, — Цзян Чен обращался уже к Ванцзи: — целый день в его компании не станет для Вас слишком уж невыносимой пыткой. Иначе это мне придется просить Вас принять мои извинения, и возмещать ущерб.       Ванцзи ничего не ответил.       Как только занятия начались, и они снова оказались вдвоем, Вэй Усянь попытался завести разговор, но больше Лань Ванцзи не отвлекался. Скоро Усянь понял, что Ванцзи не настроен бездельничать во время переосмысления своего поведения, и постарался вторить его примеру, выпрямившись и уставившись перед собой. На этот раз его хватило на час, а после он снова завозился.       Ванцзи до самого вечера погрузился в свои мысли, тяжелые и не совсем приятные. Его пугало не неизбежное будущее, а чувства, овладевавшие им против его воли.              Тридцать ударов палкой — жестокое наказание, вынести которое не каждому под силу.       Большая плоская доска, делая размах в воздухе, с силой ударяла по спине. Первый удар расходился обжигающей волной по телу, вызывая дрожь, но мог считаться терпимым. Второй и третий удар обыкновенно «сушили» мышцы, и те немели. Вплоть до восьмого или десятого удара кожа утрачивала чувствительность, лишь слегка покалывая от поясницы и до плеч, ну а после начиналось самое интересное…       Начиная с одиннадцатого удара боль становилась сильнее и невыносимее, отдавалась в каждый уголок тела. Избранный надзирающим замахивался, и от свиста плоской деревяшки хотелось зажмурить глаза, стиснуть зубы и кулаки, и провалиться куда-нибудь, лишь бы через мгновение не ощутить сокрушительного удара.       Ванцзи привык к этому с детства, в детстве ему частенько доставалось, а вот Вэй Усяню пришлось тяжело, но он старался изо всех сил стоять ровно и не кричать. Он сжимал кулаки и скрипел зубами, шипел и вздрагивал, но не уступал Ванцзи, безмолвно и прямо стоя на коленях принимая каждый удар.       Палки назначались не просто так. Не ради того, чтобы опозорить ученика и доставить ему боль физическую. Доски изготавливались специально, и окантовка каждой была выполнена из древних письмен, сложенных в заклинание изгнания зла. Считалось, подобное наказание «выбивает» плохое из провинившегося. Изгонят зло из тела, очищая тело и разум.       Когда все закончилось, Цзян Чен и Не Хуйасан бросились к Вэй Усяню, поднявшемуся и тут же покачнувшемуся на нетвердых ногах. Лань Ванцзи поднялся самостоятельно и застыл перед дядей, ожидая дальнейших указаний.       Вэй Усянь смотрел на него, как на какое-то загадочное существо, но как бы ни старался, более не мог следовать его примеру, безвольно повисая на руках пришедших на подмогу друзей.       Осмотрев плоды своих воспитательных трудов, дядя отпустил юношей, произнеся краткую и назидательную речь. Лань Ванцзи поспешил удалиться, ведь несмотря на свою внешнюю стойкость, он был простой человек, которому известны мирские слабости.       Стоило ему миновать внутренний двор и обойти постройки в месте, где жили адепты клана Лань, он тяжело выдохнул, прислонившись плечом к старому клену и схватившись за бок. Спина горела огнем, в голову словно били раскаленным молотом в такт ударов церемониальной палки, но… злые духи продолжали сидеть в нем, вцепившись когтями в ослабшую, тревожную душу.       Кажется, ни покаяние, ни наказание плоти не принесло большого результата. Лань Ванцзи не раскаялся по-настоящему. Не сожалел искренне о том, что произошло накануне.       — Брат, ты в порядке? — разумеется, Лань Сичэнь знал о том, что ожидало младшего на закате, но не присутствовал при этом, чтобы не смущать его. Теперь же он просто не мог не проявить участия, и разыскал его дабы удостовериться, что дядя не слишком перестарался, преследуя благие цели.       Ванцзи не ответил, только коротко кивнул.       — Тебе следует прилечь. Я скажу завтра, что тебе нездоровится. И попрошу зайти лекаря…       — Нет, — холодно отрезал Ванцзи, отрываясь от дерева. Ноги дрожали в коленях, но внешне он сохранял невозмутимый вид. — Не стоит. Я в порядке. Я посещу источники, а завтра вернусь к занятиям.       Лань Сичэня такой ответ не очень устроил, и его лицо сделалось мрачным и одновременно печальным, но спорить он не стал. Как никто другой знал, это бесполезно. Если Ванцзи что-то решил, он уже от этого решения не отступится.       — Тогда, я провожу тебя.       — В этом нет необходимости. Благодарю за заботу.              Путь к источнику вел горной узкой тропой, и Ванцзи сожалел, что не взял с собой меч.       Тьма медленно опускалась на Гусу, накрывая все плотным одеялом, поглощавшим звуки резиденции. Где-то вдали слышались обрывки человеческих голосов и слабый звон: разжигали уличные чащи с факелами, но чем дальше Ванцзи заходил в лес, тем громче становился иной шум, шум природы.       Просыпались ночные охотники, дремавшие днем на верхних ветках деревьев с густыми кронами, плескалась в холодных водах речная рыба. Журчала сама река, омывавшая бурным потоком склон и гладкие острые камни, высившиеся небольшими башенками по берегам и в нутре самого ее русла.       Холодные источники Гусу представляли собой небольшой бассейн, насквозь проходимый рекой. Она впадала в него, спускаясь с горы, и вытекала, поднимаясь по природным каменным порогам и сваливаясь с высокого камня, стоявшего ребром.       Сняв верхние одежды, Ванцзи ступил в ледяную воду, прикрывая глаза и подставляя слабеющему здесь потоку омыть разгоряченные ссадины.       В этом месте он всегда чувствовал себя лучше, спокойнее. В дали от людей и их голосов, мог сосредоточиться на собственном, как следует подумать. К тому же, холодная, как лед вода гораздо лучше способствовала «отрезвлению», нежели методы дяди.       Итак, стоя перед глушью дикого леса, наполнявшегося особыми ароматами свежести и звуками, порождаемыми пробудившимся зверьем и мелкими духами, Лань Ванцзи прокручивал в уме все пережитое, прочувствованное, услышанное и увиденное за день.       Прошло достаточное количество времени, прежде чем он решил, что должен быть выше своих плотских желаний. Семнадцать лет он прикладывал все свои усилия к тому, чтобы добиться результатов на пути совершенствования, и не мог позволить Вэй Усяню обратить их в прах.       Вэй наверняка и сам не желал ничего подобного. Он был смутьян, но не злодей или подлинный негодяй, однако те эмоции и переживания, которые он вызывал одним своим видом в Лань Ванцзи, несли для последнего скрытую угрозу. Ведь в то время, когда Вэй Усянь не вкладывал в свои слова и поступки ничего серьезного, Ванцзи принимал их слишком близко к сердцу, и каждое долго обдумывал.       Пожалуй, адепты клана Лань правда страдали от своей невинности и наивности. Они росли в слишком закрытом и консервативном обществе. Были не как прочие люди, не от мира сего. И чем ревностнее адепт старался выполнить все условия, предписанные предками, тем дальше он становился от простых смертных. Иными словами, Ванцзи не смог бы понять Усяня, уроженца другого мира, а не другого клана, если бы провел в попытках сделать это и тысячу лет.       Но как ему перебороть этот тягостный интерес к чужой личности? И как стереть с губ чужой поцелуй? Как позабыть обо всем? Как вытравить из памяти чужие взгляды, улыбки, брошенный будто невзначай цветок в тот день, когда они изгоняли речного духа? Как перестать думать о том, что Вэй совсем не увлекался каллиграфией?       Лань Ванцзи придумал единственный способ: закрыв глаза, он погрузился под воду, надеясь, целебные источники изгонят из его головы дурные помыслы. Он провел под водой не меньше минуты, а когда вновь оказался на поверхности, услышал за своей спиной голос:       — Надо же! А я думал, что уже не застану тебя.       Лань Ванцзи дрогнул, оборачиваясь.       Чуть выше по склону стоял Вэй Усянь, собственной персоной. Лицо его искажала гримаса боли вперемешку с обыкновенной, теплой и радостной улыбкой.       Ванцзи нахмурился.       — Что ты здесь делаешь?..       И тут же вспомнил, в каком он виде.       Ничто не воспрещало мужчине исцеляться в источнике без верхнего одеяния, даже в компании других мужчин, но почему-то Ванцзи не мог обнаружить своей наготы перед этим человеком. В ту ночь он впервые в жизни испытал стыд, смешанный со страхом. Страхом, что его увидят таким, какой он есть: обнаженным, беззащитным, не скрытым под благородным белым платьем.       Он потянулся за одеждой, набрасывая ее на плечи.       Тем временем, Вэй Усянь раздевался на берегу, собираясь войти в воду. Он делал это так поспешно, как мог, учитывая, что постоянно отвлекался на ругань и болезненные кряхтения. Не более, чем через три-четыре минуты, он все же ступил в источник. Стоя по щиколотку в воде, юноша на мгновение задумался, потянувшись к тесемкам рубашки, чтобы раздеться, но взглянув на Ванцзи передумал, и стал спускаться в полном нижнем одеянии, не обнажая тела.       — Сичэнь сказал, эти воды помогут исцелить раны. Как же тут холодно! И давно ты здесь? Твое тело, наверное, успело окаменеть.       Он приближался так быстро, что у Ванцзи застучало сердце. Ему захотелось спрятаться за большим белым камнем, но это поведение было недостойно взрослого. Лучшее, что он теперь мог сделать, это просто уйти.       Он так и собирался поступить, избегая впутываться в разговор с Усянем, но тот не позволил ему. Он остановился прямо напротив, гораздо ближе, чем позволяли правила приличия, перегораживая путь к отступлению.       Черные, как небо над головой, глаза блестели так же ярко, как и звезды. Вэй Усянь обеспокоенно осмотрел его, а потом хмыкнул:       — Лань Чжань, а тебе и холод нипочем! Твои губы совсем не потемнели, в то время как я чувствую, моя кровь уже остывает в жилах. Поделись секретом, как тебе удалось достигнуть такого невероятного хладнокровия?       В бледном свете луны белая кожа Вэй Усяня как будто сама излучала свет. Он стоял так близко, что Ванцзи мог видеть, как остатки живого румянца покидают его щеки, и как слабо подрагивают от холода его губы. Смотреть на это было крайне невыносимо, ведь в груди Лань Ванцзи что-то скручивалось в тугой, давящий узел.       Он сделал шаг в бок, намереваясь обойти Усяня и удалиться как можно скорее, но остановился, когда тот схватил его за запястье, и поднял взгляд, встречаясь с чужим, будто хранившим какой-то секрет, мягким взглядом.       Будь это кто-то другой, Ванцзи бы выдернул руку и потребовал не повторять подобных выходок, но он лишь стоял, чуть хмурясь, в тяжелом ожидании.       — Не уходи. Наверняка, твоя спина еще не успела восстановиться. Обещаю, я буду вести себя тихо и не потревожу твоих мыслей.       — Это не в твоих силах, — тихо проговорил Ванцзи, имея в виду, что одним своим видом Усянь уже его тревожил. Но Вэй понял это по-своему, усмехаясь:       — Неужели думаешь, что я совсем не способен на серьезность? К тому же, я всегда держу свое слово.       Он продолжал держать его за руку, и это затягивалось неуместно долго.       Ванцзи знал, что друзья могли обнять друг друга, похлопать по спине, приостановить за локоть, но сам он не получал такого внимания от кого-либо. Могло статься, что Вэй вкладывал в свое прикосновение нечто подобное, но молодой господин Лань совсем не ощущал себя тем самым «другом». Скорее, он чувствовал, что они занимаются чем-то неподобающим двум молодым людям, мужчинам. Этому чувству способствовали и близость Вэя, и его взгляд, и его осторожная улыбка, в которой все же скрывались потаенные демоны.       С каждым мгновением, проведенным рядом с ним, Ванцзи все меньше понимал себя. Становился слабее.       Ему это не нравилось.       — Отпусти, — он мог бы сам убрать руку, но не хотел этого.       Вэй же послушался, помедлив, разжал пальцы. И отступил на несколько шагов.       При этом, он явно ожидал, что Ванцзи постарается уйти, но тот остался, застыв, как нефритовая скала, и глядя прямо в лицо Усяню. Под этим взглядом не по себе стало бы кому угодно, но только не Вэю.       Он светло улыбнулся, обнимая себя за плечи и осматриваясь по сторонам:       — Я буду скучать по Гусу, когда вернусь в Пристань Лотосов. По всему, кроме бесконечных запретов и наказаний. Облачные Глубины поражают своей красотой, но дом есть дом. К тому же, у нас климат гораздо лучше.       Сказав это, Вэй Усянь на секунду замолчал, а потом повернулся к нему:       — Лань Чжань, ты должен побывать в Пристани.       — Зачем? — Лань Ванцзи спрашивал искренне. Прежде его никто никуда не приглашал. Ему были неведомы такие отношения, в которых друзья посещали друг друга, распивали вместе напитки, вели долгие вечерние беседы, играли и прогуливались по окрестностям, демонстрируя свой дом и нахваливая его. Делились дорогими сердцу воспоминаниями, обменивались сомнительными фактами из прошлого.       Вэй Усянь будто понимал его одиночество, его отчужденность и неспособность ладить с людьми, а потому доступно все объяснил:       — Покажу тебе, как цветут лотосы в сезон. Тебе ведь понравились они тогда, в деревне? Так вот, лотосы Гусу не идут ни в какое сравнение с нашими. На наших кувшинках можно прыгать, такие они толстые и огромные. О сладости семян и говорить нечего: стоит тебе попробовать раз, ты никогда не забудешь этот вкус.       Ванцзи склонил голову набок, промолчав. К счастью, Усянь мог говорить и сам с собой:       — Ночью, когда гаснут огни, небо становится таким ярким, что глаза болят. А днем адепты Цзян играют в стрельбу по воздушным змеям. Ты бы смог преподать им урок. Твоя стрельба хоть и не дотягивает до моей, но все же хороша.       Ванцзи приподнял бровь. Это хвастовство…       — Знаешь, если бы не ты, я бы гораздо сильнее тосковал по дому, по-другому произнес он, отворачиваясь и поднимая взгляд к небу.       — Если бы не я?       Он коротко кивнул.       — Знакомство с тобой… — он собирался сказать что-то еще, но неудачно ступил на камень, и тут речной поток хлынул неожиданно мощно, и земля будто ушла из-под ног.        Ванцзи не успел понять, что произошло, как удар в спину вышиб воздух из его легких.       Следом на него свалился Вэй Усянь, чертыхаясь и кривясь. Мгновение они смотрели друг на друга, Ванцзи удивленно, а Усянь удивленно-напугано. Вода струйками стекала с прядей его волос и лица, капая на лицо Лань Ванцзи, попадая ему на виски, щеки, нос и губы. Следующее мгновение между ними словно треснул гром, а потом Усянь коротко взглянул на его губы, задумавшись, и резко отпрянул, вскакивая на ноги.       — Где это мы? — спросил он, протягивая Ванцзи руку, но Лань помощи не принял, поднялся сам и тоже осмотрелся.       Он не бывал в пещере, сокрытой под источниками, но сразу догадался, что это могло быть. Пещера, в которую отправилась основательница клана Лань, чтобы провести остатки своих дней в уединении.       Легенда гласила, что великая основательница принесла в мир много добра и долгие годы способствовала уничтожению скверны. Однако, по неизвестным причинам, на Гусу, тихую гавань в мире заклинателей, внезапно свирепым роем обрушились неприятности.       Темные силы буквально стекались со всех уголков света, но Лань долго не сдавались, совершенствуя свои навыки в бою и заклинательстве под предводительством основательницы, выступая против зла, пока… ситуация не стала слишком серьезной.       Бороться с нечистой силой — выбор заклинателя, проходящего на пути своего становления множество испытаний, закаляющих дух и тело, но, даже сотне заклинателей не под силу справиться с сотней тысяч демонов, явившихся на гору.       На Гусу будто обрушилось проклятие, да и к тому же люди потянулись к этим землям с недобрыми намерениями. Молодым адептам преподносили эту историю так: люди прознали о тайной силе ордена, о некотором секрете, передающимся из поколения в поколение от старших к избранным младшим, достигшим возраста двадцати лет и посвященным в заклинатели, и пожелали отнять ее.       Основательница, стремясь защитить свой дом, отразила все атаки нападавших и единолично запечатала сотню тысяч злобных духов при помощи какого-то артефакта, а потом исчезла вместе с ним. Кто-то говорил, что она вознеслась, а кто-то считал, что она поднялась в горы Гусу и остаток дней провела, охраняя Облачные Глубины, поддерживая вокруг них барьер и не позволяя более скверне и людям с дурными намерениями вредить резиденции и ее жителям.       — Да. Я слышал что-то подобное, но никак не вспомню подробностей, — признался Вэй Усянь, а потом его взгляд привлекло что-то… — Эй, Лань Чжань, это что… Кролики?       Посмотрев туда, куда указывал Усянь, Ванцзи действительно заметил кроликов. Необычных, с налобными лентами клана Лань. Заинтересовавшись, он шагнул вперед и взял одного из них, поднося к лицу. Белоснежный и мягкий, словно плотное облако, он совсем не боялся, оказавшись в человеческих руках. Наверняка никогда не знал никакой угрозы.       Животное смотрело на него необычными для этих созданий небесно-голубыми глазами, и в этом взгляде читалась мудрость человеческая. Лань Ванцзи почувствовал, что перед ним не простая тварь, а перерожденный светлый дух, запертый в иную оболочку.       Пока он размышлял над тем, что это значит, Вэй Усянь тоже захотел непременно погладить одного из ушастых, но не успел сделать и двух шагов, как охнул и отлетел в сторону, ушибившись локтем.       Обернувшись на звук, Лань Ванцзи нахмурился:       — Что такое?       — Никак не пройти. Тут барьер, — недовольно ответил Усянь, поднимаясь и потирая ушибленную руку.       Лань Ванцзи нахмурился сильнее. Барьер? Тогда почему он смог беспрепятственно его преодолеть?       — Все дело в налобной ленте. Погляди, у всех этих кроликов она тоже есть.       Действительно. Все находившиеся в пещере, за исключением Вэй Усяня, носили налобную ленту клана Гусу Лань.       — Лань Чжань, поделись своей.       От такой просьбы Лань Ванцзи округлил глаза, уставившись на Вэй Усяня, как на безумца.       Налобная лента — неприкасаемая для посторонних. Это не просто украшение или элемент гардероба, а сокровенная и интимная вещь, выдающаяся прошедшим посвящение. Лента была соткана из особых нитей, не стиравшихся и не вынашивавшихся. Она представляла собой повязку невероятно прочную и крепкую, несмотря на изящный вид. Но, главное, что налобную ленту мужчина мог «дать» только той, с кем собирался связать свою жизнь. И наоборот: женщина клана Лань могла повязать свою ленту на запястье мужчины только во время брачной церемонии, свидетельствуя, что отныне судьбы их переплетены и они идут рука об руку перед лицом людей и божеств.       Далее к ленте дозволялось прикасаться только ей и их общим детям.       Никто более, даже отец и мать не имели на это право, не говоря уже о посторонних. Не мог же Вэй Усянь не знать об этом?       — Исключено, — отрезал он, отворачиваясь.       Вэй Усянь явно не рассчитывал на легкую победу, но спорить почему-то не стал. Его внимание привлекло то же, что и внимание Лань Ванцзи: алтарь в сердце грота, где стоял длинный и отшлифованный камень.       От него явно исходила сильная энергия, и эта энергия была чистой и холодной, словно первозданный лед. Ванцзи поднялся на возвышенность, рассматривая камень. Чем больше он смотрел, тем больше ему мерещилось, что воздух там слишком плотный и будто подергивается невидимой рябью.       Скоро он понял, что там сокрыт артефакт.       Протянув руку, Лань Ванцзи коснулся холодного и крепкого древа, приятного на ощупь. Сокрытый магией инструмент отозвался на прикосновение едва уловимой теплотой, и перед глазами возник гуцынь, известный как единственный в своем роде.       Фамильная реликвия, редчайшее сокровище укрывала от любопытных глаз пещера в своих недрах. Сердце Лань Ванцзи затрепетало.       — Что там? — спросил Вэй Усянь, осторожно приближаясь к барьеру, но не слишком близко, чтобы его снова не отбросило в сторону.       Вместо ответа Лань Ванцзи сел за гуцинь, не в силах совладать с желанием, и сыграл короткую мелодию, которую изучал ранее. В ответ на его игру откликнулись духи пещеры. Воздух стал разряженным и чистым, будто к ним спустилось само божество, но божеством оказался всего лишь остаток духа основательницы Гусу Лань.       Прекрасная женщина в белых одеяниях явилась к ним, чтобы поведать историю своей жизни и дать совет будущим поколениям. Она оказалась в безвыходном положении: дух ее за годы заточения истончился и стал совсем слабым, и сил ее более было недостаточно, чтобы сдерживать темную злую магию, унесенную ею с собой в могилу.       Создательница вынуждена была вверить темный артефакт в руки совсем еще детей, что, казалось, нисколько ее не беспокоило. Возможно, все дело в том, что она обладала высшей мудростью и могла заглянуть в души людей, не обращая внимания на такие условности, как статус, отношение к клану или возраст.       Она сразу признала и Вэй Усяня, признавшись, что была тесно знакома с его прабабушкой, выдающейся заклинательницей и защитницей людей. Она решила, что появление человека этого рода — благословение небес, ведь если кто и способен не соблазниться овладеть проклятой энергией, так это он, у него это в крови.       Ванцзи покорно принимал критику основательницы в адрес предков, пока Вэй Усянь увлеченно рассматривал печать, заинтригованный и завороженный исходившей от нее тьмой. Тогда Ванцзи не усмотрел в этом ничего предосудительного: простое мальчишеское любопытство, однако, годами позже горько сожалел, что был слишком слеп и глуп, чтобы понять, в какой момент зародилась душевная болезнь его друга.       Если бы он вовремя понял, если бы вовремя протянул ему руку помощи, кто знает, может, все не закончилось бы так трагично?