Лжец

Утивич очень скучал по Донни. Иногда ему казалось, что он стоит у его плеча, а иногда его укутывал, как одеялом, холод. Когда он смотрел на Ганса Ланду, он ненавидел себя и свою слабость. Донни бы на его месте убил полковника, несмотря на последствия. Он бы сделал это даже если бы его сразу расстреляли. Немец бы умолял его. Донни смог бы его сломить. Сняв шкуру лощеного, гениального сыщика, он бы достал дрожащую голую сущность крысы. Донни бы трясло от того, что эта тварь живет. Он бы предвкушал момент, когда тело Ланды будет остывать под ним. Донни бы отомстил за него. Утивич и Альдо были скованы наручниками в кузове грузовика, а их провожатые наслаждались жизнью в отсеке водителя. Утивич гадал зачем же приспичило полковнику, «спасшему мир», тащить с собой какого-то радиста. Неужели это еще одна попытка унизить правительство морокой. Нет, было в этом что-то ещё. Смитсон наблюдал за ними. Его передергивало от вечно паясничего поведения фашиста, а от его голоса звенело в ушах. Молодой радист был простоват. Он ходил хвостиком за Ландой и выполнял все его просьбы и намеки. Вечером, когда взгляд Утивича замылился, он чуть не пропустил ответ. Положив руку на талию Герману, полковник вкрадчиво смотрел в глаза визави и беззастенчиво флиртовал, вгоняя юношу в краску. Они сидели поодаль, но Смитсон все понял. Он обернулся к Альдо, чтобы найти то же понимание в глазах, однако он сидел с тем же скучающим видом, будто ничего не заметил. Или делая вид. Так Утивич понял, что Герман радист и Ланда любовники. Во вторые сутки Утивич продолжал смотреть. Штандартенфюрер касался парня властно, согласно его положению. В движениях юноши не было принуждения, казалось он наслаждался вниманием. Герман в целом был симпатичным. Вероятно, главным была его молодость. Как щенок, он восхищался всем, что делал Ланда. Ланда приказал радисту остановить грузовик. Генерал похвалил Германа по-немецки и положил руку ему на лоб, тот уткнулся ему в ладонь своим большим носом. Как кошка. Ланда тихо сказал что-то по-немецки солдату. Он вышел и открыл дверцы кузова. — Дорогие мои, — пропел Ланда, с присущей ему манерной театральностью, — я предположил, что вам нужен перерыв и предлагаю воспользоваться моим гостеприимством. Под наставленным стволом, Герман освободил Альдо и Утивича, и они облегчились. И сразу же были закованы обратно. Двое отошли на некоторое расстояние, но искоса их было видно. Штандартенфюрер протянул к Герману руки, тот сразу прижался к телу мужчины. Блондин терся лицом об грудь мужчины, пока последний с ним щебетал. Он был ласковым как теленок. Действительно, Ланда обращался с ним как с любимым питомцем и, как заботливый хозяин, повез с собой при переезде. Утивич был ошеломлен. — Случай, Ути, — тихо прибасил Альдо. — Да? — Не волнуйся, мы лишим его любимой игрушки. Он никогда не забудет ублюдков, поверь мне. Лицо Утивича искосилось в ухмылке и он быстро кивнул.

***

Их высадили из трясущегося грузовика следующим утром. Ланда пошел говорить о деталях транспортировки и обустраивания после пересечения границы. Германа же оставили сторожить Утивича. Однажды в доме родителей завелась моль. Она была с виду безобидной, даже жалкой. Но если не прихлопнуть её всю, не уничтожить все намеки на её возможную кладку… Она появится вновь. Если закончится крупа, она будет жить в сухофруктах, если попортятся и они — она появится в орехах, даже в шоколаде. Это был голодный год. Раньше Утивич был моложе и не мог быть как Хуго Штиглиц. Теперь же он не мог испытывать жалости. Этот мальчик нежным как цветок. Он податливо принимал ласку своего штандартенфюрера. Утивич смотрел на него, как научили ублюдки, с застывшим лицом. Пялился и чувствовал эту волну беспощадности. Он чувствовал огонь возмездия. Он слышал Ланду, как тот вновь громко донимает Альдо своими глупыми капризами. Если бы с него сняли наручники, он сразу же повалил юношу на прелую лесную подстилку. Стащил бы с него форменные брюки СС и засадил. Худшее унижение, что может подарить мужчина другому мужчине — быть насильно взятым. Он бы заставил солдата дышать ртом, ведь нос будет сломан. Он бы задавил его. Утивич мрачно подумал, что Ланда не принял уже порченое. Он бы не пожалел любимца и выбросил сам, но ведь у него отняли. Герман смотрит под ноги, краснеет под взглядом Утивича. Он мнется и на ломаном английском спрашивает все ли нормально. Когда он поднимает глаза, Утивич видит в них страх. Утивич чувствует как его лицо больше каменеет. Радист отшатывается и начинает сбивчиво извиняться. Утивич, подойдя вплотную, пытается поймать взгляд, но парень зажимается и еле заметно дрожит. Смитсон получает толику удовлетворения.

***

Судя по тому как их трясет, граница близка. Альдо пристально смотрит на Утивича и кивает. — Этот павлин мне все хвастал, — Альдо закатил глаза и вздохнул, — запомни одно, сынок, вставай по другую сторону от голубка. Ты понял? Вот и отлично.

***

Утивич смотрит прямо перед собой, стараясь не выдать свое нетерпение. Когда стреляют в радиста, Ланда кричит. Его негодование и ужас единственные настоящие эмоции, что показал полковник за все время. Триумф достигает своего придела когда Альдо вырезает свастику на красивом лице Ганса Ланды. Это и правда тянет на шедевр.