A Cheating Odyssey

— Леви! Он столько раз услышал свое имя за те несколько минут, которые потребовались Изабель, чтобы затащить его домой, что уже не знал, к кому подойти в первую очередь. Казалось, каждый человек, живущий в радиусе километра от их маленькой лачуги, был на улице или толпился у открытой входной двери дома Аккерманов. Младшая сестра вцепилась ему в руку, как пиявка, когда показывала его друзьям, которых собрала в тесной гостиной их покосившегося дома. Леви не любил подростков: они бесконечно болтали, не мыли руки перед едой и не имели понятия о личном пространстве. Но его сердце согревало то, что рядом с Изабель были люди ее возраста, с которыми она ладила, подружилась, даже пригласила их на свой день рождения; хотя все, что она подавала им — это разбавленный лимонад и сухие дрожжевые пирожные, которые готовила мама, потому что ингредиенты были дешевыми, а готовое блюдо получалось сытным и нравилось ребятам. Она была совсем не похожа на Леви. Тот в ее возрасте был чахлым, маленьким и неприветливым троллем. В доме были и другие гости помимо трех мальчиков и одной девочки из школы Изабель. Хильда, стареющая официантка «Слепой крысы», которая, как помнил Леви, сделала ему предложение, когда тот только осознал свою ориентацию в возрасте тринадцати лет, принесла коробку шоколадного торта, приготовленного на кухне «Крысы». Она подмигнула Леви, наклонив голову в сторону Эрена, и протянула им обоим по ломтику. — Тебе это нравилось, когда мы были детьми, но теперь я понимаю, почему так и не смогла затащить в постель, хотя и угощала сладостями, — хихикнула она, когда Леви поздоровался с ней. — Ты выцепил себе действительно горячего молодого человека, Коротышка. — Не называй меня так, если не хочешь устроить поединок едой, — сказал Леви, ухмыляясь, когда она взъерошила его волосы, игнорируя насмешку по поводу того, что он привел своего красивого молодого парня на вечеринку в подземелье. — Я думал, у вас с Иззи смена? — Смена? — Хильда лающе рассмеялась, добродушно хлопнув его по плечу. Она была старше его на несколько лет, хотя возраст не так сильно отразился на его внешности, чего нельзя было сказать о ней, поскольку он регулярно грелся под солнечными лучами через большие окна в квартире Петры. Кожа Хильды была цвета сырого хлеба, маленькие узоры вен плясали зелеными молниями на ее бледных щеках. Если бы Леви не выбрался, он мог бы в конечном итоге выглядеть как она — бледным и сутулым от непосильного труда. Но она была такой же жизнерадостной, какой он помнил ее с тех пор, как они были детьми. — Скажи это своей пиздючке, Коротышка. Иза упрашивала Милла дать всем нам отгул. Она даже уговорила Люси поработать за нее этот день. Это было достаточно правдиво, поскольку все больше людей оказывалось в крошечной гостиной, заполняя каждую плоскую поверхность, на которой можно было сесть. Большинство из них были знакомыми Леви из юности. Четыре подростка были детьми, с которыми Изабель играла, когда была младше. Казалось, они все еще ходили в одну и ту же школу и вращались в одних и тех же кругах. Там был Милл, владелец «Крысы» и бармен, притащивший ящик домашнего самогона, который он подавал в своем пабе. Леви должен был задаться вопросом, хотел ли Милл, чтобы его напиток был выпит полудюжиной подростков, собравшихся на простом, потертом ковре в гостиной и игравших в убогую версию покера, которая включала раздачу подзатыльников проигравшему раунд. Повариха из того же паба Люси, одна из женщин, с которыми раньше работала мама, заставляла клиентов ставить еду на стол для Леви, налила лимонад детям и даже вручила ему и Эрену по стакану. Десятый гость, их ворчливый сосед, который прошел войну с Кенни, сидел на крыльце, куря самокрутку, и приветственно махнул рукой, когда они с Эреном подошли к дому. Его партнер оживленно рассказывал историю группе детишек, собравшихся вокруг двух мужчин. Они были героями для Леви, пока тот рос: он видел в них взрослых людей, которым было все равно, что мир думает или ожидает от них, пока они вместе. Леви вспомнил, как в пятнадцать лет он видел их через мутное стекло окна на кухне, как они делили домашние хлопоты между собой и даже целовались. Они никогда не были замужем; однополые браки не были приняты в их время, а теперь, когда они стали старше и жили на отшибе общества, это больше не имело значения. Маме не нравилось, что он так идеализировал их; она мечтала, что ее сыновья вырастут, женятся на хороших девушках и подарят милых внуков, которых она могла бы баловать, хоть у них и было мало материальных благ, которыми можно было бы баловать своенравных маленьких детей. Леви развеял ее сомнения в тот момент, когда она застукала его целующимся с другим мальчиком из воскресной школы Эрмиха в его четырнадцать. После этого она никогда не комментировала его сексуальную жизнь, только просила оставаться героем в ее жизни, какую бы форму он ни принимал. Леви всегда думал, что он соответствовал этому... до того момента, когда жизнь в подземелье замучила их так сильно, что он едва мог дышать, поскольку мрак беззакония и нищеты грозил погасить тот дух, который Кенни воспитал в нем. Почему-то он всегда думал, что решение жениться на Петре разочаровало ее. Он никогда не мог понять почему. Петра была именно той милой девушкой, с которой мама хотела бы, чтобы он остепенился, и мама никогда не упрекала его за уход из дома. Он нашел Эрена среди стайки маленьких, бледных, темноволосых детей, которые точно были детишками миссис Петтигрю, что жила в двух кварталах отсюда. Эта женщина рожала детей быстрее курицы, и, казалось, вообще не прекращала этот процесс. Леви вспомнил, что три ее дочери зарегистрировались на том же эскорт-сайте, что и он. Одной из них даже посчастливилось выйти замуж за иностранца, который увез ее из Элдии на пастбища, более зеленые, чем поля Шиганшины. Он знал, что Лена посылала деньги своим пятнадцати братьям и сестрам до того дня, пока ее муж Хизуру увез ее в неизвестные края, и больше о ней никто не слышал. Эрен оторвал взгляд от малыша, дергающего его за штаны и просящего, чтобы того подержали на руках, когда почувствовал на себе взгляд Леви. — Я… не думал, что у твоей сестры будет так много гостей. Леви тоже не ожидал такого, хотя, видя, как Изабель хвастается своим друзьям, что теперь они могут сидеть в убогой гостиной и играть в покер, потому что ее старший брат, который жил на поверхности, сделал это возможным, заставил его почувствовать то, с чем он не был уверен, что готов иметь дело. Не с этим ярким и мягким взором зеленых глаз Эрена, обращенных к нему. — Прости, это, должно быть, так обременительно для тебя. Я даже не знаю половины людей, которых пригласила Иззи, но, зная ее, она точно постучала в дверь каждого соседа, чтобы заставить их прийти, раз мы здесь. Он почувствовал, как краснеет, как подгибаются пальцы на его ногах при виде улыбки Эрена, с которой он направился к нему, подняв на руки маленькую девочку. Малышка поздоровалась, бормоча имя Леви, когда Эрен указал на него и медленно повторил имя, пока она не поняла его правильно. Ребенку не могло быть больше трех лет, и с ее водянистыми, яркими глазами и круглыми щеками, она меньше походила на кого-то из выводка миссис Петтигрю, а больше на смесь того, что могло бы быть у них с Эреном, если бы… Черт, это творило с его нутром то, к чему он действительно не был готов. Ему нужно было перестать думать об этих детях как… в любом случае, это были несбыточные мечты. — Твоя сестра говорит, что она одна из детей из соседнего квартала. Чья-то внучка, вроде, — ах, значит, она не дочь миссис Петтигрю, а внучка. — Дороти, познакомься с Леви. Он был соседом твоей мамы, когда они были еще маленькими детьми. Ну, сейчас он все еще маленький, как и ты, но не настолько, чтобы не играть и со взрослыми тоже. Эрен ухмыльнулся, когда лицо Леви вспыхнуло от глупого подшучивания, сказанного игривым, детским тоном. — Перестань говорить это ребенку! — Лееее-вииииии! — Дороти проигнорировала его и повторяла имя снова и снова, как учил ее Эрен, размахивая своими липкими пухлыми руками. — Ээээииин! Эрен ухмыльнулся и игриво щелкнул по липким пальцам ребенка, когда она попыталась потянуть за пирсинг у него в брови. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы завести ребенка? Глаза Леви расширились от вопроса, и он чуть не подавился куском сухого торта, который был у него во рту. Эрен протянул ему чистый носовой платок, которым тот вытер крошки с лица. — Полегче. Я не хотел напугать тебя этим вопросом. Он покачал головой и запил комок, вставший в горле, глотком лимонада. — Прости, нет… Я имею в виду… Я думал… думаю… Я имею в виду… ты хочешь… да… со мно… боже, почему я не могу словами?.. — Под «нет» ты имеешь в виду «да», но хочешь извиниться? — Поддразнил Эрен. Леви потер свои горячие щеки и понадеялся, что не выглядит так, будто может в любую секунду воспламениться. — Прекрати, у нее липкие пальцы, и она испачкает тебя слюной со вкусом торта, — он взял носовой платок, который дал ему Эрен, и тщательно вытер руки Дороти. Закончив с этим, он сложил платок так, чтобы уголок не был испачкан шоколадной глазурью и детскими слюнями, и вытер следы, которые Дороти оставила на воротнике Эрена. — У тебя пятно на толстовке. Знаешь, эту сахарную глазурь трудно вывести из белой ткани. Эрен приподнял бровь, и игривый блеск в его улыбке превратился во что-то мягкое, теплое, что казалось совершенно неуместным на фоне уродливого маленького дома Аккерманов, и прогнало холод, который сохранялся, несмотря на толпу, собранную Изабель. Он перекинул Дороти к себе на плечо, позволив ребенку играться и брать в рот выбившиеся пряди его волос, когда поймал ладонь Леви в свою. — Но ты же постираешь ее для меня, не так ли? — Я… — он отвел глаза. Во взгляде Эрена было слишком много надежды, слишком много обещаний. Раньше он был жадным, жаждущим того обещания, которым Эрен размахивал перед его лицом. Но чем дольше длился их роман, тем больше он понимал, что ему нужно быть реалистом. Эта надежда была не тем, что Леви позволил бы себе сохранить, хотя его грудь болела от желания схватить ее в свои руки и лелеять во всех тайных частях себя, которые продолжали мечтать о будущем, где он и Эрен могли бы быть вместе, без препятствий, без границ, которые заставляли их танцевать друг вокруг друга. По орбите, которую могут видеть посторонние глаза. Вместо этого он усмехнулся, скрывая комок, который превратился в камень в его горле, и сделал его голос хриплым из-за непролитых слез. — Не будь идиотом. Конечно, я постираю ее для тебя. Ты устроил все это для меня, и это меньшее, что я могу… — Вы двое женаты или что-то в этом роде? Если Леви только предполагал, что может воспламениться от поддразниваний Эрена о будущих детях, то он был уверен, что это точно произойдет, услышав вопрос Яна. Внезапно ему очень захотелось прилечь на мгновение, чтобы осмыслить все это: выжидающий взгляд на лице Эрена, Дороти, малышки, которая выглядела так, будто могла бы быть их, теребящей волосы Эрена, веселье семьи Леви и друзей, окружающих их в тесном пространстве гостиной, озадаченное выражение лица Яна, пока он вертел головой между пылающим лицом Леви и самодовольной ухмылкой Эрена. Он хотел заползти в нору и умереть, когда Изабель выдала настолько абсурдный ответ, что Леви подумал, что его сестра, возможно, принимает наркотики. — Не будь идиотом, Ян. Нельзя быть в браке втроем! Леви уже женат на той женщине, которая заплатила маме за него пять тысяч долларов! — Изабель! Шум в комнате стал приглушенным, когда пронзительный голос Кушель Аккерман донесся до них всех. Мать Леви стояла на лестничной площадке, ведущей в единственную спальню, которая была наверху. Леви вспомнил, как покинул маму ласковой женщиной с безмятежными чертами лица, которые напоминали ему картины старых художников. Уотерхаус, вспомнил он. У мистера Рала была огромная реплика «Офелии» у пруда с лилиями, где она сидела у ивы с длинными распущенными волосами, цветы на коленях делали ее частью сцены, где она в конце концов покончила с собой в пьесе Шекспира. Леви вспомнил, как думал о том, насколько меланхолично выглядела картина, одиноко бытующая в огромном бальном зале мистера Рала, окруженная атрибутами роскоши, но пойманная в ловушку обстоятельствами своего рождения. Это было так похоже на маму — прекрасное, царственное создание, заключенное в клетку притеснениями элдийского правительства против своего населения, что не считалось за полноценных граждан. Однако мама, стоявшая сейчас на лестнице, не была угасающей Офелией. Она была тоньше, чем помнил Леви, но в ее грифельно-сером взгляде было больше огня, когда она, подобрав юбки и накинув на плечи толстый шарф, босиком спускалась по лестнице, не обращая внимания на взгляды окружающих гуляк в треснувших зеркалах. С ее черными волосами с серебряными прядками, собранными сзади в беспорядочный пучок, тонкими запястьями, пронзительным взглядом, который унаследовал Фарлан (не Леви, совсем не Леви. Он был слишком хладнокровен, чтобы излучать тот же гнев, что и Кушель, когда та выходила из себя); она была меньше похожа на «Офелию», а больше на «Волшебницу Шалотт», готовую наброситься на изображение Ланселота, давая Изабель подзатыльник. — Никто ничего и никого не продавал, юная леди! — Упрекнула Кушель. Она была будто бы зазубренным осколком стекла, потрескавшимся и разбитым от болезни, но не менее властным в своих владениях. Дети, сидевшие на полу, поспешили освободить ей дорогу там, где та шла, чтобы подтащить Изабель к Леви. — Сейчас же извинись перед своим братом. Он посылает тебе все, что может, надрывается, работая для тебя и твоего брата, и проделал весь этот путь с поверхности, чтобы увидеть тебя в твой день рождения. Самое меньшее, что ты можешь сделать — это уважать выбор, который он сделал для тебя, и не выставлять наше грязное белье на всеобщее обозрение! — Ма, это действительно не… — Не возражай мне, Леви. Из-за тебя Иззи и Фарлан сейчас такие упрямые и не ценят то, что ты для них делаешь. Позволь им научиться послушанию и благодарности за все то, что ты делаешь для семьи, — Кушель поднесла изогнутый палец к его лицу, сердито глядя на своего младшего ребенка. — Ну? Изабель выглядела так, словно вот-вот разрыдается, когда бросилась в объятия Леви, заставив его отпустить Эрена, чтобы поймать ее, прежде чем она упадет лицом в земляной пол. — Мне жаль, Леви! Я ничего такого не имела в виду! — она рыдала в его рубашку, и он не мог удержаться, чтобы не взъерошить ее растрепанные волосы, поглаживая ее по голове и пытаясь успокоить. — Все в порядке. Я не злюсь, и никто не пострадал. Видишь? Все вернулись к торту, да? Он не ошибся. Хильда и Люси сделали все возможное, чтобы заставить толпу зевак вернуться к прежним разговорам и играм, в которые те играли, чтобы дать семье немного уединения после того, как Изабель только что объявила, что Леви продал себя в рабство богатой семье своей жены на поверхности. Он очень хотел верить своим собственным словам, что ему не было больно от того, что эти люди, от которых он скрыл истинную причину своего ухода из Подполья, не потеряли уважения к нему, но один взгляд на лицо Эрена сказал ему, что после их ухода его ждет долгий разговор. — Давай, Иззи, — сказал он вместо этого, успокаивающе обнимая ее и уводя женщин обратно наверх. Он оглянулся на все еще хмурящегося Эрена, который выглядел так, словно пытался превратить подрагивающие желваки на челюсти во что-то, что могло бы напоминать улыбку, если бы Леви прищурился. — Справишься здесь один? Я просто хочу немного поговорить с мамой и Изабель. — Конечно, — сказал Эрен, растягивая губы в натянутой улыбке. — Мы с Дороти побудем здесь, пока ты не вернешься, дорогой. Леви не упустил из виду, как несколько голов повернулись в ответ на это ласковое обращение. Эрен, казалось, ничего не заметил, вернув свое внимание к игре с ребенком на руках. Леви отвернулся, и боль в его груди усилилась в десять раз, когда он последовал за мамой и Изабель наверх.

***

Мама израсходовала те немногие силы, которые у нее были, отчитывая Изабель за оплошность. Леви бросился вверх по ступенькам, стараясь не споткнуться, чтобы не упасть, так как у лестницы отсутствовали перила. Всегда было что-то более важное, на что маленькой семье нужно было тратить свои скудные средства в течение тех лет, что они жили в этом жалком маленьком доме. Все привыкли к положению дел, хотя Леви на мгновение почувствовал себя как рыба, вытащенная из воды, когда прижался к стене, пока не добрался до второго этажа, и больше не было стены, за которую можно было бы держаться. Он забыл, что их дом был не достроен, без отделки, без всего того, что сделало бы его пригодным для жизни. Если гостиная и крошечная кухонька внизу были тесными, то наверху было немногим больше места для передвижения под потолком, и ему приходилось нагибать шею, чтобы не удариться лбом о старые потолочные балки. Комната ничем не отличалась от той, какой Леви оставил ее много лет назад: деревянный пол все еще был не закончен и мог оставить занозы, если ходить или ползать по нему босыми ногами и коленями. Он должен был задаться вопросом, не изранила ли мама ноги десяток раз, торопясь спуститься вниз, чтобы заткнуть Изабель, прежде чем та еще больше опозорит Леви перед гостями. К счастью, большая часть пола была покрыта несколькими слоями одеял и ковров, которые мама вязала на протяжении многих лет из шерсти, что посылал ей Леви, чтобы занять ее хобби, дабы она не скиталась по дому, выполняя непосильные обязанности, которые лучше оставить младшим, более крепким брату и сестре Леви. Изабель помогла маме устроиться в гнезде из подушек, таких плоских, что они с тем же успехом могли быть просто изношенными простынями, и плотнее укутала ее плечи шалью, чтобы та не простудилась. Теперь, когда мама немного успокоилась, она выглядела воплощением хрупкости, меньше походя на неистовую Волшебницу Шалотт и больше на нежную грацию «Прозерпины» авторства Данте Россетти. Леви всегда находил, что, глядя на маму, он вспоминает о картинах с девами в величественных особняках мистера Рала — нестареющих, прекрасных, обреченных. — Мне действительно жаль, мам, — повторяла Изабель, суетясь вокруг мамы, пока Кушель не отмахнулась от нее. — Я не хотела поставить Леви в неловкое положение. — Ты этого и не сделала, — заверил ее Леви. Изабель была его крикливой малышкой. Леви вспомнил, как нищим подростком рылся в мусоре в поисках чего-нибудь, чего угодно, чтобы найти и продать, чтобы купить молока для истощенного рыжеволосого ребенка, которого он нашел брошенным во время блокады Стохеса и принес домой, чтобы одеть и накормить. Он был на пороге зрелости, когда нашел Изабель и взял ее к себе. Она была меньше похожа на сестру и больше на его ребенка, и поскольку она была его, он мог простить ей все, что угодно. Даже если она объявит всему остальному миру, что Леви был не более, чем содержанцем. Кушель фыркнула на обоих своих детей. Это был нежный звук, который, как чувствовал Леви, мог сорваться из-за того, каким хриплым стал мамин голос от напряжения. — Вы оба, дети, просто смехотворны. Иззи, ты же знаешь, что никто не знает о том, как Леви выбрался отсюда. Тебе нужно быть осторожнее с тем, что ты рассказываешь своим друзьям. Ты же не хочешь, чтобы они потеряли уважение к твоему брату, когда вы с Фарланом так многим ему обязаны. — Я знаю, — сказала Изабель со слезами на глазах. Она повернулась обратно к Леви, ее дерзкий маленький носик был красным, воспаленным и блестящим от соплей. Она всегда стеснялась того, как выглядит, с тех пор как ее удочерили, хотя никто в семье никогда не заставлял ее чувствовать себя посторонней. Леви души в ней не чаял, даже когда ушел из дома, а мама и Фарлан баловали ее, чем могли. Она была их ребенком. Леви опустился на колени рядом с ней, все еще держа в руке тот же носовой платок, которым он вытирал Эрена. Он нашел другой уголок, не тронутый пятном, и использовал его, чтобы вытереть лицо своей сестры. — Перестань уже плакать. Это не похороны. Это твой чертов день рождения. Я даже не успел вручить тебе ни одного из подарков, которые мы с Эреном привезли. Мама улыбнулась на это, и остатки суровости, стянувшей уголки ее глаз, наконец-то растаяли. — Это имя твоего молодого человека, любовь моя? Леви вздохнул и повернулся, чтобы подоткнуть одеяла, которыми мама укрывала свои ноги. — Можешь не называть его «моим молодым человеком»? Я чувствую себя какой-то викторианской девой в бульварном любовном романе. Мы с Эреном не такие. Он сглотнул, чувствуя, как жар поднимается по его шее, когда он задавался вопросом, сколько деталей должен раскрыть, и насколько Эрен будет с этим согласен. Они никогда не обсуждали то, что скажут своим семьям. Конечно, Эрен познакомил его со своей мачехой, но Дина вела себя так, будто даже не знала, что Эрен женат, так что, возможно, его любовник притворялся, что Леви был единственным человеком, с которым он был. Леви не мог позволить себе такой роскоши со своей семьей. Мама, Изабель и Фарлан — все знали, что он сделал, чтобы оказаться с Петрой. Кушель рассмеялась. — Ну, по крайней мере, один из нас должен! Он хорошо к тебе относится, Леви? Он обязан, иначе я буду очень зла на него. — Ма! — воскликнул он, и румянец вспыхнул на его щеках, без колебаний расцветая жаром. Изабель с любопытством наблюдала за происходящим, ее лицо теперь, когда дорожки от слез высохли, светилось интересом. Леви почесал затылок, фыркнув, когда мама только продолжала улыбаться. — О, ладно. Он… ну, он очень милый. Замечательный, на самом деле, — он опустил голову, хотя знал, что ему не скрыть свой румянец. — Он был тем, кто привел меня сюда. — Та женщина наконец-то выпустила тебя из своих когтей? — спросила Изабель голосом, сочащимся ядом. Она ненавидела Петру и видела в ней кого-то, кто украл ее брата. Леви шикнул на нее. — Стоп. Петра не виновата, что ее родители сумасшедшие и не разрешают мне навещать вас. В любом случае, на самом деле мы не можем позволить себе, чтобы я приезжал сюда. Один только пропуск стоил… — Я знаю, любимый, — сказала мама, потянувшись вперед, чтобы взять его за руку. — И Изабель поймет, что не может ругать твою жену так, как она всегда делала. — Я не… — Ты ругаешь, дорогая, не придуривайся, — мягко перебила ее мама. — Ты должна прекратить это, Иззи. Жена Леви не плохой человек… — Но она мешает ему быть с тем мужчиной на первом этаже! И он мне нравится! Он милый! — взорвалась Изабель. Леви покачал головой, разрываясь между нежностью, что Изабель очень хотела, чтобы они с Эреном были вместе, и раздражением, что она все еще не понимала, что Петра не сделала ничего такого, чего Леви не ожидал или не хотел, чтобы та делала. — На самом деле это не так. Петра не знает об Эрене… о нас. Я… стараюсь быть уверенным, что наши жизни разделены. Просто… будет безопаснее для меня, для вас, если я буду продолжать в том же духе. На самом деле, я не думал, что он приведет меня сюда сегодня. Это была его идея и… — Он покраснел. — Он сделал все, чтобы я оказался здесь. Я даже не хотел покидать дом Петры. — Он не такой, как ты, или нет? — спросила Изабель. — Я видела, что у него тоже есть кольцо. — Ох, — Леви опустил голову, теперь по-настоящему смущенный тем, что их с Эреном застали врасплох. Он надеялся, что они не узнают, пока он не будет готов раскрыть сложности, которые окружали его отношения с Эреном. — Да. Эм. Он тоже женат, но… — Иззи, дорогая, почему бы тебе не спуститься ненадолго вниз? Твоя вечеринка в самом разгаре без тебя; я уверена, что твои друзья не обрадуются, что ты их бросила, — произнесла мама. Изабель всем видом пыталась выразить протест, глядя на мамино лицо, но только кивнула и поползла обратно к лестнице, а затем спрыгнула вниз, крича своим друзьям, чтобы они подождали ее, прежде чем возобновить игру, и громко прося Эрена присоединиться. Мама некоторое время смотрела ей вслед, пока они оба не убедились, что она вернулась в центр своей вечеринки, ее смех эхом разносился по дому, перекрывая шум других людей, разговаривающих, пьющих и смеющихся. Затем мама повернулась к Леви, и выражение ее лица заставило его снова почувствовать благодарность за то, что Эрен провел его через блокаду, чтобы он мог увидеть ее, увидеть их всех снова, после стольких лет. — Он делает тебя счастливым, Леви? — тихо спросила мама. Он сделал вдох и задержал его. Лицо Эрена маячило на переднем плане его сознания: блеск в его глазах, сладкая улыбка, когда он спросил Леви, не хочет ли Леви завести собственных детей. Он окутал себя этим, ощущая руку Эрена на своей, его большое тело, обвивающее Леви в ночи, которые они проводили вместе, когда ездили по командировкам, его теплое дыхание на щеке Леви перед тем, как они поцеловались. Он не был уверен, как выразить словами, как полностью Эрен изменил его жизнь, как только отдался ему, как он открыл ему глаза на пресную реальность, в которой жил Леви, и придал текстуру и вкус, которые сняли бессмысленность его существования. Как он заставил Леви почувствовать себя личностью, а не просто сюжетной фигуркой в книге о других людях, несмотря на то, что на обложке красовалось его имя. — Да, — сказал он, и это слово было дыханием, заключающим в себе каждый уголок его некогда черствого сердца, которое Эрен оживил, вдохнул жизнь своим существованием. — Делает. Мама улыбнулась на это. Она наклонилась вперед, и Леви помог ей, чтобы она могла обхватить его своими худыми руками. Сейчас она была такой хрупкой. Он чувствовал себя так, словно был окутан не более чем пряденой нитью, свисающей с искусно подобранной куриной кости. Он не помнил, чтобы она была такой худой, такой изможденной, и ему очень хотелось забрать ее обратно с собой, чтобы она проверилась в больнице, чтобы специалисты, в которых она нуждалась, диагностировали ее болезни и помогли ей выздороветь. «Время еще есть» — всегда говорил он себе. Мама будет ждать его грин-карту, и теперь она была так близко в его руках, что он почти чувствовал ее вкус. Он так отчаянно желал, чтобы это не было выбором между любовью, которую он испытывал к Эрену, и мечтами, которые он питал по отношению к своей семье. Вместо этого мама сделала выбор за него, поцеловав его в щеку и откинув волосы с его лица. — Тогда это все, что должно быть важно, Леви. Мы любим тебя, и мы благодарны за то, что ты делаешь для нас все, что в твоих силах, но не кажется ли тебе, что ты достаточно пожертвовал собой, чтобы мы могли жить в комфорте? У нас здесь не такая уж ужасная жизнь, любимый, и Фарлан почти закончил университет. Скоро он пойдет своим путем, и останемся только мы с Изабель, и я отложила достаточно денег от тех, что ты нам присылал, чтобы я могла отправить Изабель в наземную школу самостоятельно. Кто знает, может быть, она даже найдет себе историю любви, подобную твоей… — Ма, ты не можешь так думать. Ты все еще больна и… Мама покачала головой. — Леви, в какой-то момент тебе придется жить своей собственной жизнью, любимый, — она обхватила ладонями его щеку и сблизила их лбы, ее тонкие пальцы снова пробежались по его волосам тем нежным движением, которое он помнил с тех пор, когда был еще молодым, глупым и полным мечтаний. — Я думала, когда ты согласился жениться на этой девушке, ты наконец-то это сделаешь. Затем Фарлан сказал, что ты отправляешь нам каждый заработанный пенни и, вероятно, даже ничего не оставляешь себе. Ты не можешь продолжать так делать, любимый. У тебя тоже есть своя жизнь, и ты заслуживаешь того, чтобы жить ею. Если быть со своим молодым человеком делает тебя счастливым, я не хочу быть тем звеном, которое привязывает тебя к твоему браку и мешает тебе быть с ним и быть счастливым. В какой-то момент маминой речи он, должно быть, закрыл глаза, должно быть, начал плакать, потому что в тот момент, когда он заговорил, его голос казался влажным, забитым слезами. — Я знаю, ма. Но… Я имею в виду, что не только мне есть над чем работать. Эрен тоже женат, и мы на самом деле не обсуждали, что произойдет, если… ты знаешь, наши жены узнают или что-то в этом роде. — Ты хочешь, чтобы Петра узнала? Леви уже обдумывал этот вопрос раньше. Он не был настолько ослеплен своим влечением к Эрену, чтобы не подумать о том, что ему, возможно, придется делать, если Петра когда-нибудь обнаружит его неверность, или если он каким-то образом найдет в себе смелость усадить ее и рассказать ей, ну… обо всем. Он не хотел продолжать лгать ей. Петра спасла его от обреченного существования в Подполье, и она не заслуживала такого обмана от Леви. — Я хочу сказать ей, ма… Я думаю, что в конце-концов скажу. Но не сейчас, — он улыбнулся, вспомнив заявление Петры о том, что свет в конце туннеля, которым был его путь к грин-карте, может наконец закончиться. — У нас… скоро назначена встреча с иммиграционным управлением… вообще-то, в следующем месяце. Она думает, что они, возможно, наконец-то смягчатся, и я скоро получу грин-карту. После этого я могу взять всех вас с собой и… ну, мне нужно будет поговорить с Петрой о том, какие у нее планы на наш брак, стоит ли нам разводиться. — А твой Эрен? Леви пожал плечами, хотя и не смог сдержать довольной улыбки, тронувшей его губы. Эрен обещал ему… обещал. — Он сказал, что готов оставить ее, чтобы быть со мной. Я ответил ему, что на самом деле мне это не нужно, но если я получу грин-карту и Петра согласится… — Этого хватит, любимый. Не торопись с ним, если вы еще этого не сделали. Он выглядит таким молодым, Леви. Возможно, он еще не уверен, чего хочет, — мама снова обняла его, когда он открыл рот, чтобы возразить. — Я говорю это не потому, что хочу, чтобы ты порвал с ним, любимый. Я видела его пару секунд, и даже этого мне было достаточно, чтобы понять, что этот парень влюблен в тебя. Я просто говорю, что тебе нужно лучше заботиться о себе. — Я забоч… — Я знаю, что ты хочешь сказать, — сказала мама, теперь оживленно, когда она высвободилась из его объятий. — А теперь, думаю, тебе следует спуститься вниз и провести остаток дня со своей сестрой и любимым. Мне кажется, я слышу и голос Фарлана. Уверена, он хочет тебя увидеть; он так по тебе скучал, искал кого-нибудь, с кем можно поговорить о его делах в университете. Леви кивнул и выпрямился. Здесь, в центре комнаты, он мог стоять, не ударяясь головой о наклонный потолок. — Хочешь, я отведу тебя вниз, чтобы ты тоже могла поговорить с Эреном? Ответ Кушель был прерван голосом Фарлана, резким и раскатистым, доносившимся снизу, когда он высунул свою белокурую голову из прорехи в полу чердака, чтобы поискать Леви. — Леви! Блять, вот ты где! Он вскарабкался по лестнице, дважды ударившись головой о балки, прежде чем ему пришло в голову ползти вместо той странной утиной походки, которой он пытался подняться, когда подошел, чтобы обнять Леви и поцеловать маму в щеку. Леви уставился на своего брата. Теперь он даже не мог назвать Фарлана маленьким; он так сильно вырос, что был по крайней мере на тридцать сантиметров выше Леви. Но любезности были не тем, ради чего Фарлан вскарабкался на чердак. Как только Кушель отпустила его, он повернулся к Леви, в его взгляде была твердая сталь, когда он посмотрел своему брату в глаза. — Что, черт возьми, ты по-твоему делаешь, Леви? Пытаешься сделать так, чтобы нас всех убили? Леви моргнул. Фарлан раскраснелся, его пепельно-светлые волосы резко контрастировали с гневными пятнами румянца на щеках. Но то, что Леви сначала принял за восторг от того, что тот наконец-то совершил невозможное и смог найти способ навестить семью без того, чтобы мистер Рал натравил на его задницу всю мощь военной полиции, на самом деле было яростью, от которой у Фарлана перехватило дыхание, когда он схватил Леви за плечи и тряс его, пока у того не застучали зубы. — Что… — Не смотри на меня так, будто ты не знаешь, что чертов третий принц элдийского трона, блять, не сидит в нашей гостиной внизу! Что, черт возьми, с тобой не так, Леви? Какого хрена Эрен Йегер в нашем доме, и кто тебе сказал, что это нормально — приводить гребаную королевскую особу в чертово подполье?!

***

— Давным-давно жил-был король с тремя детьми… — Трое? Я думал, у короля их только двое, мама. — У короля было два сына, милый. Третий ребенок, самый старший — это дочь. — Но Кенни сказал… — А теперь помолчи; не слушай Кенни и его бредни. Скажи, ты хочешь сказку на ночь или поговорить о глупостях Кенни? Медленное моргание и наклон головы. Черные волосы рассыпались по бледным, худым щекам. — Сказку, мама. — Жил-был король с тремя детьми. В то время бушевала гражданская война, и люди искали, кого обвинить во всех грехах. Никому не нравился король, который не мог накормить свой народ, поэтому король забрал придворных, все семьи, что были ему верны, и бежал на остров под названием Парадис, где люди не могли до них добраться, потому что воздух и моря были под контролем, и военная полиция защищала их от нападений. — Они охотились на него, мама? Охотились на короля и его детей? Кенни сказал, что они убили каждого ребенка со светлыми волосами с того времени. Вздох. — Кенни скармливает тебе слишком много кровавых историй с тех пор, как вернулся с войны. — Кенни правда сражался на войне? — Да, родной. Вот почему Кенни все время такой сердитый. Он бился и сражался, приносил жертвы и проливал кровь, а теперь мы здесь, отгороженные и прячущиеся под землей, потому что король не хотел, чтобы мир знал, что он бросил свой народ и убил тех, кто преследовал его, его семью и его богатства. — Но как получилось, что у короля сейчас только два сына? — Ну, третий ребенок, эта бедная девочка… она была больна, когда они уехали, и не было возможности вернуться за ней. Подрагивающая, тоненькая простыня, натянутая, чтобы прикрыть маленькие, бледные черты лица, так что под горой одеял были видны только серые, бесцветные глаза. Приглушенный шепот. — Что с ней случилось, мама? — Мы не знаем, любимый. После войны был заключен договор — соглашение между странами и королевствами. Но народ сверг короля, и они не хотели возвращать ее отцу. Так что вместо этого она стала новой королевой народа, дочерней королевой, которую народ мог контролировать. — Она все еще жива, мама? Кенни говорит, что она исчезла. Мы вместе читали газету этим утром! Теперь я умею читать, мама! — Правда, милый? Тогда в следующий раз настанет твоя очередь рассказать маме сказку. Кивок. Тонкие руки обвились вокруг женского тела, когда ребенок прижался к своей матери. — Мы с Кенни расскажем тебе историю о сбежавшей королеве. Ты увидишь. Она оставила корону и своего маленького сына, чтобы найти пропавшего мужа, отверг... человека, который заботится о королевских делах, пока маленький король не вырастет и не станет новым королем! Кенни тоже думает, что он настоящий король. Это будет самая лучшая сказка на ночь в мире! Я расскажу это и Фарлану, чтобы он знал, прежде чем он родится, о мире, в котором он живет, — маленькие ручки обхватили круглый живот его матери. — Фарлан будет таким умным! Он будет даже умнее меня! Потому что я научу его, как быть умным. — Я уверена, что ты так и сделаешь, любовь моя. Я уверена, что ты так и сделаешь.