A Cheating Odyssey

— ..что? Он не услышал ничего из того, что Фарлан говорил дальше. Его рот двигался, но голова Леви была слишком забита разговорами и сценами из детства, снова и снова проигрывая издевательскую картину. Лицо Кенни, когда ему было шесть; он сидел за кухонным столом, поставив ноги в ботинках на облупившийся пластиковый ламинат, в то время как Леви взбирался на стулья и маленькую столешницу из пластика, чтобы дотянуться до чайника и не обжечься, наливая горячую воду в их чай. Кенни отпускал остроумные комментарии о пропавшей элдийской принцессе, посмеиваясь над глупостью королевской гвардии: «Говорю тебе, гоблин, не стоило забывать свое отродье, будто она чертов мешок с картошкой, который остался пускать корни в долбаном подвале». Об их совместном увлечении трехактным цирком, который представлял собой попытки королевского правительства вернуть принцессу Фриц, о ее взрослении, отрочестве, замужестве, рождении ребенка, исчезновении, о заголовках таблоидов о сбежавшей марлийской королеве, которая отреклась от своих обязанностей из-за заблудшего мужа, который, как многие полагают, скрылся на Ближнем Востоке, в Хизуру, в каких-то отдаленных уголках известного мира, которые не смогла найти даже всемогущая марлийская армия. О том, как Леви взрослеет, оставаясь очарованным разворачивающейся историей королевской семьи, о том, как элдийский король послал своих людей помочь Марли найти Дину Фриц и того некогда благородного аристократа, о котором все когда-то думали, что он — добрый доктор, который в одиночку предотвратил вспышку чумы в двух странах… как его звали? Гриша… Гриша… Увлечение историей королевской семьи унаследовал и его брат. Фарлан боготворил его во всем, что тот делал, хотя, когда Леви пошел по позорному пути Кенни, он запретил Фарлану повторять его опыт. Но Фарлан был не только его протеже, не только его самым большим поклонником; он превзошел Леви во всем, что тот делал. Его брат — тихий гений, слушал с широко раскрытыми, блестящими глазами, полными любопытства, когда Леви рассказывал ему сказки на ночь, как это делала для него мама: о короле, о пропавшей принцессе, о его теориях о том, что случилось с тем человеком… с тем человеком, как же его звали?! Леви ненавидел этого человека за то, что он бросил принцессу в башне, пока она не начала сходить с ума и не полезла по веревкам, сплетенным из ее собственных льняных волос, чтобы погнаться за любовью всей своей жизни, бросив своего маленького сына и отказавшись от своих обязанностей. Она уничтожила последнюю надежду тех элдийцев, что жили в Подземелье и надеялись, что принцесса придет на Парадиз, чтобы освободить их от гнета короля, чтобы она могла познать их боль, могла знать, что значит быть забытой, быть оставленной гнить позади, чтобы к ней относились не более чем как к запоздалой мысли… Фарлан пошел дальше Леви в их мальчишеском увлечении и поисках. Его образование в Эйнрихе гарантировало лучшие возможности, он общался с самыми яркими представителями своего поколения, обменивался воздушными поцелуями с богатыми и могущественными, с теми, кто знал и с теми, кто помнил, потому что у них были средства: они могли писать, публиковать и хранить в секрете знания о происхождении элдийского народа на Парадизе. К тому времени, когда Фарлан раскопал в архивах имя пропавшего мужа Дины Фриц, Леви это больше не интересовало. Он собирался жениться, найти выход из подземелий и обеспечить свою семью. У него не было времени на праздные поиски людей, которые не хотели быть найденными. У Леви была семья, которую нужно было кормить: брат, которого нужно было отправить в университет, сестра, которую нужно было содержать и одевать, мать, которую нужно было избавить от многолетнего непосильного труда. Ему нужно было угодить жене и произвести впечатление на ее скептичную семью. Гриша Йегер? Кто он такой? Леви было все равно. О, он снова женился? Завел еще одного ребенка? Леви не был журналистом или папарацци, чтобы заботиться о жизнях опальных аристократов. Это была область Петры, и Леви не стал бы совать свой нос в дела своей жены, не стал бы мечтать о том, чтобы влезать в ее рабочие процессы. Итак, Карла и Эрен Йегер? Возможно, новые члены королевской семьи в запутанной семье элдийского короля? Кем они были? Леви было все равно. Абсолютно точно все равно. До этого момента. Фарлан тряс его за плечи, а мама гладила по щеке. Ему было холодно. Его гудящий разум успокоился. Перед его мысленным взором возникло лицо Дины: она читала свои бульварные романы в своей одинокой чайной, где, казалось, появлялись только он и Эрен, и покровительствовала ее любимым кулинарным творениям, ее пирожным к чаю, которые любила Петра и сказала ему, что пробовала похожие, когда обедала с принцем Ури в Митрасе. Лицо Эрена рядом с мужчиной с семейной фотографии на каминной полке ее тихой, пыльной квартиры наверху. Они были пропавшими членами королевской семьи. Все эти годы они были теми, на кого Подполье возлагало надежды на освобождение. Сколько людей знали? Сколько друзей, семей и коллег Леви знали, пока он сидел там, совершенно неосведомленный, ничего не подозревающий. Фарлан знал, а он был всего лишь студентом — одним из тех, кого спонсировало королевское правительство и кто, конечно, общался с богатыми людьми Митраса, но, тем не менее, студентом. Петра должна была знать. Ее семья была на несколько степеней отдалена от королевской семьи, но Ралы были их близкими соратниками; иначе зачем бы ей регулярно обедать с такими людьми, как Ури Рейсс? Знали ли люди на работе? Эрвин должен был, упустить это было невозможно. Не поэтому ли он так упирался, что они не могут потерять Эрена? Эрвин — бывший военный. Присматривал ли он за пропавшим элдийским принцем? А что насчет Ханджи? Или Майка? Гергер и Нанаба, Люк и Несс? Марлен из отдела кадров? Все ли они знали? Смеялись ли они втайне за спиной Леви, когда он путался в наставничестве Эрена по работе и трахался с ним вне ее? Если они знали, что он принц, знали ли они о его романе с Леви? Они, должно быть, все хихикали над тем, каким полным идиотом Леви, должно быть, выглядит на работе, краснея и заикаясь рядом с ебаным принцем, как будто он был шлюхой, которую нужно было спасать от самой себя. — …иду за водой, — мамин голос доносился издалека, сквозь океан зазубренного стекла и разбитых вдребезги снов. — .Учись быть тактичным! Ты знаешь, что твой брат ранимый… скажи что-нибудь тому молодому человеку внизу, ты меня слышишь?.. Это была попытка вырвать себя из трясины памяти, когтей истории такой древней, что паутина в мозгу Леви вырастила свою собственную паутину. Фарлан поднялся на ноги и потащил Леви за собой к уродливому окну с жалюзи, выходящему на сырой переулок позади их дома. Он похлопал Леви по карманам, достал портсигар и поджег две сигареты, сунув одну в рот Леви. — Кури, брат, — сказал Фарлан. — Убивает твои легкие, но охуенно проясняет мысли. Леви наощупь взял сигарету за фильтр, чтобы она не упала и не стала причиной пожара. Порция никотина, наполнившая его легкие и распространившаяся по кровотоку, была долгожданным бальзамом на знакомство с комнатой, в которой он когда-то играл ребенком, но которая теперь казалась далеким альтернативным измерением. Та, которой он больше не принадлежал. — Как ты… — Он не знал, спрашивал ли он о его курении, о курении Фарлана — он был точно уверен, что Фарлан не курил, когда Леви покидал подземелья, или об Эрене. Это было все, что сейчас эхом отдавалось в голове Леви. Эрен. Эрен, Эрен, Эрен. Он хотел сбежать вниз, забрать своего парня и уйти, чтобы никогда не возвращаться, держать Эрена подальше от этих людей, которые знали, кто он такой, которые могли бы выдать его королевскому правительству и забрать его у Леви, чтобы его больше никогда не видели и не слышали. Они заперли бы Эрена в стеклянной клетке в королевском дворце, как они сделали с королем, с принцем Ури, со всеми и вся, кто мог бы знать или заботиться о бедственном положении таких людей, как он. И Леви никогда больше не увидит своего возлюбленного. Никогда больше не обнимет его. Никогда не полежит с ним в кровати, не займется любовью, не скажет, как любит… Как будто он недостаточно соперничал за это с женой Эрена. Должен ли мир настаивать на том, что они не подходили друг другу? Леви — беспризорник, уличная крыса, подонок из подполья и Эрен-принц? Блядский ад. Перестань думать об этом, Леви. Ты уже решил, что у вас с ним никогда не будет отношений. Во всяком случае, не в долгосрочной перспективе. — Ради бога, это напечатано у тебя на ебаной толстовке, — сказал Фарлан. — Ты думаешь, что замена двух дурацких букв одурачит любого идиота, который знает, что Дина Фриц вышла замуж за Гришу Йегера? Ты был тем, кто прочитал мне ту новостную статью, Леви. Если я покопаюсь в старых записных книжках, которые ты использовал для нашей «одержимости далекой принцессой», я, вероятно, раскопаю что-нибудь еще. Рука Фарлана дернулась, небрежно смахнув пепел в сторону единственного дешевого ламинированного комода, в котором хранилась вся их жизнь. Вся жизнь их семьи. Старая одежда, старые бумаги, старые записные книжки. Даже старая униформа Кенни, оставшаяся с тех времен, когда он служил в элдийских вооруженных силах. Фарлан нервно щелкал зажигалкой Леви, в которой уже заканчивалось горючее. Она не срабатывала, и тот потянулся было за спичками, но Леви перехватил его руку. — Прекрати это. Фарлан нахмурился. — Прекратить что? Нет, ты прекрати это, Леви. Что этот человек делает в нашем доме? Ты трахаешься с ним? Боже милостивый, Леви! Ты женат! Леви нахмурился в ответ. — Тебе не нужно продолжать тыкать меня в это носом. Не то чтобы я не живу с этим каждый гребаный день, — он выпустил дым. — Я не собака. — А ведешь себя как паршивая псина! — взорвался Фарлан. — Ты, блять, ведешь себя так, будто у тебя память золотой рыбки: женился на той женщине, а теперь спишь с этим мужчиной и приводишь его сюда! Кто это был, кто ныл о том, что королевское правительство угнетает нас? Разве эти два фактора не являются частью проблемы? Он гребаный принц, Леви! Он — часть ебаной проблемы, и ты не можешь говорить мне, что он не знает, кто он такой, иначе тебя бы здесь, блять, не было! В ушах Леви зазвенело от эха голоса Фарлана. Это растаяло в какофонии воспоминаний, бесконечно требовавших внимания в глубине его головы. Он не хотел этого. Он никогда не хотел ничего из этого. — Ты думал, я, блять, знал это? Я не знал, Фарлан! Ты можешь называть меня чертовски тупым, потому что я такой и есть, но я не знал! Фарлан рассмеялся, и это вскипятило кровь Леви. Его брат смеялся над ним. Насмешка над этим. Капающий яд. — Так это все, что ты можешь сказать по этому поводу? Тебе недостаточно твоей богатой жены-свиньи, ты тоже должен выставлять себя шлюхой перед гребаной королевской семьей? О! О! Он не просто чертов принц, а к тому же ебаный лживый ублюдок! — Фарлан покачал головой. — Боже, Леви, неужели в твоем карликовом теле не осталось ни капли гребаного самоуважения? Ты говоришь, что ты не собака, но каждая гребаная благородная свинья принюхивается к тебе, и ты подставляешь зад, как сука во время течки! Это было последней каплей. Жужжание стихло, сменившись тишиной, которая звенела у него в ушах, заглушая удар кулака по челюсти. Боль взорвалась в костяшках его пальцев. Человеческая челюстная кость была одной из самых прочных костей на лице человека. Его пальцы болели. Он думал, что у него вывихнуты средний и указательный пальцы. Ему было все равно. Фарлан схватился за ту сторону лица, куда Леви ударил его, злобно глядя на Леви. — Так вот в чем дело? Ты так, блять увлечен им, этим чертовым принцем, что ударишь члена семьи из-за него? Что он с тобой сделал, а? Трахнул так, как тебя никогда раньше не трахали? Он тоже заплатил тебе? Вот откуда сейчас поступают все звонки? То дерьмо, которое ты прислал нам в своей последней посылке? Не можешь купить маме лекарство для спины, пока твой бойфренд за все не заплатит? Тебе пришлось объединить деньги, которые ты получаешь от него и своей жены, чтобы купить нам гребаные таблетки кальция и чернику? Разве это дерьмо не стоит гроши там, где ты живешь? Может быть, это то, что тебе следует сделать, а? Выдои из этого чертового принца все, чего он, блять, стоит! Не может быть, чтобы это было так уж много, учитывая, что он бастард. Леви уставился на него сверху вниз, борясь с желчью и ужасом, подступающими к горлу из-за того, что он поднял руку на своего брата. Дело было не в Эрене. Дело было даже не в Петре. Он не был шлюхой. Да, он был содержанцем, но он не был шлюхой. Его достоинство не продавалось. Он продал свою индивидуальность, свою ориентацию, но он не продал свое достоинство. Пока нет. Теперь его раздражало, что он был готов сделать именно это, если это означало, что его семья выйдет с ним на улицу, попробует вместе с ним чистый воздух и яркое, согревающее солнце. Мама, Изабель и Эрен все вскарабкались по лестнице, Эрен ухватился за край пола, раскинув руки, когда подтягивался. Он схватил Леви за талию, оттаскивая его от Фарлана, когда тот бросился вперед, чтобы снова напасть на него. — Леви! Леви, остановись! — Изабель взвизгнула, втискиваясь между своими братьями. Фарлан попытался отомстить, но мама вцепилась в него и не отпускала. Леви хватал ртом воздух, кровь стучала у него в висках. Эрен шептал ему на ухо неразборчивые слова. Его имя и кучу нежностей. «Успокойся, любимый, все хорошо, все в порядке. Он твой брат, не причиняй ему вреда. Не причиняй себе вреда». Он хотел слушать, ему было необходимо слушать. Но он не мог побороть ярость, клокотавшую в его горле. Он не мог придумать ничего, чем можно было бы ударить своего брата в ответ, кроме кулаков. Фарлан был на него не похож. Он позаботился о том, чтобы ни Фарлан, ни Изабель не стали такими, как он. Как Кенни. Как мама. Он так усердно работал. Он, блять, годами отрицал то, кем он был. Прятался, как трус, от чего-то, что не нуждалось в сокрытии. И для чего? Ему не нужно было, чтобы их презрение бросали ему в лицо пощечинами, как запах дерьма, от которого он бежал пять лет назад. — Не смотри на меня так, будто тебе не выгодно, что я продался наземникам! — выплюнул он, пытаясь скинуть с себя руку Эрена, хотя его возлюбленный не отпускал. — Ты, блять, смеешь… — он не мог этого сказать. Слезы и сопли затрудняли разговор. Он не был шлюхой. Он не шлюха. — Может быть, тебе следовало спросить меня, чего я хотел, прежде чем ты пошел и послал гребаный поцелуй Иуды всем этим свиньям, а? — возразил Фарлан. — Я не хотел, чтобы ты уходил! Не так, как это сделал Кенни, Леви. Я просто хотел, чтобы мой брат остался. Я хотел, чтобы ты остался! Он открыл рот, готовый вывалить еще больше обвинений, желая ударить, желая причинить боль в ответ — он этого не заслужил. Он все делал для них. — Леви, прекрати это, — сказал Эрен, и его голос был подобен бальзаму, успокаивающему зияющую, багровую рану на обнаженных, ноющих нервах Леви и растоптанных клочьях его разбитого сердца. Леви всхлипнул и вырвался из рук Эрена, карабкаясь вниз по лестнице и чуть не поскользнувшись на усеянном щепками незаконченном дереве. Ему показалось, что он услышал, как Эрен бормочет извинения его матери и Изабель. Ему было все равно. Ему нужно было убраться отсюда. Нужно было быть подальше от этого — от этой грязи, которая окутала его, которая въелась в его кожу и проникла в его органы, отравила его кровь и дыхание. Возвращаться было ошибкой. И если бы ему пришлось прорываться сквозь блокаду, если бы ему пришлось унижаться и умолять, чтобы его выпустили из Подполья без Эрена за спиной, если бы ему пришлось выставить себя шлюхой, по-настоящему выставить себя шлюхой, он бы это сделал. Он не мог быть здесь. Да, были воспоминания, но они были на вкус как пепел вместе с мостом, который он сжег между собой и своим братом. Ему здесь больше не место. Но наверху места для него тоже не было. Ему нигде не было места.

***

Леви неподвижно сидел на пассажирском сиденье машины. Он не произнес ни слова с тех пор, как Эрен догнал его, когда он вышел из дома и направился прямо к выходу из Митраса. Эрен рассыпался в извинениях перед миссис Аккерман, оставил подарки, которые он купил от имени Леви для Изабель и выбежал вслед за своим парнем. Он не знал, что сказал брат Леви, только слышал, как они выкрикивали непристойности друг другу; затем Фарлан взвыл, а Изабель бросилась к лестнице, за которой быстро последовала Кушель. Эрен передал Дороти ее матери и приступил к делу. Он действительно не ожидал, что его миниатюрный, похожий на мышку, обычно скромный любовник будет тем, кто разукрасит лицо своему брату. Конечно, Фарлан Аккерман не отличался совсем уж крепким телосложением. Он приехал через некоторое время после того, как Леви исчез наверху со своей матерью и сестрой, даже немного поговорил с Эреном, поскольку тот был лицом, которое он не сразу узнал среди гостей Изабель. Эрену показалось странным, что он так долго смотрел на него после того, как их разговор закончился, и он снова повернулся, чтобы поиграть с Дороти, но Фарлан больше не сказал ему ни слова и только побежал вверх по лестнице, когда снова появилась Изабель. Шум от такого количества тел, набившихся в маленький дом, заглушил любую драку, произошедшую между братьями, когда Фарлан поднялся наверх. Кушель, с грохотом спускающаяся по лестнице и кричащая, чтобы Изабель принесла ей воды и какую-то таблетку, которая, как Эрен только позже понял, была успокоительным, побудили его к действию. Теперь они вернулись в Трост, сидя на затемненной автостоянке Центрального вокзала Троста после того, как Эрен поймал Леви, готового наброситься на военную полицию на блокпосту. Утихомирить Леви было непростым подвигом. Он никогда не видел его таким злым, таким пылающим от ярости. Из них двоих Эрен всегда был самым вспыльчивым. Леви всегда был уравновешенным и спокойным, может быть, даже сухим, невозмутимым, если только они не трахались. Когда они трахались, Леви превращался в кричащее месиво, скулящее и всхлипывающее от оргазма, от этого вида Эрен получал удовольствие. Он предполагал, что его возлюбленный всегда был таким, всегда покорным, всегда уступчивым. Это не было несправедливым обобщением, учитывая, как сильно Леви из кожи вон лез, чтобы угодить всем: Эрену, жене, боссу, семье… Даже когда Эрен вел себя в своем худшем проявлении, когда был полным придурком, трахая Леви в зале заседаний в офисе, несмотря на страх разоблачения, жестоко обращаясь с ним и оставляя следы, которые его скучная жена могла обнаружить, Леви никогда не злился, никогда не расстраивался. Теперь он был расстроен, и Эрен не знал, что делать. Леви даже не взглянул на него с тех пор, как они покинули его дом, и Эрен был… ну, он точно не волновался, но поведение Леви было… тревожным. Пугающим. Эрен знал, как затащить в свою постель даже самых холодных женщин. Леви был одним из самых легких завоеваний: он сдался после нескольких удачных касаний и добрых слов. Он так отчаянно нуждался в Эрене, и тот считал само собой разумеющимся, что он будет таким все время. Леви, конечно, никогда не показывал Эрену никакого другого лица, кроме того, которое было совершенно одурманено им. Теперь, когда он столкнулся с совершенно другим Леви, Эрен был поставлен в тупик. Он никогда раньше не тратил столько времени на погоню за другим мужчиной или женщиной, но он побежал за Леви и не дал ему броситься на штурмовые винтовки военной полиции. Это было все равно что быть с мужчиной, который жаждет смерти. Воскресным днем они бродили по ленивым улицам Митраса. Эрен сначала подумал, что Леви просто нужно выкинуть из головы ту чушь, которую наговорил ему Фарлан. Ему просто нужно было остыть. Эрен последовал за ним. Раздраженного Леви нельзя было оставлять одного на улице, особенно в Митрасе, где полицейские могли просто забрать его с улицы и бросить обратно по ту сторону блокады. Он никогда не смог бы выбраться обратно. Когда день клонился к вечеру, и они углубились в районы столицы, в которых даже сам Эрен не бывал, до него дошло, что Леви понятия не имел, что он делает и куда направляется. Все, что ему было нужно — это ставить одну ногу перед другой, продолжать идти до тех пор, пока идти будет некуда. Эрен потащил его на Центральный вокзал, чтобы они могли сесть на поезд обратно в Трост. Леви не оказал никакого сопротивления и позволил Эрену вести его, куда тому заблагорассудится. Эрен хотел отвезти их в ресторан, уговорить Леви съесть что-нибудь, что угодно. Он не съел ничего, кроме нескольких кусочков торта на неудачной вечеринке Изабель, и теперь выглядел как привидение, уставившись куда-то вдаль пустыми глазами, положив руки на колени. Эрену пришлось протянуть руку и пристегнуть его гребаный ремень безопасности. Что, черт возьми, это было? Он на это не подписывался. В то же время он не хотел оставлять Леви на произвол судьбы. Он был… ну, теперь он должен был нести за него ответственность, не так ли? В конце концов, именно он привел Леви в Подземный Город. Тот, кто по глупости разоблачил продолжающееся существование Кенни Аккермана в качестве констебля военной полиции, когда он знал, что Леви предполагал, что его дядя мертв и пропал, и скатертью ему дорога. Их утренняя одежда, которую они сняли, когда день еще не пошел насмарку, валялась на тесном заднем сиденье. Эрен схватил джинсы Леви и протянул их ему. — Так вот оно что, — наконец сказал Леви, и его голос был не более чем хриплым, когда он уставился на мятую толстовку с капюшоном и кроссовки для бега у себя на коленях. Он не смотрел на Эрена. Эрен нахмурился. — Что? Я отвезу тебя обратно домой. Ты не в порядке и тебе нужно отдохнуть. Хочешь, чтобы я отвез тебя куда-нибудь еще? — Отвези меня куда-нибудь еще… — повторил Леви тем же омертвевшим голосом. Его голова повернулась к Эрену. Слез не было. Леви, казалось, не знал, как плакать, не знал, как справиться с самим собой, когда ссорился со своей семьей. Эрен задавался вопросом, бил ли он когда-нибудь своего брата, когда они были моложе; дрались ли когда-нибудь братья и сестры. То, как он автоматически отмахнулся от Изабель, которая объявила всему миру, что ее старший брат был содержанцем, то, как он автоматически защищал ее перед их матерью, когда Кушель наорала на Изабель… Леви был гребаным терпилой, и то, что сказал ему Фарлан, должно быть, стало последней каплей, которая сломала ему хребет. Эрен потер лицо и положил руки на руль, склонив голову на предплечье, и наблюдал за бессмысленным взглядом своего возлюбленного, устремленным куда-то мимо уха Эрена. Он тоже хотел разозлиться, хотел сравняться с яростью Леви, когда тот выскочил из дома, будто дьявол укусил его за задницу и выгнал из подполья. Леви никогда не говорил о своем браке… даже когда Эрен спросил его, почему он продолжает оставаться со своей женой, когда было ясно, что они совершенно не любят друг друга. Эрен хотел устроить скандал, хотел разозлиться так же сильно, как Леви на своего брата. Но один взгляд в его пустые глаза, на опущенные плечи, на нервное подергивание пальцев на коленях, и Эрен не смог заставить себя быть монстром, которым все его знали. Леви был потрепан. Эрен был не самым чутким из людей, но даже он мог почувствовать, как рваные края контроля Леви распадаются в осколочном стеклянном взгляде, безмолвии, бесцельном блуждании, в том, как он сейчас открыл рот, но не произнес ни слова. Леви нуждался в нем. Эрен раньше никому не был нужен. Ни его родителям, когда они умерли, ни Дине, которая не нуждалась в сироте, о которой нужно было заботиться, но тосковала по любви сына, которого сама бросила, чтобы преследовать своего пропавшего мужа, ни его брату, который хотел только закрепиться в элдийском обществе, чтобы утвердить свои права на трон; марлийской короны недостаточно для его мечты об истинном контроле. В Либерио Зик был символом. В Элдии он был бы богом. Зику не нужен был Эрен. Он хотел брата, который привел бы его в Элдию, втерся бы в доверие к Ури Рейссу, чтобы наследный принц смог взойти на трон. Эрен не был заинтересован в борьбе за власть. Все, чего он хотел — это деньги Зика, чтобы он мог поить вином и угощать мужчин и женщин, которых выбирал для завоеваний. И теперь… что ж, ему нужно было богатство Зика, чтобы защитить Леви. Потому что Эрен Йегер был лжецом и мошенником, но он не думал, что лгал, когда говорил с Леви. Не сейчас, и, может быть, никогда. Он почувствовал, как еще один осколок маски раскрошился и исчез. Глаза Леви проследили за его рукой, когда он потянулся вперед, коснулся безупречной гладкости его бледной щеки. — Чего ты хочешь, Леви? Леви уставился на него так, словно у него выросла вторая голова. — Чего я хочу? Чего я хочу? Какая, черт возьми, разница, чего я хочу? — смех, вырвавшийся из его охрипшего горла, ранил Эрена. Это был звук гвоздей, скребущих по классной доске. Бесцветный, визжащий. Уставший. — Какая разница, чего я хочу, когда людям, которых я хочу защитить, людям, о которых я забочусь, людям, за которых я, блять, ежедневно продаю свою душу, наплевать на меня? Он снова рассмеялся; жестко, пугающе. Как монстр из ночных кошмаров. Это был настоящий ужас. Смех сломленного человека. Глаза Леви были яркими, лихорадочными, когда он приблизил свое лицо к Эрену. — Скажи мне, Эрен, тебе не все равно? Тебе, блять, было настолько не все равно, чтобы сказать мне, кто ты на самом деле? Кто на самом деле та блондинка, в чей дом ты продолжаешь меня приводить? Почему твой брат богат, как Сатана, и почему он финансирует тебя? Или ты надеялся, что я никогда не узнаю, кто такая Дина Фриц-Йегер? Ты надеялся, что бедный, невежественный Леви, — он произнес свое имя с таким ядом, с такой непревзойденной ненавистью к самому себе, что Эрену захотелось заткнуть ему рот, боясь, что он может выблевать свое кровоточащее сердце на панель управления своей машины, — никогда не узнает, что ты на самом деле какой-то галантный принц, который здесь, чтобы увести меня прочь, чтобы я был твоей полуночной Золушкой? Если бы он прикоснулся к нему, если бы попытался утешить его, он рисковал уколоться, порезаться обо все зазубренные края Леви; колючая проволока, которую он сплел вокруг себя, чтобы защитить растоптанную, избитую и окровавленную душу, внезапно обнажилась. Эрен не был мазохистом, но он сбросил броню, которую всегда надевал, и побрел по этой ничейной земле, приветствуя каждую взрывающуюся мину, бурлящую в трясине черной, запутанной ярости Леви. — Да, — сказал он, и еще один обломок маски упал. Гниль заживала, прижигаемая раскаленным взглядом пустых глаз Леви, одновременно огненным и обжигающе холодным, как метель или шквал в середине весны. — Неужели это действительно так ужасно, если я хочу спасти тебя от тебя самого? Леви уставился на него так, словно не мог поверить, что он настоящий. Маленький мальчик в голове Эрена кричал, чтобы его выпустили на свободу. — Почему? И внезапно все стало яснее, чем ослепительный блеск самого безупречного бриллианта. Эрен смотрел в ответ, затаив дыхание на долгое мгновение, его ладонь прижалась к щеке Леви, большой палец прошелся по изгибу верхней губы. Какой же гладкой и безволосой была его кожа. Почти как фарфор. Гладкая и хрупкая, готовая сломаться при слишком грубом обращении, но удивительно устойчивая к нагреванию и давлению. Такая бессмысленная деталь, на которой нужно сосредоточиться, когда вместо этого он должен был заметить, как дыхание Леви сбилось от его прикосновения, как он явно хотел отпрянуть от прикосновения, но все равно прильнул к ладони Эрена, как кот, выпрашивающий толику внимания. Эрен никогда раньше не был нужен, и теперь, когда он был нужен, теперь, когда Леви нуждался в нем… он был пьян от этого. Пьянее, чем когда он думал, что насытился уязвимостью Леви. Он провел рукой от губ Леви к задней части его шеи и притянул его ближе. Были слова, которые не заслуживали даже тишины пустой парковки темной ночью. Секреты, которые должны были остаться между прерывистыми вдохами несчастных влюбленных, чьи бледные лица освещались только отражением желтого уличного фонаря в их потрескавшихся зеркальных глазах. В глубине души Эрен думал, что нет ничего прекраснее, чем сотни отражений его самого, без маски и обнаженного, в острых как бритва осколках бездонных зеркальных глаз Леви: ищущих, тоскующих, желающих, нуждающихся в нем, и только в нем. Его не волновало, что кто-то уже заплатил золотом и серебром, чтобы обеспечить свободу Леви, запер его в позолоченной клетке, из которой он не видел выхода, завернул его в лайковую кожу и защитил от суровой реальности мира, который не хотел и не нуждался в нем там. Его не волновало, что кольцо какой-то потаскухи приковало Леви к семье и имени, которые не хотели его и не заботились о нем. Ему было все равно. Потому что то, как Леви умолял сейчас, когда его душа истекала последней кровью за его стеклянными глазами, то, как он просил правду, то, как он видел Эрена, видел за именем, за очарованием поклонника принца, который на самом деле был не более чем камнем среди бриллиантов, паршивой овцой. — Потому что я люблю тебя. И Эрен поцеловал его.