Горькая месть

Ипполит осторожно постучал в дверь. — Нет никого! Уходите! — послышался раздраженный голос Рылеева. — Кондратий Федорович?.. — в дверях показалась лохматая голова юноши. Рылеев импульсивно ходил по комнате, обмахиваясь листом бумаги. На нем были лишь светлые брюки и расстегнутая до пупка рубашка. Заметив Ипполита, он сбавил темп ходьбы и, едва улыбаясь, пригласил мальчишку в комнату: — А, Полюшка, это ты… Проходи. Ипполит замер на пороге, разглядывая полуобнаженную грудь поэта. — Ах, извини, — тяжело сглотнув, хохотнул Рылеев, — душно мне что-то, нехорошо… — Кондратий Федорович, я могу зайти в другой раз, — пожал плечами Ипполит, — выздоравливайте. Рылеев поспешил его остановить: — Нет-нет, не уходи! Ты, должно быть, стихи принес? Ах, не обращай внимания на беспорядок, — суетился поэт, — сейчас налью тебе чаю. Тьфу, он остыл! К черту чай, сейчас принесу вина, а лучше — водки. С этими словами Рылеев исчез за дверью соседней комнаты. Ипполит аккуратно повесил шинель на спинку стула и положил папку со стихами на рабочий стол поэта. Внезапно его руки коснулось что-то мягкое. — Мяу! Из кипы бумаг показалась мордочка котенка. — Овидий! — заулыбался парень и взял котенка в руки. В кабинете появился Рылеев с бутылкой водки в руках. — Точно, молоко! — и вновь скрылся за дверью. Ипполит сидел за столом и нежно гладил шерстку котенка, пытаясь в уме сложить картину происходящего. Взмыленный Трубецкой с разбитой губой и бешеным взглядом, в одной рубашке выскочивший на улицу. Столь же взмыленный Рылеев и его необъяснимое желание напиться. Да что, черт возьми, здесь произошло? Рылеев вновь возвратился в кабинет, но уже с тарелкой молока. Овидий вырвался из рук Ипполита и подбежал к миске. — Прости, малютка, прости! Папенька совсем про тебя забыл… — припевал Кондратий, почесывая лакающего молоко котенка за ухом. — Ипполит Иваныч, который раз видимся, а все забываю спросить. Сколько вам лет, любезный? — Восемнадцать. — Такой юный и такой талантливый! — восхищенно воскликнул поэт. — Друг мой, сделаешь одолжение господину литератору, выпьешь с ним по стаканчику? Заодно и стихи твои почитаем. Ипполит всем своим нутром чувствовал неладное. За последние пару дней он привык к излишней приторности слов Рылеева, его чересчур ласковой манере речи, однако все равно нечто необъяснимое заставляло его настораживаться. Решив, что, в конце концов, не каждый день тебе предлагает выпить твой кумир, Ипполит кивнул. — Да, конечно! Петр Николаевич как уснул вчера, так больше не просыпался. Вот я и подумал: нужно воспользоваться моментом и встретиться с вами. — Все верно подумал, друг мой. Он с тобой носится, как курица с яйцом, а ведь ты отнюдь не маленький мальчик, — с этими словами Рылеев протянул Ипполиту стеклянный стакан, — обожди пить, вот, бери огурчики с хлебом, — Рылеев пододвинул парню тарелку. — Спасибо, Кондратий Федорович, — улыбка не сходила с лица мальчишки, — за что пьем? Рылеев пристально посмотрел в глаза Ипполиту, отчего последнему стало не по себе. — За преданность. Стаканы звонко чокнулись. Рылеев залпом осушил стакан и занюхал рукавом рубашки. Ипполит хотел последовать примеру кумира, но, поморщившись, осилил только половину, после чего закинул в рот огурец. — Ипполит Иваныч, — Рылеев подвинул свой стул поближе к гостю, — скажите мне: вам когда-нибудь доводилось мстить людям? — Вроде не припомню такого… — задумался Муравьев. — Я вам так скажу: один раз попробуете — потом не остановитесь. Тебя обидели — ты обидел в ответ, — Рылеев закатал рукава рубашки, — тому, кого ты обидел, это не понравится, и он снова тебя обидит… Ипполит внимательно смотрел на лицо Рылеева, пытаясь понять, к чему он ведет разговор. — И что же получается? Получается замкнутый круг из обид. Ты — тебя, ты — тебя. Понимаешь? — И правда… — Нужно уметь прощать, друг мой. Это единственный способ разорвать этот проклятый круг. Держать обиду в себе, надеясь, что время поможет, выплескивать ее в творчестве — не важно. Главное, не мстить обидчику. Рылеев положил ладонь на плечо Ипполита. — И самое досадное, мой любезный, что я не умею прощать. Поэт горько усмехнулся. Ипполит, воспользовавшись случаем, спросил: — Кондратий Федорович, вас обидели, так ведь? Я угадал? — И не просто обидели, — Рылеев вертел в руке пустой стакан, — меня морально уничтожили. И знаешь, было бы не так больно, если бы это сделал какой-нибудь Свистунов. Но нет! Это сделал единственный человек, которому я целиком и полностью доверял. Ипполит вновь вспомнил взволнованное лицо Трубецкого, но из тактичности промолчал. — Господи, загрузил мальчишку, — вновь рассмеялся Рылеев, — не бери в голову. Судьба сама всех рассудит. Так, что у нас по стихам? Спустя добрые полчаса чтений, Рылеев вынес вердикт: — Вот это я забираю себе. А это, — поэт протянул пару листов Ипполиту, — тебе на доработку. Ладушки? — Спасибо вам огромное! — на лице мальчишки расплылась улыбка. — Было бы за что. Ну что, еще по одной? Мужчины вновь сделали по глотку крепкого напитка. — Кондратий Федорович, я вчера вскользь услышал, что вы сказали Свистунову что-то про баню. Могу я узнать, что вам об этом известно, и откуда? — наконец осмелился спросить Ипполит. — Слухи, мой любезный, вещь очень коварная, — Рылеев откинулся на спинку стула, — имен я называть не буду, но скажу тебе так: некий товарищ твоего товарища, тоже с двойной фамилией, был в ту ночь с вами в одной бане. Ипполит моментально понял, о ком идет речь. — И якобы гражданин Свистунов настойчиво пытался обесчестить твое невинное тело. — Это неправда! — воскликнул покрасневший до кончиков ушей Ипполит и опустил взгляд в пол. — Точнее, да, он пытался… но я сбежал от него! Потому что… потому что он мне омерзителен! — Полюшка, все в порядке, ты можешь мне доверять! — подвыпивший Рылеев приобнял Ипполита. — А вы, вы… — Ипполит почувствовал, что ему от волнения не хватает воздуха, но все же выпалил: — вы мне симпатичны! Рылеев слегка опешил от такого признания. — Извините, Кондратий Федорович, с губ само сорвалось… — пытался оправдаться мальчишка, — можно я сниму мундир? — Конечно, будь как дома. Ну, слушай, в твоем признании нет ничего постыдного. — Рылеев помог Ипполиту снять мундир. — Раз ты сдружился с Петром, чтобы с его помощью отправлять мне в столицу свои сочинения, раз ты так дорожишь моими автографами, то вполне естественно, что я тебе симпатичен. Ты не хотел славы, ты хотел моего внимания, и я это прекрасно понимаю. У меня у самого есть кумиры. Рылеев взял в руки дрожащие ладони Ипполита. — Нет, Кондратий Федорович! — юноша понимал, что душит его вовсе не жара в квартире, а разгорающиеся чувства к поэту. — В момент нашей первой встречи вы стали для меня больше, чем просто кумиром! Вы… вы такой добрый, обходительный, вы замечательный! Рылееву доставляло невероятное удовольствие наблюдать за тем, с какой силой пылают глаза мальчишки. Он вспомнил себя, когда точно таким же влюбленным взглядом впервые смотрел в глаза Трубецкому. — Полюшка… — Рылеев заправил прядь волос юноше за ухо и прикоснулся губами к его румяной щеке, оставив на ней чуть влажный след от поцелуя. Ипполит всхлипнул. Рылеев заметил, как по юношеской щеке скатилась слеза. — Ангел мой, что случилось? — Кондратий Федорович, я люблю вас! В голове поэта вырисовывался идеальный план возмездия. Он нежно схватил Ипполита за подбородок и приник к его чувственным алым губам. Этот короткий, но полный нежности поцелуй опьянил юношу похлеще самого крепкого алкоголя. Пальцы Ипполита проскользнули под расстегнутую рубашку Рылеева, рисуя на его коже невидимый замысловатый узор. Поддавшись искушению, юноша сам не заметил, как его тело растворилось в нежных, но цепких руках поэта. Он запрыгнул на колени Кондратию, сжав его талию меж своих бедер. Румяное юношеское лицо озаряла счастливая улыбка. Волнение сменилось блаженством. Рылеев осторожно встал, придерживая Ипполита за бедра. Поля обхватил руками шею поэта и зарылся носом в его каштановые кудри. — Кондратий Федорович, вы сделали меня самым счастливым человеком на свете! — восторженно произнес Ипполит. — Я всего лишь тебя поцеловал! — улыбнулся Рылеев, неся юношу в сторону дивана. — А мне большего и не надо. — Или надо, но ты не хочешь себе в этом признаваться, — сказал Рылеев, пристроившись на диване и вновь усадив Ипполита к себе на колени. — Да, вы правы, — Поля с блаженным трепетом посмотрел в глаза Рылееву, — я хочу сделать счастливым и вас. Юноша вновь коснулся бархатных и столь желанных губ поэта. Рылееву доставляли необычайное удовольствие хоть и неумелые, но искренние поцелуи мальчишки — в губы, в кончик носа, в висок. Поддавшись греховному искушению, Рылеев аккуратно снял с Ипполита рубашку, обнажив перед собой невинное мальчишеское тело. — Бриллиант… — с предвкушением шептал Рылеев, покрывая грудь юноши поцелуями, — а теперь спускайся вниз, ангел мой. Ипполит послушно встал на колени перед поэтом и несмелыми движениями расстегнул его брюки. Рылеев чуть наклонился вперед и провел пальцами по лицу мальчишки от виска до подбородка. Наконец, он дотронулся до пухлых губ Ипполита, окунув большой палец ему в рот. Возбужденный юноша обхватил губами палец поэта. Рылеев, слегка прикусив губу, вынул палец обратно, оставляя на подбородке Ипполита тонкую ниточку слюны. — А теперь так же, но аккуратнее. С этими словами Кондратий обнажил свой член и неспеша ввел его в горячие мальчишеские уста. По телу Ипполита пробежали мурашки — не то от страха, не то от удовольствия, а, может, и от всего вместе. Он осторожно обхватил плоть губами, вцепившись пальцами в бедра поэта. Сначала движения были робкими, медленными, а затем, войдя во вкус, юноша ускорил темп. Рылеев прикусил губу еще сильнее. Он запустил пальцы в кудри Ипполита и постепенно вводил член все глубже и глубже. Ипполиту становилось все тяжелее дышать, и спустя несколько секунд он резко отстранился. Не поднимая глаз на поэта, юноша бросил взгляд на блестящий от влаги орган и, отдышавшись, провел круговым движением языка по головке члена. Рылеев не удержался и застонал. — Это запрещенный прием! Нет, ангел мой, рано нам еще кончать! Ипполит улыбнулся и продолжил наращивать темп и глубину. Плоть поэта упиралась юноше в глотку, отчего на его глазах проступали слезы. — Ты не давись, руками помогай. Рылеева возбуждала неопытность Ипполита. Казалось, с каждым толчком обида на князя становилась все слабее, а чувства к пылкому мальчишке — сильнее. Наконец Рылеев почувствовал, что энергия покидает его тело. Он провел головкой по внутренней поверхности щеки юноши и быстрым движением вынул член. Полосы мутной жидкости в одночасье покрыли разрумянившееся лицо Ипполита. Кондратий снял рубашку и подал ее мальчишке. — Вытри. Ипполит не мог выдавить из себя ни слова. Еще с утра все произошедшее казалось ему несбыточной мечтой. — Поль, все в порядке? — Рылеев застегнул брюки и нагнулся к все еще сидящему на полу Ипполиту. Юноша, сжимая в руках влажную рубашку поэта, кивнул. — Точно? — Кондратий нежно погладил Ипполита по щеке. — Точно, — мальчишка поднял взгляд на Рылеева, — Кондратий Федорович, я люблю вас, и я не хочу возвращаться к Свистунову! Ипполит встал с колен и повис на шее у Рылеева. — Солнце мое, я разрешаю тебе пожить у меня. — Он придет за мной! Сейчас он проснулся и ищет меня, и первым делом он придет сюда! Кондратий Федорович, миленький, не отдавайте меня ему! — рыдая, всхлипывал Ипполит. Рылееву казалось, что в его горле образовался комок размером с Овидия. — Тише, милый, тише. Все хорошо, я рядом. Кондратий в душе не знал, что следует делать в случае подобных истерик, поэтому крепко прижал к себе Ипполита. — Так, давай мы с тобой полежим, отдохнем, а потом уже будем думать, каким образом избавиться от Свистунова. Пока двери этого дома заперты — ты в полной безопасности. Ипполит кивнул, робко улыбнулся и уткнулся носом в шею поэта.