Искусство быть проклятым

Его длинные белые волосы щекотно струятся по моим плечам и спине — исходящий от них запах хвои силен настолько, будто мы предаемся любви в лесной чаще, расположившись на мху вместо кровати. Я закидываю голову назад и втягиваю воздух глубже, крепче сжимая уже ноющие пальцы на шелковом балдахине, привязывающем меня за кисти к пологу сверху. — Будешь знать в следующий раз, как в одном нижнем белье заталкивать свои обереги нам под потолок, — от хриплого шепота над ухом я в удовольствии подаюсь назад, прижимаясь ягодицами к бедрам парня максимально плотно. — Выгнись немного и перестань держаться. Обещаю, ты не пожалеешь. Одной широкой ладонью он мягко продавливает мою поясницу; другая же ложится на левую грудь, теребит твердый сосок и незаметным нажатием прогибает сильнее вверх, так, что аж лопатки сводит. Лишенная любых действий, выгнутая по струнке, я коленями упираюсь в простыни, только и полагаясь на юношу, который привязал мои руки достаточно крепко, чтобы никакая балка не свалилась нам на головы. — Знала бы, что тебе нравятся связывания, давно бы так сделала… — слова даются мне тяжело. В такой позе член внутри ощущается как-то по-другому, и все мысли только и кружатся вокруг приятного тягучего возбуждения во влагалище. Я настолько мокрая, что даже в перерывы между толчками отчетливо слышно пошлое хлюпание. Пусть и перерывы эти невелики — темп юноши сегодня несказанно быстрый. — Мне многое нравится, дорогая. Когда ты внимательно изучаешься эти сраные коренья, так и хочется оказаться на столе вместо них… — за своими несдержанными стонами его приглушенные слова различаю с большим усердием. — Да даже вместе с ними — то еще колдовство, да? Он насаживается сильнее, глубже, — хотя куда еще глубже? — увеличивает амплитуду между телами, филигранно направляя меня тазом, и каждый новый толчок превращается в более длительное трение, убивая наслаждением. Иногда он забывает, сколько у меня жизней, затрахивая почти до потери пульса. — Значит, господин Хаджиме… — когда головка достает до матки, я на мгновение разучаюсь говорить и взвизгиваю в экстазе, — …любит побыть снизу? А так и не скажешь, — на свое саркастичное замечание я получаю закономерный шлепок по заднице. И готова потребовать новый. — Что еще расскажешь? — Ну… — спиной чувствую каждый мускул приблизившегося парня; взяв меня подмышки, он поднимает нас обоих на ноги. — Когда варишь свечи, руки сами тянутся к расплавленному воску, — за секунду обходит меня кругом и не дает даже отдышаться; я безвольной куклой оказываюсь приподнята за оба колена и притянула к нему на бедра быстрее, чем часть смазки даже успевает вытечь из лона. — Разлить бы его по твоей коже и зализать горячие дорожки… Сахарные речи Хаджиме могут расплавить не только воск, но и меня вместе с кожей и костями. В этот момент несказанно тяжко смотреть в его помутневшие черные — всегда хитрые — глаза, слышать развращенные фантазии возлюбленного и ощущать внутри размеренно движение, доводящее почти до пика удовлетворения. Поэтому я целую парня посреди фразы, языком сплетаясь с его и пошло выстанывая в открытые влажные губы. — У тебя такая вкусная кожа… — Коко тяжело дышит и немного сбавляет темп, решив спиной облокотиться о стену. Как он еще не упал с этой кровати вместе со мной? — Мед и молоко. Вместо любого анальгетика в конце тяжелого дня. Ты меня часом не приворожила? — Еще бы, — я обхватываю его лицо потными ладошками, в сбитом дыхании силясь убрать прилипшие к щекам белые волосы. — Собрала сперму в нашу первую ночь и закляла твой член — чтобы всегда стоял только на меня. Коконой усмехается, страстно впиваясь в меня горячим поцелуем, и наращивает толчки, выбивая из легких весь чертов воздух. Вот оно — его второе дыхание посреди секса. Парень несказанно любит «грязности» и подколы в постели, что стало удивительным открытием для нас обоих. Смешно даже вспоминать, как в нашу первую встречу в шатре он увидел только мои сверкающие злостью и вожделением мокрые глаза и точно не смог бы позволить себе нечто подобное, скупо раздавая приказы и пытаясь доставить обоим хотя бы малейшее удовольствие. И тем более, никто из нас не представлял, что однажды, полностью раскрывшись перед ним, я из загнанного судьбой олененка превращусь в настоящую хитрую лисицу, не дающую покоя его постоянно эрегированному достоинству. — Я даже горд… Когда твой член хочет такая ведьма… Можно и потерпеть… ее, — парень владеет языком все хуже; я же все хуже ориентируюсь в пространстве, приближаясь к фантастическому окончанию. — Даже всю жизнь. Но у такого признания нет и шанса пройти мимо. — Расценивать это как предложение? — я заставляю себя в последний раз качнуть бедрами навстречу и прижимаюсь к Коконою, дрожа каждой клеточкой тела. — Мне пора заряжать амулеты на наше… Венчание? Ему хватает нескольких фрикций. Хаджиме изливается внутрь, расслабленно притягивая меня ближе, и губами находит висок. Вслепую, судя по неразборчивым чмокам. — Черт, ненавижу, когда ты этим занимаешься. Сидишь над своими камушками в молитве сутками — и никогда не знаешь, освободишься ли сегодня или, сука, через неделю. Да уж, заговоры предметов — та еще морока. — Скучаешь что ли? — смеюсь я, разжимая ноги с бедер парня и находя опору на кровати самостоятельно. Чтобы с непривычки не упала, он хватает меня под лопатки, стараясь как можно скорее размотать узел балдахина на затекших кистях. — Скучаю, — выдает тише обычного даже с какой-то неловкостью. — Но, если эти амулеты будут на наше венчание, так уж и быть. При одном условии — делай все это раздетой. Я сам пристроюсь, чтобы меньше тебя отвлекать. С такими условиями невозможно не согласиться даже потомственной колдунье.

***

Эти сны не дают мне покоя. Из разряда влажных и воодушевляющих они уже перешли в стан гнетущих — потому что незнакомец, чье имя я постоянно забываю, проснувшись, так и не появляется в моей жизни, оставаясь всего лишь чертовым фантомом в мире грез. Потому что время с ним в этих снах, непонятные диалоги и как будто бы воспоминания — лишь дымка, сплошная фикция, отчего-то куда более интересная и завораживающая, чем вся моя жизнь. «Вот бы вещий» — мечтала я поначалу. Сейчас же вспоминаю каждый исключительно реалистичный момент с тоскливой завистью, обращенной другой себе. Ведь она нежится с длинноволосым многочисленные ночи напролет и чувствует себя женщиной, которой удалось реализовать себя во всем, что мне недоступно до сих пор. — Дорогая, сделай потише… — навязчивые мысли благополучно прерывает мама; я снова поднимаю взгляд к экрану с новостями, распаляя внутреннее недовольство, и, доделав еще один стежок на ткани, тянусь к пульту. «…женщин возрастом от шестнадцати до пятидесяти лет все чаще досматривают на улицах и увозят в префектурные отделения служб безопасности. Нам до сих пор не дают спокойной жизни случайно обнаруженные несколько лет назад потомки древних колдовских кланов, в существование которых человечество отказывается верить до сих пор…» Злость пробирается вдоль позвоночника к самой глотке. Воткнув иглу в ситцевое полотно, я раздраженно уменьшаю громкость телевизора еще на несколько делений. — Тупорылые журналюги. Все человечество — и под одну гребенку. Для кого-то вера в нас — гребанная последняя надежда, — собственная гадкая усмешка меня ни капли не радует; я с горем пополам возвращаюсь к вышивке оберега, стараясь не проткнуть пальцы до крови. Мама громко цыкает, высматривая младших в кухонном коридоре. — Будь помягче, когда они вернутся с полным ртом конфет, умоляю, Мико! — вычищенная картофелина выскакивает из ее скользких ладошек в воду; брызги впитываются в мою домашнюю футболку несуразными узорами — вот в чем минус чистить овощи в гостиной, когда столовая завалена травами для настоек и прочими сезонными ингредиентами. Мама неловко извиняется и добавляет: — Они видят в тебе эталон, поэтому постарайся не превращаться в говорящую копилку с бранью! — Как с такими новостями вообще можно сохранять самообладание… Я и сама ещё не до конца приняла тот факт, что ведьминское призвание должно вызывать во мне только благословенную гордость и непоколебимое миссионерство. Однако, с детства насмотревшись на людей, что обращались к сестрам ежедневно по самым сомнительным наводкам и с самыми животрепещущими проблемами, я уверовала — человечество всю историю своего существования ищет чуда, и уж точно не отказывается от него. Несколько лет назад мы одни из немногих жили настоящим «кланом», но мало чем отличались от обычных людей: просто занимали пригородное поселение, старались держаться поблизости к другим ведьмам, ютясь семьями в соседних домах. Дети ходили в обычные школы, старшие работали в хозяйственных учреждениях и, как правило, больницах, где наши знания были всегда кстати. Разве что мужчин в ведьминских семьях всегда оказывалось в разы меньше, чем в большей части префектуры. Они не задерживались в жизнях сестер, вдруг узнав, с кем связались, пусть редкие мужья и отцы все-таки проявляли благородство и невозмутимость, отказываясь видеть в нашей родословной нечто предосудительное. «…событие пятилетней давности, так повергшее общественность в шок, до сих пор остается самой большой загадкой для каждого из нас…» — Заладили… Когда они уже сменят пластинку? Ведьмы всегда жили мирно. Заложенная в нас природой энергия и переданные по роду знания мы тихо использовали для лечения, создания защитных амулетов, хозяйства, земледелия — много для чего! Люди верили в обряды и пророчества, приходили к нам за толкованием снов и снятием сглаза. Да за чем угодно — чтобы перестать бояться, переживать, почувствовать себя лучше, обратиться к усопшим… Мы не вызывали дождь, а договаривались молитвами с высшими силами. Мы не дарили вечную жизнь, но гасили очаг заболевания природными яствами, зная истинную суть человеческого тела и души. Мы не гипнотизировали, но умели дотронуться до сокровенного и подчинить себе волю человека сильным словом и мощью сознания. Люди никогда даже не смели наделять «ведьм» какой-либо дьявольщиной. В этом просто не было нужды. Пока кое-кто не облажался. «…наделённые сверхчеловеческими способностями женщины представляют безусловную опасность: морок, замедление сердцебиения, остановка дыхания, воздействие на чувства и разум, телекинез — далеко неполный список их боевого арсенала…» — Ага, мы прямо бойцы первого ранга. Глядишь, скоро начнут гнать в армию. Ауч! — по моей неосторожности игла все-таки вонзается в большой палец; я шиплю и рассеянно ловлю мамин укоризненный взгляд, зализывая небольшую рану. — Матушка, ты когда-нибудь замедляла чье-нибудь сердце? — вернувшаяся Мико подпрыгивает на кресле, поудобнее усаживаясь перед телевизором. Как только закончится прямое вещание, настанет время документальной программы о диких животных, а наших малышек — всех троих — это занятие, на удивление, весьма сплачивает каждые выходные. Для своих одиннадцати, девяти и шести лет — они уже знают историю о старших сестрах клана, из-за которых мы все вынуждены были бежать из старого города куда глаза глядят. Точнее, им известна только суть: пятеро девушек практиковали черную магию прямо в государственном здании и попались с поличным, после чего отношение к нам «сильно» изменилось. Но детки даже не догадываются, что эти ведьмы принесли в жертву судью, отправившего их ложно обвиненных мужей на верную смерть. Что для смирения их ненависти потребовалась кровь, сердце и печень мужчины, распятого прямо над трибуной с выколотыми глазами и символом правосудия на вспоротой груди. Что те перед казнью поклялись продолжать свою месть и в других воплощениях, «руками сестер». — Замедляла ли я сердце? — мама, как и всегда, с простодушной улыбкой выгибает брови, готовясь в сотый раз рассказывать свои излюбленные истории. — Да как же без этого! Помните роженицу на прошлой неделе? Я думала, у неё случится остановка, если она продолжит так переживать за плод. Пришлось успокоить ее пульс — и заметьте, она стала спокойнее, рассудительнее, правильно дышала и прислушивалась к моим советам. Я вернула ее сердце в состояние спокойствия, дорогие. — Ее ребёнок выжил благодаря тебе, правда? — подхватывает Юки, умещаясь с сестрами в кресле. Они втроем по какой-то странный привычке занимают его полностью — кто-то иногда даже умещается на спинке, то и дело норовя свалиться и сильно веселя остальных своей неустойчивостью. — Правда, милая. Они оба выжили, потому что мы с вами — поцелованные природой. Наш дар помогает нам лечить людей, избавлять их от горестей, внушать силу и направлять… — Ну, начинается… — меня порядком достают мамины нравоучения, и я зарываюсь в вышивку с головой, как бы не ляпнуть что-то еще, но пальцы предательски подрагивают и путаются в нитках. Важно настроиться на нужный лад: оберег никому не принесет ни капли пользы, если я продолжу в том же духе. От меня сейчас шпарит такой негативной энергетикой, что вообще лучше отложить работу и полностью перенастроиться. — Мико! — женщина недовольствует. А зря. Воспитывать младших девочек в ключе «гордитесь тем, что вы ведьмы» в условиях, когда на нас объявлена чуть ли не охота — опасно. Они еще малы и неразумны. Любое «из гордости» высказывание о нашей природе может сыграть с ними злую шутку, как бы мы ни предостерегали каждую никогда, нигде и ни с кем не обсуждать эту тему. — Да-да, мы должны быть бесконечно счастливы уготованной для нас судьбе, — дыши, Мико, дыши. Поссориться с мамой из-за нашей общей трагедии перебор, пусть мы и относимся к своему «призванию» по-разному. — Вот только не все это понимают. Называть знахарками нас больше не хотят. Принимать в ряды лекарей — подавно. Брать в волонтеры и спасатели? Бред сивой кобылы! Ну и что, если я отлично ориентируюсь в незнакомых холмах и чувствую затаившегося зверя в волнении ветра? Ну и что, если по плачу ручья могу предугадать очаг пожара за несколько часов до гибели целой рощи? Ну и что, если умею отпустить умершего, когда обеспокоенная мать не находит себе места и держит дух погибшего, не позволяя ему переродиться? Я ведь опасна. Эти знания помогут мне покуситься на жизни членов парламента и заложить бомбу в белый дом. А я ведь и сама оружие, как говорится в новостях. — Нам не нужно чужое оправдание или одобрение… — осторожно подбирает слова мама, совсем не понимая причины спора. Девочки замирают на кресле, свесив ноги по разные стороны. Они уже привыкли и, думается мне, молча приняли подходящую им позицию. — Нам нужно чертово спокойствие, ма! Сколько лет нас будут держать за террористок? Сколько веков мы будем доказывать, что поступки нескольких девушек из клана — всего лишь последствие их спятившего ума и, скорее всего, воспитания, а не данных сил? — вышивка летит к чертям. Теперь это точно не оберег, я осквернила его слишком большим потоком агрессии. Таким только чертей привлекать в ночи кровавой луны. — Не повышай голос при сёстрах, Мико, и следи за языком. Нам всем нелегко! — Нелегко? Да я лишний раз боюсь заговорить с человеком, чтобы не ляпнуть чего-то не того! Глаза прячу на рынке, чтобы не выдать себя тяжелым взглядом и, не дай Господь, случайно напустить морок на какого-нибудь ублюдка! — сбросив подушку на пол гостиной, я чуть ли не наступаю в чашку с картофелинами и отскакиваю в последний момент, спотыкаясь о диван. — Тебе нужно скорее причаститься, — устало повторяет мама. — И ты обретёшь контроль над силой. Я знаю. Все знают. Вот только спустя пять лет «задержки» верить в лучшее трудно. Обряд причастия — обязательный в жизни каждый молодой ведьмы. Девочки проходят через него в возрасте примерно пятнадцати или шестнадцати лет, когда силы выползают наружу и с ними важно примириться. В этот период формируется женское начало, еще сохраняется «чистота» тела и души, и обряд помогает соединиться со своим истинным я. В этом возрасте к ведьме приходит контроль и четкое самоощущение. Тогда же она имеет право соединяться с партнерами и при желании продолжать род. Я просела на пять лет. Годы после побега мы скитались по районам, опасаясь быть обнаруженными, и обряд пришлось отложить — ради него важно было найти безопасное поселение, провести несколько недель в подготовках, самонастройке и ни в коем случае не привлечь ничье внимание в саму ночь таинства. — А если нет? Навсегда останусь здесь? Не пройду проверку при каком-нибудь допросе и буду казнена вместе со всей семье… — Хватит! — с надрывом обрывает тираду мама, выталкивая меня из гостиной в заваленную проростками столовую. Сестры уже занимают друг друга детскими разговорами, не желая выслушивать наши крики и лишний раз подкреплять свои ночные кошмары. Они еще не знают, как тяжело не уметь совладать с собой — совершать глупые ошибки, сдерживать в себе лютую невыраженную энергию и предаваться самоунижению каждый вечер, когда простейшие ритуалы не удаются, потому что ты непричащенная. Пять лет я чувствую себя самозванкой и не всегда контролирую силы, а с ними чувства и мысли. Пять лет я опекаю сестер, слежу за порядком в доме, концентрируюсь на минимальных обязанностях, чтобы видеть хоть какие-то успехи, и игнорирую свои желания. Но маленькие предсказания, фарма или заряд амулетов нисколько не помогают мне увидеть свой истинный путь и почувствовать… Счастье? Даже когда мне несколько месяцев назад начал сниться он, я списала столь эротические видения на ненормальную для двадцатилетней девушки сексуальную выдержку, и постаралась не вдумываться. Я даже не могу выяснить толкования собственных снов, найти в них отголоски прошлой жизни или, как бы мне хотелось, будущего. — Что хватит, мама? Невозможно бояться всю жизнь того, кто ты есть, просто потому что люди видят в нас только дьявольских угодниц, настроенных против государства и общества! — я громко топаю на второй этаж, в комнату, надеясь, что она отстанет от меня на половине пути и вернется к своим прежним занятиям. Мне нужно просто выговориться — а учитывая, что мама снова меня не поймет, лучше уж слова разобьются о стены, чем впитаются в ее заплаканные от моего бунтарства глаза. — Уверена, старшие сестры что-нибудь придумают… — но она идет следом и, судя по звукам, нежно прикрывает за собой дверь в мою комнату. — Что? Вступят в партию? Отдадут себя на исследования? Уверена, их уже провели достаточно — над теми, кого усыпляют. Мало кто верит в неожиданный суд над девушками, которых все-таки признают ведьмами. Но, по доступным нам сведениям, их долгое время допрашивают, изучают и после — вводят в медикаментозную кому. Считай, смерть. И пусть до сих пор бытует мнение, что бедные усыпленные были, на самом деле, террористками и сектантками; и пусть многие все еще не верят в наше существование и безусловную опасность — мир уже сошел с ума, не позволяя нам даже самой простой радости. Радости жизни. — Я не хочу потерять вас, — утыкаюсь в подушку, чтобы не видеть маминого лица. — Не хочу умереть сама. У нас впереди такая жизнь, мам! Пропустить ее — худшее, на что нас могли обречь. Несправедливо. То, с каким пренебрежением к нам начали относиться из-за чьих-то грехов. То, через что мы должны проходить не по своей воле. То, в какую неправдоподобную жуткую страшилку превратили нашу идеологию. — Прости, — вдруг извиняет женщина, мягко касаясь моей спины. Как в детстве. Но я уже давно не маленькая, хотя и чувствую себя ничтожеством. — Не извиняйся. Я знаю, что ты не виновата. — Тебе очень страшно, милая. Осталось потерпеть всего неделю — пройдёт обряд, и ты свыкнешься с новой мощью, возьмёшь ее под контроль. — У Хины не получилось даже после обряда, — мурашки ужаса бегут по телу от воспоминаний. Девушка, с которой мы путешествовали примерно по одним и тем же селениям, прошла обряд причастия вовремя. А через два года умудрилась попасться — всего лишь пребывала в трансе на озере, договариваясь с душами утопленников перестать пугать местных детей. — Она была неопытна. Тебе уже двадцать, ты старше и, хвала небесам, проявляешь больше осторожности, чем покойная… — Сколько можно проявлять осторожность? — неукротимая злость плавно перерастает в искреннюю тоску, доводя меня до мелких слез. — Я соскучилась по нормальной жизни, знаешь. Когда мы гуляли до рассвета с хохотом на всю улицу, ходили друг к другу в гости, и никто ни на кого не обращал пристального внимания. — Мир больше не будет прежним, — успокаивающе заключает мама. — В моем сердце нет мира уже очень долго. Какое-то время мы с ней молчим. Гул девчонок на первом этаже замолкает — программа началась, значит, и от телевизора их не отнять ближайший час. Хоть кто-то может быть настолько сконцентрированным на чем-то приятном в это по-настоящему смутное время. Иногда я хотела бы тешить себя незнанием. Может, тогда легче бы переносила все происходящее. — На самом деле, — мама неожиданно подает голос, снова привлекая внимание к себе, — есть то, что даст тебе защиту. Я молчаливо выжидаю, не находя в ее словах ничего важного. Сейчас снова начнет загонять про вышивку оберегов и медитации. Сыта я ими по горло, мам. — Наши сестры многие века прибегали к помощи шаманов — не всегда ведь были спокойные времена, поэтому приходилось искать по-настоящему действенные способы предосторожности. Говорят, ритуал от шамана набрасывает на ведьму словно… — она старательно подбирает слова; наскоро подобрав ноги под себя, я слушаю с упоением. Неужели надежда? — Защитное поле. Тогда любая невзгода обходила ведьму стороной. — Почему тогда каждая из нас не воспользовалась этим? — А ты откуда знаешь, что они действительно не воспользовались? — ухмыляется мама, явно что-то утаивая. — На то это и тайный обряд. Смирительным взглядом я призываю ее продолжить, и женщина сдается, тяжко выдыхая. — Я тоже была у шамана в ночь, когда мы решили бежать. Среди ведьм это прозвали «защита от проклятья». — Как иронично, — цокаю я; все это никак не переваривается в голове, но я уже желаю проверить сказанное на своей шкуре. — Почему ты не сказала мне раньше? — Не хотела тешить иллюзиями и надеждами, — заправляет мой локон с такой нежностью в глазах, что не поверить ей откровенно нельзя. — Шаманов почти не осталось в этих краях, но следы одного из них я нашла сегодня в лесу на западе. Тебе нужно рискнуть. Мамино предложение не лишено смысла, но все же оно вызывает во мне много недоумения — она еще ни разу со времен «гонений» не пропускала мои ночные побеги мимо, наказывая по заслугам, просто из-за материнского переживания. — Пойти в лес? Ночью? Одной? Ты шутишь? — я свешиваю одну ногу на пол и понижаю голос, всматриваясь в глубокие добрые глаза напротив. В них плещется правда — и ничего кроме правды. И ведьмой быть не нужно, чтобы понять. — Считай это первым разом, когда ты не получишь за свои выходки мой праведный материнский нагоняй, — горечь в ее словах пугает и настораживает, и только после я понимаю причину. — Мне нельзя направлять и участвовать. Тебе важно пройти это испытание одной. От и до. — А если я не справлюсь? Если тупо не найду даже его… Хижину? Шатер? Палатку? — Ты ведьма, Мико. От слова «ведать». Силы подскажут тебе направление, милая. Прикусив указательный палец, я обдумываю ее слова, стараясь наметить хоть какой-то план. Защита никогда не будет лишней, пусть к шаманам я еще не заглядывала. — Будешь двигаться на запад, в трех милях к холму, где растут кустарники голубики. Там есть засечки на деревьях. Это их старый ритуал для защиты дома от нечистых мыслями. Значит, и обитель будет недалеко, — уверенность мамы плавно сходит на нет, стоит ей самой задуматься: отправляет дочь одну в направлении какого-то холма, уже выклеванной птицами голубики и — самое важное — к какому-то шаману, о котором сама ничего не знает. Она останавливает меня теплой ладошкой, стоит мне свесить на пол вторую ногу. — Сегодня полнолуние — он явно будет занят большую часть ночи или освещением амулетов, или призывом сил-защитников, поэтому отдохни и не торопись. Отправишься после двух часов, — я киваю, растерянно возвращаясь под одеяло. Не успев даже обдумать эту загадочную историю, я уже сегодня буду рваться в лес. Так… тревожно? — Обряд болезненный? — кажется, мой голос слегка подрагивает, хотя внешне я стараюсь ничем не выдавать своего волнения. — У каждого он свой. Мой длился несколько часов и был… Достаточно тяжелым. Каждая из нас идет на жертвы, чтобы получить благо свыше. Чудовищный закон придумали люди: чтобы благо всё-таки снизошло, нужно его заслужить и выстрадать. — Ты не можешь поделиться? — Я потеряла много крови и не совсем уже помню, как все прошло. Но на утро была как новенькая. У всех по-разному. Твоя бабушка в своё время простояла семь часов в святом озере — зайдя в воду по шею. А наша старая соседка просто отдала все свои богатства, не желая умереть в девяносто лет от чрезмерных усилий тела и души… — Деньгами шаманы тоже берут? — вот так новость. — Не знала, что у их услуг есть чек. — Мы живем в сложное и страшное время. Как же я с тобой согласна. Тема себя исчерпывает. Больше вопросов у меня не остается, хотя ворох мыслей в голове пугает. Случайно вспомнив сегодняшнюю сводку новостей, да и просто, чтобы немного сменить тему, я недовольно бурчу. — И все же, про телекинез они приукрашивают… — Вспомни себя во время истерик, — хохочет мама, пальцем проверяя, нет ли на моей прикроватной тумбе слоя пыли, и успокаивается, обнаружив только чистую поверхность. — Ты думаешь, блюдца бились, потому что я толкала шкаф своей горбатой спиной? — И нисколько ты не горбата… — тут она, конечно, преувеличивает, но, погоди-ка, что ты сказала? — Это всё-таки была я? Случаев, когда что-то подчинялось моему контролю и падало, билось, вырывалось, было не так уж и много, но каждый я списывала на обстоятельства: то картина висит криво, то ножка у стула прогнила, то в оконную раму кто-то мог просто бросить камень, заставив ее дребезжать. А виной всему был мой голос и взгляд. — Отлично, — я сжимаю кулаки, лишь бы не начать при маме избивать перину. — Значит, меня гораздо легче вычислить в гневе! Пропишешь травы для успокоения? — Ты и сама уже можешь, — гордо заявляет она, обходя мою комнату по периметру. Что за привычка снова смотреть на фотографии, которые сама же и делала? Откуда столько рвения вновь трогать корешки книг, которые сама же и дарила? Это что-то на материнском языке, не иначе. Но травы я и правда подбираю на ура: — Розовая родиола. Аралия. Тимьян. Женьшень. И немного зверобоя. — Полгода назад ты назвала бы только мяту с мелиссой. Я рада твоим успехом. Тому, как быстро учишься, несмотря на протесты и недовольства. И, поймав ее доброе настроение, я решаюсь на главный волнующий меня вопрос, прийти с которым у меня все не хватало духа: — Мам? А наши сны — вещие? — Ты кого-то видишь? — женщина возвращается ко мне, заинтересованно выгибая брови. — Просто спросила. С чего ты взяла? — Тоже просто спросила, — разводит она руками, но выяснять и эту ее реакцию для меня уже как будто бы неловко. Умение лгать у нас одно на двоих — и мы обе в нем одинаково плохи, хоть я и научилась различать мамино враньё легче, чем она мое. — Любой хороший сон ты можешь превратить в реальность, — все-таки заключает она, любовно выводя на моей руке непонятные руны. — Любой плохой — оставить навсегда всего лишь кошмаром. Ты вправе выбирать сама. — Ладно. Спасибо. Вот только как понять, насколько хорош сон, в котором обнаженный длинноволосый незнакомец доставляет мне неописуемое удовольствие весьма неоднозначными методами?

***

Юноша чертит пентакли языком на моей груди, всасывая соски по очереди с садистским усердием. Пока мокрые дорожки пота бегут вдоль ребер и щекотно стекают по талии, белокурый пальцами раздвигает складочки моего лона, растирая естественную смазку выше, по бугорку клитора. От смешанных ощущений горячих рук сверху и прохладных пальцев снизу я поджимаю пальцы на ногах, отрывисто выдыхая в потолок. — Сегодня ты такая тихая… — бархатный голос ласкает слух подобно самой чувственной мелодии, которую только мог создать человеческий род, но ласки рук незнакомца куда поразительнее. Прикрыв веки, я отдаюсь его пальцам буквально на растерзание и приподнимаю бедра выше, чтобы он ненароком соскочил с клитора внутрь, растягивая стеночки влагалища долгожданными толчками. Парень громко усмехается. Одной ладонью он давит на мой живот, властно прижимая поясницей к прохладным простыням, и соблазнительно нашептывает: — О моя дорогая ведьма, молчанием ты ничего не добьешься. Как насчет парочки заклинаний? — оба пальца останавливают вращение, мягко поглаживая контуры половых губ. Мне чертовски его мало, пусть я даже и не помню, в который раз он смеет так вседозволенно распоряжаться моим телом. И все же складывается ощущение, что мы лежим в этой чужой для меня постели уже вечность. — Идиот… — он зарывается в ложбинку между грудей губами, спускается ниже короткими поцелуями. — Мы же таким не занимаемся, Хаджиме, сколько тебе повторять, — парень языком прокладывает линию по тазовой кости и вдруг прикусывает кожу внутренней части бедра, вызывая у меня полукрик-полустон. — Каждая твоя просьба действует на меня, как заклинание, — горячее дыхание между ног туманит рассудок. Кто-то рассеял в комнате морок, раз уж я пьянею за секунды по новой. — Просто попроси. Я собираю всю волю в кулак и опускаю взгляд к своим раздвинутым коленям. Длинноволосый щурит и без того кошачьи черные глаза, с хитрецой высунув кончик языка. Он почти касается меня им и застывает, дразня этим чертовым покорным бездействием. Тяжело втянув воздух, словно его на всем белом свете остался последний глоток, я хрипло выдаю: — Вылижи меня, подлый лис. Вылижи меня досуха.

И когда он довольно облизывается, припадая к разгоряченной мокрой плоти, я уже не сдерживаюсь, оскверняя имена святых оглушительными стонами.

***

Я вскакиваю с постели в поту, с досадой проверяя исподнее. — Твою мать, — мокрые хлопковые трусики прилипают к телу и, стоит мне прикоснуться к себе ради чистой проверки, тело тут же изнывает, желая больше внимания. И чего-то похабного. — Это все полнолуние… Я обманываюсь. Незнакомец снится мне уже достаточно долго, и визиты его не совпадают ни с лунным, ни с моим, женским, циклом. — Или обряд причастия, — просто я тешу себя ожиданием новой взрослой жизни, вот в мысли и вторгается какой-то демон. — Точно, это все он. Немного развеяв туман в голове, я все же вспоминаю причину своего столь раннего подъема. На часах как раз застывают два ночи, а за окном пахнет прошедшей весенней грозой. — Пора выдвигаться. Только переоденусь...

POV Коконой

— Твою мать! — только открыв глаза спросонья, я сильно бьюсь коленом о руль иномарки, импульсивно желая вскочить с места. — Что это за чертовщина такая? Некоторые ночи даются мне сложно. Отчего-то в последнее время я все чаще просыпаюсь со стояком, припоминая смутные картинки невероятно занятных утех. Вот только все, что они оставляют после себя, так это опустошенность и несостоявшееся сексуальное облегчение. — Успокойся, парень. Недоеб — дело исправимое… — вот только нахрен мне не сдалась дрочка посреди дороги в какой-то глуши. Отойдя от сновидения, я снова возвращаюсь в этот конченый день, принесший мне так много неудач и, в первую очередь, сломанную машину. — Ну же, заводись! — попытки привести авто в рабочее состояние ничем не венчаются; я выгляжу глупо, дергая ключ зажигания, и решаю выйти на улицу. Может, хоть так что-то изменится? — Темно, как в заднице… Ну и где все? — ору, кажется, на добрых пару миль, а в ответ получаю только ленивые совиные уханья. Я проторчал здесь пару часов, когда двигатель просто умер, но так и не смог ни поймать сеть, ни дождаться попутки. Включив режим аварийки, я все-таки вырубился — дорога на конференцию оказалась слишком тяжелой, а единственный возможный для меня рейс отменили буквально за полчаса, отказавшись выдавать личное авиа-средство даже за самые большие деньги. — Больные. Кто вообще отказывается от таких сумм? — я пару раз прыгаю на месте, утешая больше кипящие в черепушке мысли, чем вставший член. — Неужели здесь даже не живет никто? И какого лешего… Направо — лес. Налево — лес. Сплошные деревья до небес и ни одного признака человеческой души. — Коконой Хаджиме, да вы главный лузер сегодняшнего дня, — телефон в кармане вибрирует; в надежде, что это полученное вместе с сигналом сети уведомление, я стремительно достаю его и всматриваюсь в экран. — Чертов аккумулятор! Не хватало еще остаться здесь на всю ночь, опоздать на мероприятие и еще хуже — помереть от лап какого-нибудь медведя. Какие здесь обитают: уссурийские или гризли? — Да лучше встретить медведя, чем сорвать эту сделку, — даже с животным я договорюсь, честное слово, чем с простофилями из Америки, если вдруг их озадачит мое опоздание. — Ладно. Спокойно. Несмотря на отсутствие связи и последние десять процентов зарядки, я открываю оффлайн-карты, высматривая, какие точки в округе могут быть заселены людьми. Нахожу только одну, на западе, больше напоминающую какой-то маленький лесной домик. Без адреса. Но это единственное место, где я могу хотя бы попытаться найти еду, электричество и, помоги мне денежный бог, связь с внешним миром. — Была не была, Хаджиме. Ты и не из такого очка вылазил.