Искусство быть проклятым

POV Коконой

  Моя последняя надежда обрести покой этой ночью и таки отправиться восвояси угасала с каждой секундой все скорее. Чем ближе я подходил к точке, обозначенной на карте, тем больше сомнений рождалось в голове и привлекательнее становилась идея остаться в непроглядной глуши. А лучше вообще — вернуться к трассе и сторожить ее подобно сутенеру, раз уж перспектива дойти по дороге куда бы то ни было обещает мне только смерть от лап дикого животного или голодный обморок.    — Да что угодно — сука! — лучше.   Потому что в халупе, у которой я остановился, не просто не будет электричества.   — Там внутри окажутся залежи мертвых отшельников. И клоповник в придачу. Черт меня дернул...   И правда, только приспешники дьявола могли потянуть меня глубже в чащу в поисках подмоги. Меня передергивает. Холодное дуновение заставляет поежиться и нервно скрестить руки на груди.   Покосившуюся на одну сторону постройку — даже домом ее не назвать — я бы вряд ли даже разглядел без карты в руках. Только подойдя к деревянной массивной двери я смог различить настоящие очертания стен и каменных выемок-окон.   — Да он прямо в скале что ли высечен? Серьезно? — провожу кончиками пальцев по толстому слою мха не без опаски и прислушиваюсь к холодной поверхности, придирчивым взглядом обводя жилище по периметру. — Им бы провести реконструкцию. Мало того что все заросло сорняком, так еще и стены холодные.    Я буду сильно огорчен прогрессивностью японской нации, если в этот дом не провели даже банального отопления.    И все же: поборов слабое негодование, я пару раз стучу в дверь. Сухие ветки хрустят под ногами от каждого моего неосторожного движения. Слабый ветер путается в листьях позади призрачным перешептыванием. Я то и дело оборачиваюсь, всматриваясь в темноту, и ежусь с непривычки — снова и снова, снова и снова. Пожалуй, пора наплевать на приличия и уже зайти?   — Здесь кто-нибудь есть? — собственный грубый возглас эхом уносится вдаль, распугивает птиц и обрушивается на меня шквалом их недовольных перекличек. — Я войду! — добавляю на порядок тише. Напоследок всматриваюсь в подобие окна, но не замечаю и признака слабого света и вообще — человеческой души.    Массивная дверь странным образом легко поддается, впуская меня внутрь, но сразу же захлопывается с глухим треском, подталкивая вперед. Всего два шага — и лес позади замирает. Я погружаюсь в могильную тишину хижины и не вижу даже ладони, поднесенные к лицу.   — Дерьмо... — отыскиваю спешно брошенный в карман телефон по вибрации нещадно падающего заряда. Здесь так темно, что включенный на максимум фонарик бьет по глазам, но, привыкнув к яркому свету, я продвигаюсь чуть дальше, поражаясь сильнее. — Какого хера...   Внутри жилище выглядит в несколько раз больше, нежели могло показаться снаружи. Из широкого коридора я сразу попадаю в открытую просторную комнату, заваленную таким количеством барахла, что, ступи я на пару сантиметров левее, точно пошатнул бы сомнительную конструкцию и разбил с десяток склянок, чашек, горшков...   — А это у нас что такое? — подношу телефон ближе к стене; неразборчивые символы узорами и словно надписями переплетаются друг с другом на метры вверх, и только когда я поднимаю голову к потолку, восторгаюсь и ужасаюсь одновременно. — Ахренеть!   Под высоким куполом нет ни одного свободного сантиметра — весь конусообразный потолок увешан какой-то оккультной сранью, из которой мне известны только ловцы снов да черноглазые маски с перьями и разноцветными узорами.    Желание еще раз спросить у пустоты, нет ли в помещении кого-то кроме меня, усиливается, но вместо этого я язвлю, успокаивая напряжение:   — А на люстру не хватило места или денег?   Темень с довольством пожирает мой вопрос. Никого. И я ступаю вперед, озадаченный странной мыслью — поскорее сбежать из этого жуткого места мне не хочется.    — Спишем на нездоровый интерес и... Тягу к эмоциям, — да и количество артефактов, украшающих каждый свободный сантиметр стен, потолка, полок и даже пола, будоражит и наталкивает на радикальные мысли. — В таких инсталляциях можно устраивать экскурсии. По тысяче йен с человека минимум. Группы по десять зрителей. Раз в час. Минус траты на оплату гида. Итого...   Споткнувшись на ровном месте, я лечу вперед. Болезненно прикусываю язык, ладонями цепляясь за воздух, и в конце концов пробиваю коленями ковер возле письменного стола. Попутно схваченный откуда-то чан с холодной жижей выплескивает все свое содержимое мне на грудь, прямо за шиворот — так, что даже едва расстегнутая куртка не спасает.    — Да ебаный в рот! — дорогущая рубашка промокает насквозь; омерзительная холодная влага растекается от шиворота до пупка, и мне становится мерзко от самого себя, стоящего на каком-то блядском ковре раком посреди допотопного жилища. — Здесь все через жопу или есть хоть один адекватный...   Задрав подбородок в дичайшей ярости, я замираю на полуфразе. Острый угол стола в освещении вылетевшего из рук телефона оказывается прямо перед глазницей. Я сглатываю.    — Ладно. Я заткнусь.    Ненадолго, но заткнусь, раз уж в этом доме даже предметы мне, судя по первым секундам, не рады. А мне бы всего лишь: зарядить телефон, чего перекусить и попытаться понять, где искать подобие эвакуатора, который не оставит на моей турбо-красотке и микроскопической царапинки.    — И переодеться... — как дурачок, выставляю руки вперед, поднявшись с колен, лишь бы не ощущать мокрую ткань так близко к телу. Влага отвратительно морозит мышцы, словно я выбежал из дома обратно в промозглую ночь. — Да даже голым будет комфортнее.    Хорошенько принюхавшись, я еще раз убеждаюсь — вляпался в воду, а не в какое-нибудь дерьмо лесной феи. Не сказать, что я расслабляюсь от облегчения, но все же немного выдыхаю. Избавившись от куртки, расстегиваю рубашку и сухой частью вытираю воду с груди и торса, вновь слегка подрагивая от неприятного похолодания.   В комнате нет ничего людского, что я мог хотя бы накинуть поверх. Единственное, только алый балахон с золотыми вышивками, больше напоминающий халат, неприкаянно висит на спинке стула. Я из интереса проверяю ткань на насекомых и пару раз нюхаю. На удивление — опрятная.    — У тебя нет выбора, Коконой. Лечение бронхита обернется дороже, чем задетая гордость, — откашливаюсь в подтверждение своим словам, уже застегивая «платье» на все пуговицы до шеи. — Никто и не увидит тебя в этих обносках.   Пусть широкие алые рукава и придают какой-то шарм, будто сливая меня с атмосферой дома. Может, сейчас мне удастся не угробиться и получить желаемое?   — Я не фанат хозяйничать в чужих лачугах — меня заставляет необходимость.    На широкой столешнице почти в центре комнаты царит невероятный бардак, но несколько толстых высоких свечей радуют. Найти бы еще спички или зажигалку. Второе в таких краях крайне редко водится, верно?   — Лишь бы не пришлось зажигать трением. Я прогуливал уроки выживания.   К счастью, спички находятся неподалеку и, снова вооружившись умирающим телефоном с фонариком, я зажигаю все фитильки, которые нахожу. С каждым новым комната становится все ярче, а свечек обнаруживается все больше и больше.    — Они буквально повсюду... — я уже поджигаю несколько в коридоре и неожиданно выхожу в спальную с широкой постелью и балдахином. Блики огня закрадываются в шелковые алые занавеси. Создается впечатление, что полыхает сама постель. — Пожарную безопасность здесь тоже игнорируют? — бурчу себе под нос, но радостно замечаю, что воздух во всем доме прогревается и в каждом его освещенном уголке становится немного уютнее.    Только розеток нет. Ни одной. Даже намека на электрику. Единственный процент нещадно мигает на экране красным, и сразу после телефон превращается в обычное черное зеркало, издав прощальный писк.   — Ахуенно, Хаджиме. Просто замечательно.    Злостно пнув очередной ящик не пойми с чем, я угрюмо заваливаюсь за письменный стол, пытаясь понять, что делать дальше. Пара яблок да кусок хлеба по правую руку — все, что мне может предложить эта лачуга?    — Ага. И сон в королевской постели. Кто вообще сейчас использует балдахин, еще и алый. Нихера не практично.    Я стараюсь занять себя бессмысленными рассуждениями, пока винтики в голове отваливаются один за другим. Идей нет. Пора отпустить ситуацию, нормально отдохнуть и решать проблемы днем.    И это злит больше всего. Моя беспомощность и бесконтрольность жизни. Неудачный день, череда глупых необдуманных на фоне усталости поступков и какое-то феноменальное влечение испоганить все в конец.    — Нужна ли мне эта сделка с американцами? Конечно. Речь идет о миллионах долларов.   И еще большем количестве моих нервных клеток, бессонных ночей и выкуренных на стрессе сигарет. Похуй. Работа превыше всего.    — Превыше, черт возьми, всего, — произношу уже с язвительной усмешкой, едко, саркастически, угнетенно. Рассматриваю исписанные рунами стены, грызу чужое яблоко в чужом одеянии и совершенно не понимаю, проклинаю этот вечер или все-таки благодарю за передышку.    — В моей жизни давно не было ничего нового. Вот и все. Конец. А...   Оглушающие три стука из широкого коридора выбивают из меня воздух. Я давлюсь фруктом и подскакиваю на месте, готовый обороняться. Что это? Дверь? Вернувшийся хозяин точно решит устроить мне взбучку.    Но хозяева не стучат в свои же хижины.   Не дождавшись моего ответа, фигура медленно впускает лунный свет в проем и появляется сама, с большим усилием двигая тяжелую дверь. За накинутым алым капюшоном я не вижу черт лица, пока незнакомец вдруг не поворачивается, впиваясь в меня испуганными, сверкающими в темени глазами.    Точнее, незнакомка. Девушка, напоминающая испуганного олененка больше меня. Судя по всему, не я один чувствую себя здесь, словно не в своей тарелке.    Что ж, главное, не подать виду — лишние расспросы мне вряд ли принесут удовольствие.    — Я... — хрипло начинает она, более чем удивленно рассматривая меня из коридора, и не делает ни единого шага навстречу. — Доброй... ночи.   Неужели я настолько страшен? Хотя на месте девицы я бы тоже оказался встревожен: забираешься к черту на куличики, вламываешься в чужое, высеченное прямо внутри камня, жилище, да еще и с глазу на глаз встречаешься с мужчиной в алом, старомодном, исписанном непонятными письменами, мешке.   Здесь что угодно испугает, но почему она вообще прошла по всем этим пунктам галочками, а не осталась на ночь глядя в безопасности родного дома. Какой бес призвал ее сюда?   — Доброй, — отвечаю с неумолимой уверенностью и отчего-то спонтанно добавляю: — Так и будете стоять в проходе? Зачем пришли?   Ну и какого хера я строю из себя хозяина? А если она приперлась на мутки с местным жителем? А если здесь обитель ее отца, брата, деда? Ты совсем умом тронулся, Коконой, или давно не примерял чужие маски?    — Да, конечно, я... — особа мнется; поспешно развязывает шнуровку на высоких полусапожках, и только сейчас я замечаю плетеную корзинку в ее руках.    Да уж, брендовые сумки или, как минимум, хлопковые шопперы, заполонившие Токио, здесь, скорее всего, в новинку. Но неужели кто-то еще использует сраные корзины?    Я возвращаюсь в кресло за рабочим столом. Стоя истуканом посреди этого огромного кабинета, я еще больше напоминаю себе жалкую карикатуру, удостовериться в лжи которой можно проще простого — достаточно приметить мою нервозно подергивающуюся бровь.    Девица семенит по доскам, не в силах найти себе место. Предполагаю, допросы мне устраивать не собираются. Она и сама не в курсе, куда попала? Я бы с удовольствием послушал, где мы оба забылись этой лунной ночкой.   — А вы... — босиком, аккуратной поступью она оказывается на ковре, где я недавно пролил воду; большая часть, конечно же, оказалась на мне, но какие-то капли, судя по ее страдальчески искривленному выражению лица, попали на пол. Девчонка хмурится. Былое еле различимое смущение вперемешку с изумлением на ее лице сменяется гримасой недовольства.    — Впрочем, неважно. Мне рассказали, что я могу... — глубокий вдох; и без выдоха, отстраненное, с отведенными глазами, брошенное: — Обратиться к вам за услугой.   — Услугой? — вот, значит, как. И какие услуги у вас принято предоставлять глубочайшей ночью в богом забытом месте? — Какого формата?   Мне, на самом деле, плевать. Я, вероятно, совсем не тот, кого она хотела бы здесь встретить. И мне стоит, я уверен, отвадить ее раньше, чем интерес наполнит мои жилы вместо крови, но...   Я уже начал играть эту чертову роль, и бровью не моргнув. И да — мне уже интересно.   А может, провести ей экскурсию за тысячу йен? Не сделка — так попытка компенсировать эту ночь эмоциями и купюрой на чай.    — Проклятие... — бурчит себе под нос так, что я не сразу различаю слова. Приходится сильно прислушиваться, пока она обегает комнату стыдливым, но изучающим, сосредоточенным взглядом. Ей тоже кажется, что в этой комнате уйма подвохов. — То есть — «защита от проклятия».   Я удерживаю в себе ядреную усмешку, прикусив губу. Что, простите? Проклятья? Защиты? Глупенькие девушки в наши-то времена верят в такое? Пора бы ввести на законодательном уровне, что все эти бредни только разрушают их молодое сознание, вводя все поколение в глубочайшую деградацию. А потом еще удивляются, почему из сотни кандидатов на высокооплачиваемую должность подходит только один, и то — при большом везении.    Повторив траекторию ее взгляда, я окончательно понимаю — место, в котором я очутился так неблагополучно, действительно кишит всякого рода поверьями. Символы, маски, тома антинаучных энциклопедий, коренья, травы, склянки. Здесь либо засиделся допотопный лекарь, который и стетоскопом пользоваться не умеет, либо...   Тот, для кого расписанная золотом риза — нормальное облачение, даже не вызвавшее у незнакомки вопросов. А глупцов, я уверен, развелось немало. Чего только стоят эти дурацкие выпуски про ведьм на государственном телевидении. Бред.   — Будьте конкретнее. Ко мне каждый час приходит народ, и у каждого свое «проклятье», — выдумываю на ходу со скучающей миной, и только засевшее в грудине предвкушение наиглупейшего разговора веселит и трогает меня за душу.    — На шаманов нынче спрос? — на свой риск не успеваю спрятать изумления. Благо, девчонка с огоньками сомнения в зрачках рассматривает что-то, свисающее с потолка.   Господь милостивый, мы что — в шаманской конуре?   Длинноволосая продолжает с пробирающей строгостью. Откуда она в ней взялась за секунды?    — Не думала, что можно стать специалистом в столь юном возрасте, — она намеренно подчеркивает последние слова, со снисхождением осматривая мою фигуру. Точно ищет отличия с каким-то образом в голове.    Прямо как старые ублюдки по ту сторону стола переговоров. Такие обычно не верят в компетентность молодого человека напротив, сравнивают меня со своими глупыми детишками и ошибочно приписывают победу себе, ссылаясь на опыт.    Таких я обычно ставлю на место грубо и безапелляционно.   Разве что девчонка не смеется, но явно недовольствует, судя по алеющим щекам и тяжелому дыханию.   — Специалиста делают таковым приложенные усилия и стремления, а не возраст. Кто здесь и юн, так это вы, барышня, — ей самой лет двадцать от силы, но спеси, возникшей из ниоткуда, хоть отбавляй. И выглядит, как монахиня, в этом своем плаще до щиколоток. Даже привлекательность в лице не делает ее выше в моих глазах.    А она очень привлекательна. Я бы даже сказал — магнетически красива и как-то... Знакома?   — Боюсь, мне не сообщили, что в ваши хоромы впускают по паспорту. Думаю, единственный критерий, который вас должен интересовать — с какой болью к вам приходит этот «народ» и как вы можете ему помочь.    Не понимаю, ей не понравилось, с какой отстраненностью я отозвался о доходягах, что паломничают к шаманам? Ее задела подобная мелочь? Деревенщина, ей богу.   На таких можно отыгрываться. А моя ночь достаточно отвратная, чтобы я не воспользовался случаем повеселиться.    — Хорошо. Вам нужна «защита от проклятья», я услышал. Но вы же понимаете — ее нужно выбирать грамотно. Абы что вам не подойдет. Услуга индивидуальная и дорогая. Вы готовы?   Секунду она мнется. Сжимает кулачками алую накидку и изучает стену позади меня, заваленную книгами и каким-то полусъедобным провиантом для «колдовского» дерьма. Не успел проверить, но ушную серу или мышиные хвосты, думаю, найти вполне реально.   — Меня предупредили, что обряд займет несколько часов и потребует усилия, — сдавленно выдыхает она, не решаясь посмотреть мне в глаза. Что же она испытывает — гордыню или натуральное переживание? Слишком уж строго держится, находясь в столь щепетильном положении.   Вот оно что. Значит, многочасовой обряд? С бубном плясать вокруг тебя? Вить косы из твоих прелестных волос? А может, поить тебя той мутью тошнотного цвета, которой заставлена половина полок?   Я прикидываю в голове, сколько уже потерял денег, отсиживаясь здесь с ней.    — Пятьсот тысяч йен.   Девушка давится воздухом. Отступает на шаг назад и с округлившимися глазами впивается в верхнюю пуговицу на моей груди.   — Да вы с дуба рухнули!   Я уже и так понял, что эта сумма — непосильная для тебя ноша, золотце. Что уж поделать. Не можешь оплатить мое время — возвращайся, откуда пришла. Во мне тоже нет и зачатка того восторга, с которым я рассчитывал продолжать этот разговор. Можно заканчивать.    — Вы сами сказали — «усилия». Это еще приемлемая цена за ваше обращение, милочка. Будьте добры: либо платите, либо проваливайте. Не занимайте мое драгоценное время.    Я выжидающе откидываюсь на спинку стула и догрызаю яблоко, отложенное впопыхах с ее приходом. Ну, хотя бы несколько вопросов нашли свои ответы. Осталось передохнуть и вернуться к машине. Шоу закончено.    Но незнакомка не бежит прочь. Напротив, растерянно оборачивается в сторону корзинки и распахивает плащ, открывая моему взору не менее длинное черное платье с рюшами и медными пуговками.   Кого ты обманываешь, такую красоту не носят обычные деревенские крошки — у тебя либо зажиточный отец, либо мать-рукодельница. Вопрос в том, почему вы еще не нашли, как заработать на шаманские услуги.     — Я принесла корзину, полную подношений святым. Здесь достаточно мяса, овощей и редких трав...   На ее предложение мой живот предательски урчит. Но я ведь не могу согласиться на ее предложение, взяв вместо запрошенных полумиллиона корзину еды? Это будет выглядеть, как минимум, смешно, поэтому я проглатываю нужду:   — Что ж, святые обрадуются.     — Вы можете назвать другую валюту? — видно, как юная особа перешагивает через себя и свои принципы. Уверенно толкает корзину к моим ногам и нарочно снимает плащ, убеждая, что просто так она не смоется. — Не деньги.   И что с тебя взять, дорогуша? Я устал. Точно тебе говорю — разговор становится бестолковым.    — В таком случае, ваше тело? — я не скрываю поднимающийся хохот; нарочно раскованно приближаюсь к ней вплотную, замечая миленькую разницу в росте. Мне приходится наклонить голову, чтобы заглянуть малышке в глаза, снова поймав этот рубиновый румянец и пугливый полувыдох на искусанных губах. — Полагаю, равноценно.   Я не могу долго смотреть ей в глаза. Есть в них что-то пугающее и пронзительное, отчего все в грудине переворачивается. Поэтому я скорее презрительно наклоняю голову, взглядом указывая на дверь.    Еще секунда. Она испугается и умчится. Но вместо этого девчонка поднимается на носочки и шипит мне в самые губы, оставляя на них свое теплое дыхание со вкусом свежескошенной сладкой травы и цветов:   — Ублюдок.   От одной ее интонации меня пробивает током до пяток. Кожа потеет, сбивается дыхание, даже волоски встают дыбом. Импульсы в теле призывают меня отстраниться или вытолкать ее прочь, но я не могу сделать и шага, лишь вновь наклоняясь к лицу упертой девчонки.    — Прошу прощения? — мне нужно расслышать это снова. Есть что-то загадочно упоительное в том, как красотка срывает с себя маску сдержанности и надменности, пылая злобой и неподдельным отвращением.    — Вы ведь знаете, что мне нельзя. Специально называете цену, которую я не смогу вам заплатить до дня причастия?   Да она фанатичка. Сектантка. Запреты? Причастие? Куда я вообще...   Вдруг женские ладошки оказываются на моей груди, сжимая красную ткань под собой с такой силой, что она потрескивает от натяжения. Места на моей коже под ее пальцами словно кусают маленькие языки пламени. Я теряюсь на мгновение и перестаю дышать от близости с негодницей, ощущая приливающее вожделение.    Почему-то ее запах похож на тот, что я улавливаю после пробуждения. После тех самых влажных снов, в которых девушка без имени и лица извивается под моими ласками, раздвигая ноги шире с каждым моим касанием.   Остынь, Коконой. Давнее воздержание легко воспламенить, когда к тебе почти прижимается хрупкое тело, пышущее ненормальной смелостью и неким колдовским шармом.    — Шаманы с детства помогали нашей семье, и я ни разу не слышала от матери, что среди них есть такие похотливые выродки, — выплевывает она мне в лицо, наваливаясь на грудь сильнее. — Считаете, раз в вашей крови есть капля святости, каждая уважающая себя... Раздвинет перед вами ноги? Здесь даже красивого личика недостаточно. Вы высокого о себе мнения. Это отличная черта по жизни...   Я выслушиваю тираду девушки с замиранием сердца, впитывая ее, как проклятье и благословение в одном флаконе. Я поражен — радужки ее глаз ненормально меняют цвет с каждым словом: то холоднеют, то поблескивают, то наливаются фантастическим сиянием. Кажется, я схожу с ума, различая настроение каждого звука из напряженных женских уст, и сопоставляя их с мелодичными стонами из снов. Стонами, которые сейчас колокольным набатом стоят в ушах.   Теперь я и сам хочу сбежать, но ноги отказывают.   — Вот только жизнь у вас, — замолкает, приблизившись слишком близко, — безрадостная, несчастная, пропитанная одиночеством и страхом обрести...    Стоп. Пора прекратить, Хаджиме. Приди в себя, болван.    Я слегка отталкиваю ее с невыносимой гнетущей пустотой внутри, словно отрываю от себя частичку жизни. Непонятно, чем вызваны эти ощущения, но сказанное ею невозможно оставить безнаказанным.    Быстро взяв себя в руки, я отворачиваюсь, приводя в норму и дыхание. Тело все еще бросает то в холод, то в жар, а в подсознании фоном проносится эхо ее слов, не отпуская.   — Приятно знать, что... — соберись же, — кроме капли святости вы находите моим достоинством еще и красивое личико. Хотите обряд? Ладно. Вы его получите. Раздевайтесь.   — Что...   Что?   — До гола раздевайтесь, раз уж такая смелая и напористая.    Если ее так оскорбила моя шутка, представляю, сколько гнева вызывают настолько холодные, грубые слова, что я бросаю намеренно высокомерно. Пора спровадить нахалку, унизив сильнее, чем она смогла меня. Еще бы какая-то деревенщина ни описывала мою жизнь — наполненную, насыщенную, разнообразную, роскошную — этими унизительными... «Безрадостная, несчастная, пропитанная одиночеством и страхом».    Откуда ты вообще такая проницательная выползла?   Уверен, девчонка сейчас прыснет ядом и на пятках убежит прочь, спотыкаясь. Неужели хоть у кого-то ночь будет настолько же плоха, как и моя.   — Строптивая сучка, — шепчу под нос, но, получив слабый удар между лопаток, возмущенно оборачиваюсь.    — Сумасшедший кретин, — тычет она мне в грудь пальцем, продолжая наступать без единого признака даже легкого страха. — Лжец.    Длинноволосая словно видит меня насквозь. Хватает за запястье для собственного равновесия и одним мягким касанием ладони обжигает кожу шеи, обхватив ее чуть выше ворота.   — Ничего вы мне не сделаете.   А я и правда на мало что способен под ее причудливо обездвиживающим взором. Только касания ее тревожат во мне как будто бы забытые воспоминания и, уйдя далеко в раздумья, я не сразу замечаю, как в залитой бликами свечей комнате чужие мягкие губы накрывают мои с беспрекословным напором.

 

 

POV Мико Омори

  Судьба чудовищна. Я уже устала задаваться вопросами, за что она так обходится со мной.    За что она сталкивает мою семью с испытаниями на волю и выдержку. За что навлекает на наш род столько бед и заставляет сражаться с ними, опираясь лишь на призрачные надежды и веру в будущее спокойствие.   За что в хижине шамана сталкивает с повелителем моих возбужденных снов.    — Вы сами сказали — «усилия». Это еще приемлемая цена за ваше обращение, милочка. Будьте добры: либо платите, либо проваливайте. Не занимайте мое драгоценное время.    «Усилия» — все эти минуты скрывать подрагивающие, взмокшие ладони, горящее от смущения лицо и зуд под хлопком нижнего белья. «Усилия» — не пялиться, не выискивать сходства мелких морщинок у глаз этого меркантильного заносчивого мальчишки и «истинного любимого» из снов. «Усилия» — не плеваться ядом в незнакомца, к которым, по законам моей семьи, априори нужно относиться с вежливостью.   Его этому не научили? Ради него я неслась сломя голову, путаясь в подоле платья? Ради этого презрения во взгляде? Ради этих точеных скул и тонких пальцев, которыми он пренебрежительно тычет в меня.    Ночами ты вылизывал их, подобно лису, обмазав соками из моего лона. Судьба, ты жестока. Здесь точно какая-то ошибка.   — В таком случае, ваше тело? Полагаю, равноценно.   Унизительно. Поведение мужлана заставляет меня вспыхнуть яростью и смущением пуще прежнего, и стоять поодаль, тупя взгляд в стену, я больше не могу, нападая на него с кулаками. Самое время, чтобы опробовать свои яростные чары, выбить из него спесь одним зорким взглядом, проклясть шепотом на недельную хворь.   — Ублюдок.   Но я не могу. Недостаточно сил, да и к тому же — картинки снов оживают с каждым его движением, наполняются красками и... Просят продолжения. Просят своей полной, бесконтрольной, животной реализации.    Схватив его за ворот, я почти дрожу загнанным олененком и с силой сдерживаю слезы досады.   Моя надежда обрести защиту и немного успокоиться разбивается на глазах. Уже несколько первых фраз парня убедили меня в том, что человек, на помощь которого я рассчитывала, пробираясь через овраги темного леса, ни во что не ставит жизни людей, чья единственная последняя вера возложена на него одного.    Мое униженное его снисхождением достоинство вопит об отмщении. Так корыстно, аморально, развратно относиться к женскому телу я не позволю никому. Тем более, к моему телу. Телу, которое льнет к бледному незнакомцу с длинными белыми волосами, будто само его место рядом с ним было и будет вовеки, мать вашу.   Мы давно с тобой знакомы, но я тебя абсолютно не знаю. А то, что выяснила за несколько минут, — меня не радует.    — Считаете, раз в вашей крови есть капля святости, каждая уважающая себя... Раздвинет перед вами ноги? Здесь даже красивого личика недостаточно. Вы высокого о себе мнения. Это отличная черта по жизни...   Когда злость отступает, освобождая место рассудочности, я собираю остатки концентрации в кулак. Они впиваются в ладони подобно осколкам, раня меня фантомной болью, пока я настраиваюсь на волну шамана, считывая из зрачков микро-настроения и трепетания невидимой души.    То, что я вижу, пугает и досаживает. Меня словно затягивает в бездонную яму его зрачков, как жизнь затягивает его самого в круговорот сухих, холодных, приторных событий.    — Вот только жизнь у вас безрадостная, несчастная, пропитанная одиночеством и страхом обрести...    Шаман резко меня обрывает, не желая слышать продолжения, потому что сам знает о своих страхах — найти ценность жизни и потерять ее, единожды познать искреннюю любовь и больше никогда ее не встретить, увидеть свет и навсегда ослепнуть.   — Лжец...   Я вижу угасание в его здоровом еще теплом теле и не могу забыть мороз на кончиках пальцев, даже когда белокурый отступает назад, пряча лицо и сбитое дыхание.   И если сперва мною завладели отчаяние и ненависть, то последующих нескольких взглядов хватило, чтобы распознать в сощуренных надменных глазах очаг боли и смертельной усталости. Вокруг седоволосого мальчишки словно пленка, полупрозрачный туман, пройдя который, можно найти не искалеченные выдуманным самодовольством мысли глубоко несчастного человека.   Плевала я на его страдания. Плевала на его позорное стремление казаться выше всех. Плевала на то, является ли его чванство оборонительным барьером. Я не спасатель и не судья. Я не отпускаю грехи. Не копаюсь в чужих сердцах.    Но ты мне, черт возьми, не даешь спокойствия месяцами, заставляя отмерять секунды до спасительного сна, чтобы ощутить хоть капельку того, чего я лишена в реальности.   Я обязана получить компенсацию, не думаешь?   От парня не исходит дух опасности. Однозначно. В его напускной грубости и этом неубедительном, но таком желанном «раздевайтесь» я не почувствовала ни капли правды. Он и не думает причинять мне вред и просто продолжает злиться, потому что каждое мое слово ранит ядро истины глубоко внутри него. В черных кристалликах зрачков длинноволосого я увидела безопасность, и теперь мне не так тревожно продолжить начатое, потому что:   — Ничего вы мне не сделаете.   Я остаюсь в его лачуге, прикованная к полу гребанной страстью и желанием хотя бы прикоснуться к моему змею-искусителю.    Я все еще слаба. Мне все еще не хватает опыта понять собственные силы и найти в микроскопических знаках ответы, кто передо мной. Без обряда причастия я чувствую себя почти беспомощной, но... Попытка не пытка.    Почему именно ты приходишь ко мне ночами?   Одним рывком я притягиваюсь к нему губами, шатко упираясь в широкую мужскую грудь. Парень не ждал меня с распростертыми объятиями и опешил — на мягкую попытку поцеловать, проникнуть языком глубже, он не отвечает, но даже этих неуклюжих движений, чтобы сблизиться, мне хватает.    Он лжет не только о своих намерениях. Есть в его ощущениях что-то противоречивое, словно и в доме этом он подобно мышки в клетке. Может, перебежчик? Новенький среди шаманов? Или мой внезапный напор на него так влияет? А может...   Только я собираюсь отпрясть, как мой импровизированный поцелуй, наконец, находит ответ. Тяжелые ладони крепко сжимаются на талии, чуть притягивая всю меня к разгоряченному мужскому торсу. Губы напротив размыкаются, сминая мои в неугомонной жажде; горячий язык чертит влажную линию на небе.   Так бы и откусила его.    — Отчаянная... — хрипит шаман, отстраняясь; в его мутном взгляде пляшет похоть. Отражение моей похоти.   Уверена, белье насквозь промокло от одного его опаляющего дыхания на моем лбу.   — Мне нужна ваша помощь. Очень.    Ты поможешь мне уже тем, что сожмешь оголенную грудь и языком прильнешь к шее.   Парень не двигается, внимательно обдумывая мой ответ и, будто бы, свое же предложение «раздеться». Неужели так и не смог определиться, какой обряд подойдет именно мне? Безграмотные сейчас шаманы, мамочка.    Или это и есть мой личный обряд?   Непонятная сила толкает меня оголиться перед ним без тени сомнения, пусть за свое целомудрие я все еще переживаю. Нельзя лишиться девственности до причастия. Тех, кто ослушался, всю жизнь преследовали несчастья.    Пусть хотя бы коснется меня, и, кажется, я буду благословлена богами, раз уж послали мне удовольствие встретить похитителя моего разума вживую.   А если ласки тоже считаются? Тогда я уже трижды проклята — столько раз запускала ладони в трусы после его ночных похождений в мою постель, объятую морфеем.    — Ну так что? — дрожащими пальцами я перебираю пуговицы, расстегивая платье до пупка. С мягким шорохом оно спадает с плеч на пол. Изгибы груди просвечиваются сквозь не снятую с ночи сорочку, и вдруг — белокурый сбивает меня с ног, подталкивая к стене, впиваясь в губы новым властным поцелуем.    Уверена, все это — колдовское влияние его шатра и флер моих непрекращающихся снов. Кипящий интерес руководит мной, как марионеткой, пока знакомый незнакомец окончательно избавляет от моей сорочки, жадно лаская грудь обеими ладонями.   Прикосновение его холодных пальцев к ребрам распаляет меня сильнее, но едва ощутимая тревога заставляет шарм испариться почти враз. Схватив парня за подбородок, я болезненно отстраняю его от себя на пару сантиметров вопреки воющему возбуждению. До моей глупой головы доходит, в каком сомнительном положении я оказалась так просто — и пока разум покинул юношу, но вернулся ко мне, я снова собираюсь с силами.    — Законы причастия... Вы не знаете о них?    Я вновь проникаю сосредоточенным взглядом в его душу, гипнотизируя, окутывая мороком, — назови как угодно. Сбитый с толку, он не может противиться. Кровь так выгодно отлила от головы к члену, что колом упирается мне в живот. Игнорируя желания прикоснуться к нему, я продолжаю погружаться в сознание шамана, задерживая дыхание.    Задумчивый, нависающий надо мной, он отрицательно качает головой, осознавая вопрос.   Почему он не знает? Это же база.   — Кто вы? — удивительно, насколько тревожно мне становится после собственного же вопроса.    Я ведь тоже боюсь узнать правду. Мне, как и любому, страшно смотреть в немилое лицо истины.   — Бизнесмен.   Я мученически выдыхаю. Стон огорчения выходит из груди сам собой. Другого я ожидала от этой ночи.    — Но что вы здесь забыли? — и почему вообще ты одет, как шаман, черт подери твою душу.   — Машина сломалась. Я искал приют.    Сейчас самое время напустить больше морока и погрузить его в сон. Одеться. Забрать корзину. Вернуться домой. И искать настоящего шамана. Самое. Время.   — Почему вы мне снитесь? — шепчу едва слышно, готовая уже заплакать от досады. От длинноволосого невозможно отлипнуть. Еще и его ладони замком лежат на талии, оставляя на ней холодные ожоги.   — Я не знаю.    — Хотите причинить мне вред?   — Нисколько.    Сейчас мне нужно сделать выбор. Бежать без оглядки или пойти на поводу у чувств. У тела. У интуиции. У нескольких месяцев бессонных ночей.   Вероятность встретить его снова ничтожно мала.    — Поэтому я рискну.    Я осторожно ослабеваю чары и тянусь за новым поцелуем, пока обманщик не пришел в себя. Оклемавшись, он опускает ладони на мои ягодицы и сжимает их. Вдвоем мы стонем в унисон — я от его грубых ласк, а он от моего бесконечно трущегося о его стояк тела.    — Кто... Ты... Такая?   Изучающий взгляд юноши нескромно обегает мое тело — мне так и хочется прикрыть то бедро, то грудь, но, сжав дрожащие кулаки, я хватаюсь за его плечи, так неудачно скрытые шаманским балахоном. Пусть думает, что его ложь осталось мною проглочена. Пусть будет моим шаманом ближайший час, молю.    — Я та, кому очень нужна ваша помощь. Обряд. Помните? — вопрошаю, прямо как у умалишенного, инстинктивно прижимаясь ближе, и уже почти неслышно добавляю ему между ключиц. — Что бы мы ни собирались сделать... Мы не должны переспать.    Я противоречу сама себе и хватаюсь за его член сквозь алое одеяние, как за спасательный круг. Юноша болезненно шипит, впиваясь обеими пятернями в мою задницу.   Оставленные тобой синяки будут воспоминанием о моей великой благодатной глупости.   Шершавые мужские губы беспорядочно блуждают от век до шеи, и я выгибаюсь навстречу, как бесхребетная.   — Не будем... — будто с недоверием самому себе, надрывно обещает он, выпуская меня из кольца крепких рук. — Есть и другие... Методы.     Он проходит к письменному столу и нервно шарится по многочисленному барахлу; найдя что-то, резко разворачивается на пятках и стремительно преодолевает расстояние между нами, вселяя в меня первобытное вожделение.   — Надевайте. Сама, — я вздрагиваю под его холодным взглядом, принимая из рук широкую атласную ленту. И что мне с ней, срань господня, делать? — На глаза, — отмирает он, схватив всю гамму моего недопонимания. Либо — прочитав мысли.   Кончики пальцев касаются моего запястья, импульсом тока пронзая все живое внутри. Перед глазами сразу же всплывают картинки его возбужденных черных глаз между моими широко разведенными ногами. Нутро сжимается. Я тяжело дышу, дрожа осиновым листом, не в силах поднять глаза с гребанной ленты.    Узел возбуждения внутри меня завязывается с неукротимой скоростью.   — Прямо здесь?    Парень слишком долго переваривает вопрос, и только на десятую секунду молчания во мне хватает смелости взглянуть вверх. Лютый туман стоит в кошачьих глазах густой пеленой.     — И правда, — растерянно выдает он и подхватывает меня на руки, унося вдоль алого коридора в незнакомом направлении.     

POV Коконой

    Странные ощущения. Волнение, смешанное с удовольствием. Тревога, облитая наслаждением. Я перестаю себя контролировать, касаясь ее голой кожи. Вдыхая миндальные нотки ее волос. Лаская изгибы ее тела, покусывая губы, облизывая шею.    Помню, она что-то говорит. Помню, я что-то бездумно отвечаю, схватывая лишь на треть, а то и вовсе не осознавая, какой диалог происходит в это мгновение.    Плевать на слова. Мое тело в кои-то веки хочет действовать, не обремененное давящей реальностью, чтобы чувствовать здесь, чувствовать сейчас.    Как будто бы даже «жить»?   Мне сносит башню, и ни единая сраная мысль не приходит на ум, кроме единственной — взять от нее все, что я могу. Хочется вытрахать милашку в каждую щель, ублажить ее по полной программе и излиться самому, но...   — Что бы мы ни собирались сделать... Мы не должны переспать.    Но секс ей категорически противопоказан, и я на секунду даже теряюсь.    У нее свадьба на носу? Или что она там говорила за какое-то причастие? Неважно. Девушка изнывает в моих руках, не может дышать, подобно мне самому, и льнет все ближе и ближе, страдая от собственноручно наложенного на нас запрета.    Кто я такой, чтобы лишить нас удовольствия только потому, что нельзя проникать внутрь? И вообще: спасение утопающего — дело рук самого утопающего.  Тело девушки кажется невесомым, когда я с ней на руках долетаю до постели, осторожно оставляя податливое тело на молочных простынях. Черная лента вьется между ее пальцами змеей, и, выхватив ее, я собираюсь связать глаза моей нежданной любовнице, застывая над девушкой в немом вопросе. Она сглатывает и послушно кивает, согласная, наверное, на что угодно в эту ночь.    Кроме одного.   — Все будет хорошо, — слова успокоения льются сами. Возродившаяся внутри меня нежность мне самому непонятна, но очевидна и приятна настолько, что даже вызывает улыбку.    Я не откажу незнакомке в этой «услуге». Этой разменной монете мы останемся довольны оба.   Сумбурные фантазии всплывают в моем подсознании, как по волшебному велению. Пообещав спутнице скорее вернуться, я в нетерпении добираюсь до столовой, наобум хватая медные украшения, несколько свечей и...   — Пригодится, — еще одна атласная лента отправляется со мной в спальную, где почти неподвижно ждет обнаженная, почти фарфоровая куколка.   Блядь, за такую притягательную, «примагничивающую» красоту я и сам готов отдать полмиллиона. Вру. Значительно больше. Непомерно.    Она лежит в одних шелковых трусиках. Грудь вздымается чаще от сбитого дыхания, и посчитать ребра, буквально просвечивающиеся сквозь кожу, не составляет труда. Этим я и занимаюсь, пока мои яйца болезненно тянет вниз по чертовому закону земного притяжения.    Похуй на земное притяжение — сейчас меня колдовским образом притягивает сама она.   Я наконец избавляюсь от алой рясы; быстрее выскакиваю из штанов и уже подмокших от мелких капель семени трусов. Девушка закусывает губу и инстинктивно сжимает ножки, совершенно не видя, что происходит вокруг, и ориентируясь только по звукам. Бросив рядом с ней весь собранный на кухне провиант, я пару раз провожу по члену сверху-вниз, обещая себе небольшую разрядку совсем скоро.   Затрахаю ли я собственную руку или попрошу помощи малышки, я пока не определился. Время покажет. А пока — я мягко соединяю запястья девочки и несильно, но крепко связываю их лентой над ее головой. Хулиганка надувает губы в смятении, но не противится. Разве что каждая клеточка распаленного тела подо мной подрагивает и вибрирует от любого моего касания.    — Даже спрашивать не буду, как ты согласилась на такое с каким-то незнакомцем, — хватит с меня уже этих фамильярностей; не в том мы положении, чтобы выкать друг другу. — Я могу и обмануть. Глазом не моргну, как от твоей девственности не останется и следа.   — Лгунишка, — ее томный шепот пробивает во мне озноб. С ним хочется сиюминутно согласиться, став каким-то послушным псом по собственной же воле.    Эта ночь воистину странная.   — Так уверена? Почему же? — выдавливаю ернически, еле пересиливаю себя; уж хочется поиграть с ней еще, побесить, посмущать и только после довести до высшей точки блаженства.    Отчего-то я уверен, что это мой истинный долг на ночь, хотя за мной никогда не числилось долгов.    — Интуиция, — девчонка хрипит и изгибается, стоит мне коснуться холодными пальцами розовых бусинок сосков.    Для удобства я сразу стягиваю ненужные трусики — господь, как блаженно она стонет только от предвкушения! — и, сгибая ее ноги в коленях, располагаюсь прямо между девичьих бедер.    Одно неловкое движения — и я войду, блядь, без стука.    Чувствуя жар моей плоти, девушка сжимается, но не успевает ничего сказать:   — Отбрось переживания. Я дал тебе свое слово — а это не пустой звук, поверь.    Пташка расслабляется и легким кивком дает мне понять, что все в порядке. Хотя вся эта ситуация отнюдь непорядочная. Наплевав и на это, я языком припадаю к желанным ключицам. Кожа на вкус, как мед, как молоко, как спелая июльская черешня — как вкус, подобранный ровно под меня, настолько я впечатлен и готов испробовать ее всю вдоль и поперек.    Одной рукой я нещадно тянусь к члену, вкушая ее и одновременно наяривая по полной программе. Выносить эту боль, зная, что мне сегодня не войти в ее узкое, я уверен, гнездышко, непосильно.    Чередуя грубые засосы и нежные поцелуи, я спускаюсь ниже, согреваю ее груди сильнее, массирую талию, живот, бедра, чтобы грязно сыграть в следующую же секунду. В ладони бесшумно оказываются несколько массивных холодных украшений, каждое по размеру с половину ее ладошки. Я добираюсь до ушка красотки и, прикусив мочку, запоздало предупреждаю:   — Сейчас будет прохладно.    Один кусочек меди с инкрустированным камушком я кладу между грудей, и девчонка взвывает. Резкая смена температур на чувствительной коже отзывается в ней неожиданным вздохом, и мурашки бегут по ее животу. От увиденного я ускоряю движения собственной руки, готовый вот-вот взорваться в экстазе. Приходится немного остепениться.    Второй кулон кладу следом, ниже пупка. Девушка дергается, слегка приоткрывая губы и привыкая к новым ощущениям, но еще не подозревает, что я уже схватился за подожженную свечу. Без единого звука я лью несколько капель воска ей на ребра. Было холодно? Станет горячо.    — Господь... — выстанывает она и нетерпеливо дергает кистями на себя; обездвиженность не дает ей покоя, и после пятой растертой мной по груди капли воска девушка, наконец, не выдерживает, подаваясь вверх лобком и почти касаясь моей истекающей спермой плоти. — Пожалуйста... Можно я... Я хочу видеть.   Я снова не могу сопротивляться. Я снова покорно киваю, укоряя себя за непонятную слабохарактерность, и развязываю ленту. Нескольких взмахов ресниц хватает, чтобы привыкнуть к огонькам свечей, и вот она уже смотрит на всего меня с похотью и неоправданной нежностью.    Тонуть в глубоком взгляде уже бессмысленно — я, кажется, захлебнулся в нем, когда раздевал ее в коридоре. Или даже раньше.   — Как тебя зовут? — вдруг интересуюсь, забив на нелепость и несвоевременность вопроса. Словно и не мой член колом прижимается к животу между ее ножек. Да уж, знакомство у нас нескладное.    — Омори, — улыбается она, и от этой улыбки я совсем забываю свое имя. — Мико Омори.    — Значит, — мне хочется выцеловывать иероглифы ее имени на голом теле; снова слившись в загадочном поцелуе, я себя совсем не узнаю. — Омори.    — А ты? Как тебя... — говорить ей сложно; так и пытается приблизиться ко мне до невозможного и, будто осмелев, только сейчас она обхватывает мой торс ногами, все-таки уводя взгляд.    Мило. Катастрофически мило. И больно от того, что я не смогу овладеть ей полностью. Я привык брать все от жизни, но, Коконой, иногда наступает время терпения.  — Коконой. Хаджиме Коконой, — она вздыхает будто бы от резкого прилива счастья в грудине и увлекает меня в новый мокрый поцелуй.  — Вспомнила... Что бы это «вспомнила» значило? Я не успеваю обдумать, ведомый непонятной всеобъемлющей радостью. Будто иголками, она пронзает каждую клеточку моего тела, и в глазах застывает пелена.   Ты же не вздумал плакать от оргазма? Ты же не вздумал кончать только от одного ее чувственного поцелуя?    — Ведьма, — мы прилипаем друг к другу вплотную: губами, подбородками, сосками, животами, гениталиями; целуемся до кислородного голодания, думаем друг о друге и ни о чем кроме. — Что ты творишь... Со мной?   — Делаю твою жизнь... — Мико тоже задыхается и почти хохочет, узрев мое безумие. — Немного счастливее.    Когда мой ствол касается ее горячей промежности, я проваливаюсь в бесконечность, где ничего вообще не существует, кроме этих неподдельных, правильных ощущений. Столько удовольствия я не испытывал, даже купаясь в купюрах. Ее скользкие от естественной смазки половые губы обхватываю венки на члене так плотно, что я сбиваюсь с вектора здравости, начиная бесконтрольные толчки вскользь, полосуя горошинку клитора нижней плотью.   — У тебя... Отлично... Получается.   Девочка в моих руках — как хорошее порево. Не потрахаешься, зато сколько удовольствии доставляет сам контакт, наблюдение за ее реакциями и нехитрая дрочка. Тем не менее, я отчетливо чувствую раскатывающееся в каждой мышце наслаждение, когда она сама вопит от наслаждения.    — Еще... — скулит Омори, и я не могу остановить это чертово трение; оно приятно настолько же, насколько и убийственно без шанса на продолжение. — Пожалуйста.   В мольбе Мико меня что-то сильно трогает и тревожит. Резко отняв голову от ее исцелованной шеи, я открываю глаза. Она... Плачет?   — Господь, — впервые девчонка подо мной плачет, потому что не может получить разрядку; потому что вся она изнывает изнутри, страдая от болезненно сжатого комка неполученного удовольствия. — Прости.   Я прекращаю действия, на секунду теряясь, и в панике развязываю ей руки. Впервые за ночь Мико закрывает лицо ладонями, стараясь скрыть нескончаемые всхлипы. Она вся трясется и, зарывшись в ее волосы носом, я твержу извинения, не осознавая даже, за что прошу прощения.    Ей — катастрофически мало. Мне — невероятно тоскливо от этого. Нужно что-то срочно решать.   Проходит всего ничего: двумя пальцами черчу влажную линию от ее шеи до самого лобка и осторожно раздвигаю чувствительные складочки, растирая смазку от входа выше, до клитора.   — Так... Лучше?   Девчонка не дает мне опомниться; открывает заплаканное лицо, с надеждой заглядывает в глаза и резко сама направляет мою руку к своей мокрой плоти, прижимаясь сильнее. В неловком — но требовательном — поцелуе она сминает мои губы почти с остервенением, и я всасываю ее стоны вместо элексира бессмертия.   Ее алые, обсосанные, обкусанные губы соблазнительны настолько, что я сам не замечаю, как, отстранившись, вновь припадаю к ним с рыком, ускоряя круговые движения пальцами.   Чудачка наполняет меня какой-то неподвластной уму энергией и в то же время высасывает жизнь — струйки тока бегут по жилам, смешиваются в морские узлы, оставляя меня в смятении и нечеловеческом возбуждении.   Я массирую ее до тех пор, пока стон не превращается в крик. Убрав пальцы с промежности, тут же коленом раздвигаю ее бедра шире, членом пристраиваясь у лона.    Нет, нет, нет — я обещал тебя не трахать, и все во мне против этой идеи, хотя я хочу ощутить тебя изнутри до боли в каждом миллиметре своей плоти. Ее отказ я воспринимаю как табу, игнорировать которое опасно. Смертельно.   Но если я и умру, то только в ванной, до краев наполненной крупными купюрами, обязательно с ее удовлетворенными стонами мне в губы и влагалищем, крепко-накрепко обхватившем меня по яйца. Точно не сегодня.   Девушка чувствует мое напряжение и отстраняется, начиная плаксиво:   — Мне нельзя... Никак...   — Понял, не буду, — я соглашаюсь быстрее, чем мысли собираются в кучу, на каком-то физическом уровне понимая, что нам сейчас необходимо, а что категорически нельзя.    Поэтому я безбашенно толкаюсь головкой в ее клитор, вдалбливаюсь в него и снова соскальзываю, повторяя так десяток, сотню раз, пока женский язычок щекочет мое небо, а сама она кусает мои губы до ранок, хищно всасывая струйки крови.   Миниатюрная ладошка тянется к члену; впервые я чувствую такое удовольствие, когда кто-то касается уздечки и обхватывает ствол крепким сжатием кулачка. Зверем взвываю от яркости ощущений, находя коленями больше опоры. Девчонка проводит пару раз вверх и вниз, растирает густую каплю спермы по нам, вжимая мой орган в себя с такой силой, словно мы сейчас сольемся в одно целое без блядского проникновения.   Готов поклясться, в шаманскую лачугу меня привели не черти, а боги.  

 

POV Мико Омори

  Коконой Хаджиме, значит. Красиво. Я пробую его имя на вкус и не могу им вдоволь насладиться.   Не зря я сегодня вышла на поиски шамана. Меня даже не смущает эта чертова постель с алым балдахином и его невзначай брошенное «ведьма».    Когда Коконой отрывается от меня, нависая широкой грудью сверху, и насильно останавливает трение между моих ног, кажется, я снова разревусь от сковывающей влагалище боли.     Сучье животное влечение. Даже от одного вида, как он кончает на простыни, я возбуждаюсь по новой и разочарованно выстанываю что-то нечленораздельное.   Хаджиме усмехается, откидывает длинные волосы на спину. Напряженный корпус скользит ниже и, оказавшись на уровне моей талии, парень пару раз ведет языком по соленой от пота коже, с явным мурчанием проговаривая в пупок:   — Неужели подумала, что это конец?   Дыхание в один миг опускает ниже и щекочет лобок. Я понимаю, что все мои до невозможности реалистичные сны были далеки от истинных всепоглощающих ощущений. Непроизвольно сглатываю сгусток слюны, едва не подавившись им, когда широкий язык чертит влажный след вдоль лона и начинает активно теребить и обсасывать самые чувствительные точки.   На мой истошный крик скоро сбегутся все звери — собственными глазами посмотреть на чертово чудо света.   Извиваясь под ним бескостным существом, я мечтаю о двух вещах: продлить это удовольствие еще немного и все-таки понять — вещим оказался мой сон или сам избранник, являющийся во снах с порядочной регулярностью.    Главное, чтобы никто нас здесь не потревожил. С остальным я разберусь позже.    Вот только: зная, что произойдет через несколько дней, я бы вряд ли когда-нибудь вышла из дома. Даже ценой его имени и пережитых ласк.