Корчма "Кот (и) вертел"

      Красавчик, похихикивающий от шепчущего беспрестанно ему на ухо то ли комплименты, то ли пошлости вампира, хлопает в ладоши и выходит «в круг». За ним, как привязанный, идёт кровосос.       — Эта пара должна поцеловаться! — Тэ всё ещё под чарами обаятельного тифлинга… — Представьтесь! — эльф разворачивается на сто восемьдесят градусов и смотрит на стоящих рядом: юного красавчика-дворянина судя по шёлковой рубашке и высоким, на заказ сшитым ботфортам, и вечно юного и крайне притягательного высшего вампира.       — С кем это? — румяный парень оглядывается вокруг, высматривая свою «пару» в игре.       — Нууу, если чеснок твой, то перстенёк точно мой, я и гравировку внутри наизусть знаю… — вампир очарователен в своём мурлыкании.       — Оно же серебряное! — не сдаётся уже чуточку испуганный и от этого трезвеющий на глазах любитель «чесночных закусок».       — Меня можно ранить в самое сердце… только поэзией серебряного века, — кокетливо вздыхает упырь и притягивает юношу с бусами из alium к себе. Сам при этом бегает кончиком языка по верхним зубам между удлиняющимися клыками — стращает.       Красавчик сжимает сильнее губы, но уйти от напора вурдалака ему не под силу… Джун засасывает вцепившегося в чесночное ожерелье «херувима» и, кажется, входит во вкус, начиная шарить бледными шаловливыми руками, шелуша бусы у того сзади на шее…       — Пф-фф-фы… — у орка, который недавно давился дичью, носом идёт пиво. А оборотень-волчонок обожравшийся колбасками, зажимает рот. Его не тошнит, — нет. У него морда лица опять тянется в «обороте»… И он готов расцеловать лепрекона, вытащившего чесночину, а не его «чешуину»… Ведь стать рабом вампира на неделю, значило бы для него верную погибель.       Вечер перестаёт быть томным…       — Перекрестись, самоубийца! — молодой аристократ практически протрезвел. А потом пристально посмотрел вампиру в глаза… И заказал пол-литра самой крепкой настойки.       Больше знаешь — крепче пьёшь…       — Патрик, гадский род! Тащи фант! Хватит дурака валять! — ТэТэниэль приходит в себя от жарких взглядов «прощай» тифлинга и спешит двусмысленную ситуацию как-то «разрулить».       — Не трогаю я его! — лепрекон, приподняв край повязки, пытается рассмотреть своего соведущего. — Вон сидит, как китобой в лесу, — ни хрена не делает…       Малютка Жан и не подозревает, что речь о нём, и заливается вместе со всеми искренним смехом счастливого дурачка человека.       Светлый понимает, что поспешил с «парными» фантами и, косясь на уже тайком целующихся вампира и красавчика-аристократа «переобувается на ходу»:       — Теперь играем по одному фанту! Подчёркиваем, так сказать, индивидуальный талант! Господин лепрекон, тащи фант!       Патрик нащупывает в своём колпаке вещицу, которая заставляет его расплыться в хитрющем оскале. И вместо Тэ спрашивает:       — Что сделать этому фанту? Хи-хи-хи…       — Да ты умнейший мужик, Патрюня! — два орка-обозчика чокаются в его честь.       — Хммм, — у эльфика взлетают безупречно ровные брови, — Этот «фант» должен зажать нос и выпить тот напиток, который поднесут! А если откажется, малютка Жан вытащит вещь того, кто станет его хозяином на неделю…       — Мохнатые мои бубенцы! Это ж моя серьга! — огр держится за ухо, выползая из-за дровняка.       Парнишка-подавальщик несёт ему накрытую крышкой большую деревянную кружку. Бояться вроде как нечего. У людоеда метка, что он не ест человечину. Но ведь… Всё бывает когда-то в первый раз! Огр, которого зовут Гейррёд (тифлинг ржёт, когда от имени здоровяка «солнышко, блять, лесное» закатывает глаза и морщит аккуратный носик с милейшей крапиной на самом кончике) смотрит на паренька, на кружку, на паренька, на кружку, на…       Ну, вы поняли.       — Я не ем и не пью ничего из того, о чём не поют в народных песнях! Скажи, дитя, есть баллада, эллина или баркарола про то, что налито в этой кружке?       У мальчика-подавальщика трясутся ручонки. Он кивает. А Гейррёд хитрит.       — Спой, дитя, а публика тебе похлопает в ладоши…       — «Создай для жизни расслабление,       Чтоб ощутить в холодный день       За кружкой доброго веселья       И звук пчелы, и хор друзей,       Заполнить сердце откровением…»       У корчмаря Бана настроен «внутренний радар» на даровитостей, а мальчик поёт чисто и звонко, суля малютке Жану скорое «увольнение» с тёплого местечка.       Огр берёт кружку, отшвыривает крышку, которую, урча, начинает вылизывать Шрёд, тремя глотками её осушает и падает обратно — сам «в дрова», в дрова…       — Жан! Тащи фант! — лепрекон толкает локтем менестреля. Тот — «в игре», хрен остановишь. Лезет в шляпу и достаёт…       — Шах тан эре ниссэ эш! — дроу и забыл, что отдал светлому «фант». А у «светлого» отменный слух…       — Этому фанту…       Входная дверь, неплотно закрытая двумя парнями, вышедшими по «мальчиковым» делам на крыльцо, распахивается настежь.       — Почему твоя струйка журчит, а моя нет? — один из справляющих нужду явно обижен.       — Потому что ты ссышь мне на накидку, а я тебе на боты! — и конфликта, как не бывало…       Кто-то из упавших на пол доползает до входной двери и захлопывает её, оставляя непогодь за пределами уюта корчмы.       — Этому фанту… Гадский род…       Дверь корчмы снова — настежь. Солидный, ещё не растерявший мужскую красоту дворянин заходит в зал, отряхивая подол мокрого плаща.       — У вас там, у входа, скользко и сыро, уважаемый! — трубит он корчмарю, презрительно оглядывая публику и ища кого-то глазами.       — Вот прямо только что для вас старались! — Бан — само гостеприимство.       — Совокупление падших ангелов! Папенька! — «чесночный» которого, как выяснилось, зовут Джин, вместе с вампиром Джуном сползают под стол. Оттуда друг за другом ползут в направлении открытого погребка, и «высшему» выпадает редкий шанс капать слюной с клыков на маячащую перед ним задницу в обтягивающем трико.       — Только не в подвал! — вампир стонет, увидев, куда они ползут. — Я там усну!       Но… Кто-то из вечно простуженных из-за гуляющих сквозняков мальчишек-подавальщиков размазал сопли по ручке дверцы погреба, чем и ускорил процесс спуска «сладкой парочки».       На «тёмном» будто лежит обережный заговор, спасая его от позорного действа.       — Этому фанту, — ТэТэ торопится скороговоркой, — рассказатьоткудаунегоэтапалка!       Остроухий, беловолосый, красивый дроу косится на лежащий рядом с ним глеф.       — Мне королева эльфов дала… — бурчит он, привыкший говорить только правду…       — Да ладно? — не верит тифлинг. — А палка-то откуда?       Покатываются обозчики, ржут их охранники, колыхает толстым животом корчмарь, скалится снова проголодавшийся оборотень, колокольчиком звенит смеющийся Тэ, всухую лыбится своей шутке полудемон и что-то скрипит, как несмазанные петли из недр погребка, заставляя на секунду насторожиться уже начинающего попахивать аммиаком господина старшего дворянина.       Отвлекают его… Громко хохочущий от всей души гном и закатывается от его ухохатываний тролль…       Корчма и её посетители вместе со всем подлунным миром перебирается из раннего вечера в тягучие сумерки, прихватывая с собой и крепчающий морозец, изредка заходящий с новоприбывшим путником, и пробирающийся «погреться» в каждую найденную им щель, злящийся с каждой минутой всё сильнее, прилетевший с северной стороны ветер.