Продолжай играть

В начале марта Арсений стоит в набирающем скорость поезде и смотрит в окно. Он бы хотел сейчас сидеть в самолете и слушать, как пилот просит пристегнуть ремни и приготовиться к посадке в Питере. Но он стоит в поезде, который везет его в Волгоград. А до этого были другие поезда: в Астрахань, Самару, Нижний Новгород и много куда еще. Волгоград — последний. Потом наконец-то будет аэропорт, затем самолет, пересадка в Москве и дом. В Волгограде метель. Четвертое марта, концерт через семнадцать часов, а в чертовом Волгограде нелетная погода. И поэтому у них два купе и пять мест в плацкарте. И Арсению, Сереже, Диме и Антону, конечно же, оставили два купе, они ведь артисты. — Отдыхайте, — сказал им Стас, отдавая билеты. «Отдыхайте», — повторяет Арс шепотом и смотрит в темное, серое, снежное, что проносится за окном. Его, конечно же, опять никто не спросил. Все сами всё решили, и поэтому уже около часа он стоит у окна, ужасно хочет спать, но не может пойти и лечь, потому что Сережа и Дима спят в хвосте поезда, а в его купе спит Антон. Или не спит. Курит и что-то смотрит в своем телефоне. Разговаривает. Или молчит. Дышит и думает так громко, что Арсу кажется, он его мысли слышит даже здесь. Антон думает о работе, немного о доме и чуть-чуть о Москве. Арсений думает об Антоне. Всегда, но с начала февраля — каждый день. Думает о нем по-другому, не так как раньше. Раньше они спали и в одном номере, и в одном купе, и даже на одном продавленном диване — и Арсу было плевать. Он мог спать. А сейчас вот уже час собирает силы, чтобы просто зайти в купе и лечь на свою полку. Раньше его успокаивал стук колес, а теперь от него мутит, голова кружится, ладони потеют и сердце, бывает, бьется часто и сильно. Пар от сигареты Антона пахнет медом — и от этого мутит еще сильнее. Этот пряный запах меда въелся куда-то под кожу, впитался в одежду — и теперь он чувствует его везде. Мед и какая-то соль, но последнее, может, просто спрей для носа. «Антон». Арсений разбирает слово по слогам — Ан-тон. Вдох-выдох. Он задает себе вопросы и пытается на них отвечать. Каждый день с февраля. Каждый вопрос — нож в живот. «Когда это началось?» «Наверное, в феврале». «Что он сделал, чтобы это началось?» «Не знаю. Ничего. Просто стоял, как обычно, рядом или сидел — а потом как куда-то ударило. Может он засмеялся. Руку мою схватил, плечо сжал — а я повернулся — и все». «И теперь что?» «Теперь я его хочу». «Часто?» «Всегда». «Что если он думает так же?» «Не говори херни». «Что если. Тогда что?» «То все». «А что — все? Все закончится? Что-то начнется? Кто-то умрет? Или выживет? Или мир схлопнется, прогорит, так что больше ни до, ни после?» Он мучает себя этими вопросами каждый день, каждую бессонную ночь. Постоянно спрашивает что-то новое и не на все находит ответ. За спиной отодвигается дверь. — Арс, ты что тут стоишь? Антон точно спал, голос у него хриплый, низкий, ленивый. Арсений не поворачивается. — Не заснуть. — У меня кончилась сигарета. — Антон вздыхает и встает рядом. Высокий, лохматый, как черт, в мятой футболке и растянутых на коленках штанах. В носках. В грязном поезде — в носках. «Придурок», — думает Арс. — Пойдем в тамбур покурим? — Я не курю, Шаст, — отвечает пейзажу за окном Арсений. — Ну постоишь, — пожимает он плечами. — Там воздух свежий, может спать захочешь. «Логично». — В носках пойдешь? — Арсений наконец-то поворачивается, встречается с Антоном взглядом и кивает на его ноги. — Нет, — Антон закатывает глаза. — В носках не пойду. В тамбуре холодно. Двери покрыты инеем, на полу валяется перевернутая банка из-под консервированной кукурузы и несколько окурков. Антон ежится, кутаясь в безразмерную куртку, и чертыхается, пытаясь прикурить от заржавевшей зажигалки с колесиком. Арсений берет у него пачку и тоже достает сигарету. — Я тут думал, Арс, нам нужно что-то новое придумать. — Антон выпускает дым. — Что, например? — Арсений тоже закуривает. — Другой формат. Новый. — В импровизации? — Да, — Антон кивает. — Но не в телеке. — А почему вообще думать начал? — Арсений делает вторую затяжку и морщится. Сигареты у Антона дурацкие, с фруктовым привкусом. Он жалеет, что нажал сразу две кнопки. — А знаешь, будто бы надоело. Вот это вот все одинаковое, что мы делаем. Развлекаем. Будто бы уже взрослые, а все еще в КВН. Арсений молчит, и Антон поворачивается, смотрит на него внимательно, спрашивает: — Ты такое не замечал? Арс знает, что если сейчас ответит что нет, не замечал; скажет — и того, что у них сейчас есть, достаточно с головой, и вообще хватит хвататься за проекты и создавать новые, если хорошо держатся старые, то Антон послушает. Задумается и может быть даже поверит. Есть в нем это. Какое-то доверие. Будто бы в его голове, если Арсений сказал — значит и правильно. Но говорит все же правду. — За эти шесть лет замечал, конечно. — И чего? — Да ничего, мы же и придумываем. У нас не только импровизация есть. — Да, и оно же все залетело хорошо. — Ну да, — соглашается Арсений. — И что ты придумал еще? — Смотри. Это не в телек, потому что там продюсеры, ограничения. Формат детского утренника, а не что-то серьезнее. Мы же импровизацию как раньше делали? — Антон даже просыпается, начинает все более страстно. Арс, замечая его горячность, улыбается. — Как? — Чистый процесс, без всех этих сделай так, тут присядь, там попрыгай, здесь покричи, и все это за шесть минут. — Он делает затяжку. — Мы брали заход — и раскручивали его на полчаса, час. Получался почти фильм. Со своими героями, сюжетом. — Длинная импровизация, говоришь. — Арсений делает последнюю затяжку, крутит в пальцах окурок и смотрит на Антона. — Да. Берем небольшой заход и раскручиваем его как хотим. — Что-то вроде спектакля? — Да. Как пьеса. И чтобы без толпы, с маленьким залом. — И не для телека? — Нет, — качает Антон головой. — Знаешь, как для своих. — Камерный такой формат, — задумчиво говорит Арсений. — Просто берешь — и рассказываешь историю. — Он наблюдает, как Антон тушит сигарету. Антон кивает, и они выходят из тамбура, продолжая говорить, понизив голоса. — Точно, Арс, — говорит он, заходя в купе и закрывая дверь. — Истории. — Импровизация истории, — повторяет Арсений. — Через точку. Идея увлекает, так что он даже не замечает, что уже сидит в купе, в которое недавно так боялся заходить. — Звучит, по-моему, что надо. — Антон падает на подушку. — Это, знаешь, чтобы смотрели уже не все. Там же можно не только смешно, можно накрутить и драмы. Добавить актерства. — Это ты точно по адресу, — Арсений улыбается, снимает толстовку, ложится и смотрит в ребристую стенку верхней полки. — И что, только мы вчетвером? — Да. Мы на сцене и небольшой зал. — Это не будет очень популярно, Шаст. — Да как-то и пофиг. Зачем нам популярно. Хочется, чтобы нашло своих. — Мне нравится, — расслабленно говорит Арсений, закрывая глаза. — Может что-то и поменяется. — Все поменяется, — мечтательно говорит Антон. — Арс, — зовет он чуть позже, придумав что-то еще, но Арсений ему уже не отвечает. Чем-то успокоенный, может быть холодным тамбуром, он спит. *** Концерт остается теплым воспоминанием на ладонях. Арсений вообще всегда больше любит концерты: без камер, без пауз, без осторожности, с которой их обычно разводят в стороны с Антоном. На концертах — они все вчетвером живут. Арсений забывает и жесткую полку в поезде, и спертый воздух душного купе, и гул вокзалов. Он проносится сквозь эти концертные два часа, оставляя мысли где-то в гримерке: играет, громко кричит, отдает залу все, что накопилось. В толпу летят вся страсть, вся любовь, вся тоска, все невысказанное, не прожитое. И зал забирает у него это с восторгом. Арс наблюдает за Антоном, который тоже кричит, ужасно много смеется, кружится где-то рядом и постоянно вокруг, будто его приклеили; считывает мысли, подхватывает разгоны, заставляет забыть, что так у них бывает только на сцене. Антон так делал всегда, просто теперь Арсений начал обращать внимание, по-настоящему смотреть: каждый шаг, кивок, знак рукой, внимательный взгляд выжигается на радужке и оставляет следы. Антон позволяет себе многое, потому что доверяет. Он так делает и с Сережей, и с Димой, и даже со Стасом. Но Арсений замечает только то, что сделано для него. Антон стоит всегда очень близко: касается предплечьем, шепчет в самое ухо, дышит горячо, говорит медленно. Антон смеется — и все вообще разваливается к чертям. Он хватает за руки, сжимает плечи, сгибается пополам. Арсению всегда кажется, что он обязан его в такие моменты держать. Довел до истерики — не отпускай, что-то в иронично-патетическом духе, что если бы он его не держал — Антон бы извалялся по всей сцене, не устояв без опоры. На концерте Арсений действительно забывает, как-то держит себя в руках, отвлекается. Но сразу после — его скрывает с головой. Сразу после — он запирается в туалете, смотрит на себя в зеркало и видит кого-то сумасшедшего. Глаза дикие, жуткие, уже догорающие. Зрачки наркоманские, огромные. Руки дрожат, ладони потеют, плечо, в которое Антон вцепился в какой-то сцене особенно крепко, ноет и жжется. Низ живота сводит так, что приходится поджимать пальцы на ногах. Член упирается головкой в ремень и стоит так сильно, что почти больно. «Момент твоего падения, Арсений», — говорит он своему одичавшему отражению, опирается рукой о раковину, прислоняется лбом к стеклу и расстегивает ремень. Он зло проводит рукой по члену, сжимает его и кончает в кулак за пару минут, как будто снова в семнадцать лет, не чувствуя ни облегчения, ни разрядки, ни даже толком оргазма. Отражение смотрит на него огромными черными зрачками, в которых читается отвращение. — Мы можем назвать это Истории, — заканчивает говорить Антон и кивает на только что зашедшего в гримерку Арсения. — Это Арс придумал. Дима задумчиво смотрит на Арсения: — Вы это за вчера разогнали? — Антон разогнал. — Арсений устало садится на диван к Сереже. — Ну не совсем. У меня был просто формат, а Арс помог его докрутить до идеи. Все молчат. Антон, разогретый концертом, встает и беспокойно кружит по комнате. — Нам правда нужно что-то новое, пацаны. Арсений слышит, как сонный Сережа шепотом повторят за ним «пацаны». — Нужен новый формат, чего еще не делал никто, за чем будет интересно наблюдать, а нам самим будет интересно это играть. Дима задумчиво наблюдает за метаниями Антона по комнате: — У тебя же и так миллион проектов, Шаст. — Ну и будет еще один, — Антон пожимает плечами. — Давайте попробуем хотя бы. Даже Арс вчера вдохновился, что вы-то как деды. Арс? Арсений поднимает на него взгляд. Взъерошенный, немного румяный Антон стоит в центре гримерки и смотрит. На него. — Что? — Скажи им, что. — Идея правда крутая, ребят, — собирая все спокойствие, которое в нем осталось, подтверждает Арсений. — Давайте просто прогоним пару раз в Москве. Антон опять оживляется: — Ты едешь в Москву? — Нет, — качает головой Арсений. — Но приеду же. Антон вздыхает, садится на угол стола и наконец-то отводит взгляд. Арсений утомленно закрывает глаза и откидывается на спинку дивана. — Ладно, — говорит Сережа. — Новый проект, так новый проект. Порепетируем в Москве, а сейчас я в отель. Вы едете? — Поз? — Антон вопросительно смотрит на Диму и, получив утвердительный кивок, вскакивает со стола и вихрем проносится по комнате: дает смеющемуся Позову пять, проводит ладонью по голове Сережи, который тут же чертыхается и вскакивает с дивана, и занимает его место рядом с Арсением. Ни тело ни дух этого уже не выдерживают. Арсений стремительно встает, наплевав, как странно это выглядит со стороны, и говорит Сереже, что тоже едет в отель. «Лишь бы уже уйти к черту отсюда». — У меня самолет в девять утра, — объясняет он, надевая куртку и обращаясь будто бы только к Диме. — Так что до Москвы. Дима жмет его руку, хлопает по спине. — Так а когда ты в Москву? — тихо спрашивает Антон, обнимая на прощание и немного удерживая. — Скоро, Шаст. Будем же что-то снимать и приеду, — Арсений выдавливает из себя смешок, последний из оставшихся, и рвется из его рук прочь. Всю дорогу до отеля, ночь, перелет до Москвы и потом до Питера его преследует сладкий и тягучий вкус меда на языке.