Продолжай играть

«Питер легко любить в мае. У Казанского цветет сирень, ветер теплый, Нева пахнет огуречным соком, на Белинского бары распахивают окна и можно быть головой в зале, а телом на улице. Легко любить его в июле. У Исаакия цветет чайная роза, стены у домов горячие, на улице показывают фильмы, на Невском постоянно играет музыка, светлеет в четыре утра и дождь это что-то, чего все ждут и чему очень радуются. За хорошее любить важно, но если это по-настоящему — то любишь ведь за все. И за плохое тоже. За серое, ветреное, промозглое, грязное. За чаек, которые прилетают с залива, делят мусор под окнами и будят в пять утра, за промокшие в глубоких лужах растаявшего снега ноги, за то что холодный ветер просачивается сквозь толстовку, куртку и шарф. Можно любить за запах аммиака у парапетов на Неве? За толпу на Невском, которую если обойти, то только оплетя кругом весь проспект? За дождь, который мешается со снегом, идет две недели и от которого намокают руки, телефон, сигареты? Ну да, нужно любить за все». Арсений выходит из Подписных и, когда глаза заливает крупный дождь с мелкими, сразу тающими снежинками, думает что-то такое. «Если любишь — люби за все», — так было написано на одной из открыток, которую он не купил, но которая попалась на глаза, и теперь слова прилипли к языку и не хотели проглатываться. Он останавливается у выхода из книжного и оглядывается по сторонам. Вечером Сапсан в Москву и нужно придумать, куда зайти перед отъездом. Он провел в Питере целый месяц; не соглашался, когда звали на съемки, каналы, передачи, просто каждый раз оставаясь дома. Он провел в Питере один из самых непростых для города месяцев. Дурацкий март, когда зима сменяется еще одной более мокрой зимой, и все равно чувствует себя совсем немного ожившим. Его квартира с окнами на канал Грибоедова, которую он купил в прошлом году и так и не успевал толком обставить, теперь обзавелась целой коллекцией мебели из Икеи. «Четвероногой и деревянной», смеялся он сам с собой, находясь в обществе комода, дивана, кровати и стульев. Он даже прикрутил карниз и повесил шторы — смотрелось красиво. Еще он купил чайник, нормальный, электрический, потому что до этого у него был какой-то оставшийся со времен переездов по съемным квартирам: ветхий, ржавый, который нужно было ставить на плиту и который кипятил воду двадцать минут. «Нужно было купить проигрыватель, — думает он, поворачивая в сторону Невского. — Но теперь уже в другой раз». Он старается не думать о Москве вообще, будто это запретное слово, которое опасно произносить. Как будто все его проблемы притаились под Крымским мостом или за углом Арбата и ждут его возвращения. Еще сильнее он старается не думать о том, кто его ждет в Москве. Но так никогда не получается. А его там именно ждут. Иногда кажется, что каждый день, потому что Антон пишет. Обо всем и ни о чем толком. Обсуждает с ним новый проект, ругается на Стаса, кидает какие-то фотографии: он и Димка, он и Сережа, они втроем, он и Леша — их общий с Арсением полузнакомый полудруг. Говорит, что ходил на «Вишневый сад» в театр. Ему не понравилось: «Сплошные барышни, финансовые проблемы и что-то там про любовь». Антон пишет и спрашивает как там в Питере, жалуется на погоду в Москве, на пробки и на мудака на дороге, который подрезал и помял крыло новой тачки. Мудак Антона, кстати, узнал. Ну, то есть, не сначала узнал и поэтому подрезал, а потом, когда они остановились и ждали инспектора. А Антон с ним сфотографировался и разве что не подружился — но крыло все равно помялось, так что теперь новая тачка и бита, и крашена. Еще Антон спрашивает как там Арсений — почему так долго в Питере, почему отказался идти на какой-то проект, читал ли он «Вишневый сад» и если читал — почему не ходил на спектакль. А Арсений ходил на «Бесприданницу» в середине марта с бывшей однокурсницей — и чуть не умер прямо там, в театральном кресле. Паратова играл какой-то невероятно высокий актер — худой, немного кудрявый — и играл так отчаянно, что Арсений видел в нем только Антона — а потом кроме Антона весь спектакль не видел никого вообще. Арсений вообще не очень любит театр, потому что это какая-то незакрытая дверь, в которую он так нормально и не зашел, а теперь уже словно бы и не впускают. В театре ему раньше с трепетным и надрывным удовольствием нравилось представлять себя на месте каждого хорошего актера. И со временем надрыва стало больше чем трепета, а потом каждый хороший актер приобрел черты и голос Антона. Поэтому он послал к черту театр и иногда ходит в кино. Обычно на Караванную, потому что в Доме кино часто показывают не прокатные, а старые фильмы. Французский артхаус, итальянские драмы. Он редко выбирает фильм заранее и обычно просто приходит и покупает билет на любой ближайший сеанс. Так, случайно, он смотрит французский мюзикл «Les chanson d’amour». И потом удивляется, как не только после этого выжил, но ему еще и понравилось. Но как-то получилось не провести параллель между актерами и им самим или Антоном. Просто история других людей в другом городе. О фильме он даже рассказал Антону, вскользь, скорее просто на спор самим с собой, как имитация действия. Антон сказал, что посмотрит, но, конечно же, скорее всего не посмотрел. Арсений доходит до Маяковской и сворачивает на Марата, вспоминая, что где-то в конце улицы есть музыкальный магазин. Ему уже не нужен проигрыватель, по крайней мере сейчас, но до поезда еще несколько часов, а домой возвращаться пока не хочется. Телефон вибрирует и показывает сообщение от Антона: «Во сколько завтра репа?» Мокрый снег заливает экран, и Арсений убирает телефон в карман, не ответив. Антон. Антон, который где-то там, в Москве, ждет его вот уже почти месяц. Арс знает, что его не отпустило, и, читая сообщение, просто отмечает, что хотя бы не стало хуже. Но Москва, которая с каждым часом становится все ближе, уже сейчас словно бы начинает его понемногу забирать, из-за чего Питер перестает казаться параллельным, защищенным миром, в котором если кто-то не рядом, то можно закрыть глаза и сделать вид, что ты его просто придумал. Не представляя, как справится с Москвой, думая о том, с кем Антон ходил на этот чертов «Вишневый сад», он заходит в магазин с пластинками. В магазине тепло, пусто, немного пыльно. На него никто не обращает внимания, поэтому он проходит между рядов пластинок, вспоминая, какие бы вообще хотел. Подходит к проигрывателям. Их много: разные, современные и олдскульные. За спиной покашливает продавец. — Посмотрите или могу подсказать? Арсений пожимает плечами, слегка оборачиваясь: — Да вот, захотелось проигрыватель. Просто решил посмотреть. — А внешне какие нравятся? — Не знаю. Наверное те, что посовременнее. — Смотрите, — продавец подходит ближе, — есть вопрос, который помогает сразу определиться из каких нужно выбирать. — Ну давайте. — Вот вы когда музыку слушаете, вам важнее мелодия или текст? — Знаете, никогда об этом не думал. — Арс и правда задумывается, перебирая в голове любимые группы. — Скорее всего текст. — Тогда что-то из этих, — продавец машет рукой чуть влево. — Они компактнее, со звуком у них все попроще, но для лиричных вещей — лучше не найти. Арсений смотрит на ряд небольших проигрывателей с цветными корпусами и пластиковыми крышками. — Вот этот красивый, — показывает он на желтый. — Последний в Питере, кстати, — кивает продавец. Арс улыбается: — И больше не привезут? Продавец улыбается в ответ: — Ну вот этот купят, и привезут, конечно. — Я в Москву уезжаю сегодня, — зачем-то решает объяснить Арс. — Зашел посмотреть что-то к следующему своему приезду в Питер. — Ну, может он вас и дождется, — кивает продавец. — Хорошей поездки. Арсений благодарит, еще какое-то время смотрит на блестящий желтым пластиком проигрыватель и выходит на улицу. Отвечает Антону, что приезжает сегодня ночью и что репетировать они могут во сколько он сам решит. Начинает темнеть. Арсений вызывает такси, садится на заднее сидение, прислоняется виском к окну и смотрит на еще не растаявший грязный снег на тротуарах, мокрый асфальт и талый лед на реке. И почему-то в сумеречном апрельском свете Питер кажется до тошноты похожим на Москву. ***** «The first moment of contact is the most extreme». Все собрались в квартире Антона рядом с Арбатом, чтобы придумать, как будут работать истории. На диване уже сидят Стас и Дима с кофе в руках, на балконе с кем-то по телефону разговаривает Сережа, а на дурацкой толстовке Антона написано «The first moment of contact is the most extreme». Арсений читает эту надпись уже в пятнадцатый раз, не понимая, кто над кем шутит и не поехала ли у него крыша. Антон радостный: скачет по квартире между ребятами, проливает чай, хлопает всех по плечам, двигает мебель, освобождая место для репетиции. Арсений за ним наблюдает, немного улыбаясь и совсем этого не замечая, и повторяет про себя слова с его толстовки, по всякому их примеряя, вспоминает, что и где почувствовал, когда зашел — и Антон к нему кинулся, распахнув руки. Улыбающийся, какой-то до ужаса родной, все так же пахнущий медом — но сегодня еще и мылом, потому что проснулся как обычно поздно и, наверное, только-только вышел из душа. «Может и не стоило так бояться этой Москвы, — думает Арс. — Может и протяну как-то». Тело, конечно, бунтует. Арсений чувствует медовый привкус на языке — но это от чая. Ощущает покалывание в кончиках пальцев — а это руки отогреваются в теплой квартире. Замечает, как тяжелеет в низу живота, — но так бывает ведь и от голода. Он так рад видеть и Антона, и ребят, что разрешает себе выдохнуть — и будто бы даже получается. Первый прогон проходит настолько круто, что после него все, немного оглушенные, идут курить. Антон смотрит на курящего Арсения почти с восторгом, а Арсений чувствует его взгляд и оттого говорит еще более страстно, увлеченно, красиво — так, как знает, заставляет Антона на нем залипнуть. А Антон действительно залипает: смотрит, слушает, смеется. Арсений украдкой им любуется и чувствует какое-то огромное, неуклюжее, тяжелое счастье, которое он за целый месяц и забыл, что бывает. На второй прогон Стас устанавливает камеру, а они просят рассказать какую-нибудь историю, от которой можно сыграть свою. Стас рассказывает, как в институте ходил на двойное свидание с одногруппницей, ее подругой и ее парнем и только потом узнал, что его хотели с этим парнем свести. Парень об этом тоже не знал. — История — идеальный разгон, — говорит Дима. И не ошибается. Четыре героя, четыре актера. Никого лишнего. По сложившейся традиции, Арсений и Антон потенциальную мужскую пару не играют. Они в истории две подружки, Поз играет Стаса, а Сереже достается роль ничего не подозревающего парня. Смеясь, перебегая из угла в угол и выясняя отношения они отыгрывают пятьдесят минут. Все заканчивается практически мексиканским противостоянием — все вчетвером стоят в кругу, указывая друг на друга и решая, кто кого хотел свести. Стас смеется до слез и начинает даже икать, Антон пальцами трет скулы, а Арсений потирает локоть, которым ударился о ножку стола, когда полз в «кинотеатре» с целью свести Диму с Сережей. — Давайте поедим, — предлагает Антон. Все соглашаются, шумно вываливаются из квартиры и идут на Арбат. За ужином Стас обещает показать видео репетиции продюсерам и организовать им камерную съемку на студии. — Чтобы с матами и вообще так жестко, как сами хотите, ребята, — говорит он перед уходом. Антон опять смотрит на Арсения. Он отвечает на его взгляд и улыбается, словно бы говорит: «Ну вот, смотри, твоя же идея — и получилось». После Стаса почти сразу уходит Дима, а за ним и Сережа. Дима спешит домой, а Сережу ждет девушка. Арсению очень не хочется идти в неуютный номер в отеле, но Антон тоже не торопится уходить, поэтому они остаются одни. — Тебе же завтра не надо никуда? — спрашивает Антон. — Да нет, съемки только в четверг. Он деловито кивает и берет меню: — Ну и отлично. Предлагаю немного напиться. Ты слишком долго торчал в своем Питере, а я, если честно, так тут заебался. — Ну, значит напьемся, — Арсений забирает у него меню. — Я буду Белый русский. — Я тоже тогда что-то покрепче, — говорит Антон и зовет официанта. Спустя четыре Белых русских и пять коктейлей разных цветов и сочетаний для Антона они придумывают, как будет выглядеть сцена для историй. — Короче, это все хуйня, Арс, нам нужно просто четыре двери. У Антона немного заплетается язык, горят щеки, и Арсению кажется, что он чувствует исходящий от него жар. — Четыре двери? Просто на сцене? Нафига? — Нет, смотри, еще четыре стула, — Антон хихикает. — Нет, стула точно два. — Почему? — Потому что, — вальяжно развалившись объясняет Арсений, — нам с тобой по стулу, и Позу с Сережей по…. Шутка не смешная, но они напились, а Антону смешно от всего, что говорит Арсений, потому что только он может медленно и изящно подводить к пошлой шутке про пики. Поэтому Антон смеется, хлопает Арсения по ноге, давится своим коктейлем и потом долго кашляет. — Ладно, на самом деле четыре двери — это почти гениально, Шаст, — признает Арсений, когда Антон наконец-то справляется с кашлем. — Так я и говорю. — Современный такой театр. Четверо нас — четыре двери. И больше ничего и не нужно, чтобы сделать историю хоть на тридцать человек. — Я не так думал, но звучит еще круче, — соглашается Антон. — Даже символизм какой-то просматривается. Арсений прищуривается и смотрит на него: — Это какой? — Отвали, — Антон отмахивается. — Точно же есть какой-то. — А ведь ты почти произвел на меня впечатление, — с шутливым разочарованием протягивает Арсений. «Бог мой, я что, с ним сейчас флиртую?» — Я каждый день произвожу на вас впечатление, Арсений Сергеевич, — отвечает Антон, не поворачивая головы, но наблюдая за его реакцией краем глаза. Никакой реакции он не получает, Арсений просто возвращается к обсуждению декораций, а про себя скороговоркой повторяет: «Пиздец, он что, флиртует со мной?» Спустя еще два Белых русских и один ядовито-розовый коктейль по рекомендации Антона, который, пока они тут сидели, уже попробовал их все, у Арсения начинает всерьез кружиться голова. Он откидывается на спинку дивана и смотрит в потолок, лампа на котором вдруг очень подвижна. Плывет, дрейфует и будто бы живет отдельно от потолка и дивана с Арсением. — Ты очень долго был в Питере, — говорит разомлевший и тяжело привалившийся к плечу Антон. — Мне было тут скучно. — У тебя же куча работы. — Ага, — он вздыхает и кладет голову Арсению на плечо. — Но это работа. Я так и не посмотрел тот фильм, про который ты говорил. — И не надо. — Почему? Я даже скачал, просто засыпал всегда быстрее, чем вспоминал, что надо его включить. — Он тебе не понравится. Там про геев еще. Антон зевает. — Ну и что, что про геев. Что я их, не видел, что ли. Голова не соображает нормально, поэтому, когда Арсений не меняет тему и намеренно продолжает этот разговор, ему это кажется ужасной дерзостью, храбростью, почти отчаянной смелостью. Трезвый Арсений бы понимал, что для того, чтобы увидеть скрытый смысл в его словах, нужно знать контекст. Антон должен знать, как сильно Арсений его хочет. Так, что уже давно не чувствует пальцев на левой руке, потому что полчаса крепко сжимает обивку дивана. Чтобы что-то понять, Антон должен переложить голову с его плеча на пах и почувствовать, как сильно у его друга и коллеги стоит — на него, на Антона. На чертову голову на плече, на медовый запах, на него всего. — Где ты их видел? Но Антон, конечно же, никакого контекста не знает и просто отвечает: — Ну тоже в кино. В сериалах там каких-то. Подумаешь, два мужика сосутся. — Они там еще трахаются и одновременно поют. — Пиздец, — хихикает Антон. — Теперь точно посмотрю. Арс считает, сколько кругов по потолку сделает лампа. — Тебе не скучно в Питере было? — Да нет. Квартиру немного обставил. Теперь проигрыватель хочу купить. — Ты за что Питер вообще так любишь? — спрашивает вдруг Антон. — Это же ужасно неудобно, живешь на два города, получается. Глобально же — какая разница, где жить, лишь бы меньше заебываться. Арсений задумывается, подбирая слова. — Вот Москва для меня знаешь, — говорит он, — как нелюбимая женщина, которую не можешь бросить, потому что у вас общий бизнес, куча детей и вообще вы подписали контракт. А Питер — любовница, к которой каждый раз вырываешься хотя бы на пару часов и сразу живым себя чувствуешь. Антон хмыкает, и Арсений уже знает, что он скажет: — Ну тут Питер, получается, не любовница, а любовник. — Ну пусть любовник будет, — легко соглашается Арсений. — Суть-то та же. — Я толком и не был никогда там, — говорит Антон. — Только на концертах, когда в какой-то бар ты нас водил, Дворцовую показывал и все. Даже не знаю, где ты квартиру купил. — На канале Грибоедова. — Это там, где птичка? Арсений смеется: — Чижик-пыжик, что ли? — Ну да, он, — улыбается Антон. — Нет, он на Фонтанке. Ты Питер ФМ смотрел? — Это там, где она работает на радио и еще что-то про телефон на веревочке? — Ага, — кивает Арсений. — Там есть момент, когда парень, который ее телефон нашел, сидит на мосту, а она на подоконнике в своей квартире. И вот от нее там до чижика — пара метров. Антон внимательно слушает и зачем-то интересуется: — А они там к нему ходят? — Никто к нему не ходит, Шаст. Кроме туристов. А в фильме у них вообще проблемы поважнее. — Я бы сходил, — мечтательно говорит Антон, разворачиваясь, вытягивая ноги и теперь упираясь о плечо Арсения уже затылком. — Кинул бы монетку. У Арса немного ускоряется сердце, когда он предлагает: — Приезжай. Посмотрим и на него. Заодно покажу тебе не только Дворцовую. Может тоже захочешь переехать. — Типа как на каникулы? — Ну да. Чтобы на несколько дней и без работы. — В квартиру без проигрывателя я не поеду. — Я куплю, — обещает Арсений. — Будем слушать реп, — деловито отвечает Антон. — Не будем, — Арсений мотает головой. — Его не выпускают на пластинках. Антон улыбается: — Тогда Лазарева. Даже лучше. Арсений смеется, поворачивается, чтобы что-то сказать, но натыкается губами на затылок и давится словами. Антон ничего не замечает и только задумчиво протягивает: — Я правда могу приехать? — Конечно. Тебе вообще не помешало бы развеяться. — А когда лучше? Когда там тепло? — Где-то с середины мая. Сирень начинает цвести и ночью светло. — Точно, там же еще и ночью светло, — зевает Антон. — У тебя завтра съемки какие-то? — Да, днем. — Тогда пошли, наверное, Шаст? Я в отель поеду. — Я за углом живу, какой отель. — Антон поднимается и убирает челку с лица. — Тебе не влом ехать? — Ну, немного влом, — честно признается Арсений. — Ну и оставайся. Я ключи тебе оставлю, завтра уедешь как проснешься. Морозный воздух бодрит, и в квартиру Арсений вваливается с повисшим на нем Антоном, пьяно напевающим какую-то надрывную песню про снег. — Давай твой фильм тот посмотрим, — говорит Антон пошатываясь и бросая куртку на пол. — Да ты вырубишься сразу же, — отвечает Арсений, тоже бросая куртку. — Нихуя, — протестует он уже из спальни. Арсений заглядывает в гостиную, где мебель после репетиции так и осталась раздвинутой по углам, и идет к Антону. — Я понятия не имею есть ли у меня еще одеяло, — рассеяно и пьяно замечает Антон, уже уткнувшийся лицом в подушку и все еще полностью одетый. — Можешь спать тут или пшиш…. Вырубается он мгновенно. В последнем шипении Арсений угадывает слово «поищи», устало прислоняется к дверному косяку и смотрит на выключившегося Антона. У него кружится голова, хочется воды, в горячий душ и спать. Арсений методично выполняет свои желания: пьет воду, идет в огромную ванную Антона, находит полотенце, зачем-то внимательным и пьяным взглядом замечает, что средства в ванной все мужские. Баночка с гелем для волос, пена для бритья, зубная паста, щетка и бритва у зеркала. Кусок мыла и шампунь в душе. Под горячей водой он стоит долго: время тянется медленно, голову ведет, тело кажется ленивым и не своим. Получается ни о чем не думать — и Арсений за это ужасно благодарен тысяче коктейлей. Он просто стоит под душем и ждет, когда немного протрезвеет. После душа совсем не хочется надевать пахнущую сигаретами футболку и мокрые от снега джинсы, но Арсений знает, что в квартире хорошего друга можно многое. А Антон всегда в первую очередь его друг. И у Антона есть гардеробная. Или, скорее, небольшая комнатка-шкаф, в которую можно зайти и сделать два шага вправо. В гардеробной ужасный беспорядок. Арс невольно улыбается и находит какую-то футболку и спортивные брюки Антона, стараясь выбрать то, что выглядит постарше и подомашнее. Потом он выпивает еще один стакан воды, наливает второй и ставит его рядом со спящим в той же позе Антоном, проходит по квартире и выключает везде свет. Ровно две минуты смотрит на развернутый боком к балкону кожаный диван и возвращается в спальню. Свет из окон соседнего дома оставляет легкую оранжевую полосу на затылке Антона. Арсений смотрит на нее, а потом ложится на другой половине кровати. Кровать у Антона огромная, так что прилегший сбоку Арсений может вытянуть руку и дотронуться до его плеча только кончиками пальцев. Но он этого не делает. Просто аккуратно ложится и смотрит в потолок. В мыслях опять начинает течь мед: футболка на нем пахнет Антоном, как и подушка, и вообще вся комната, которая полностью заполнена Антоном и его невыносимо родным, сладким, медовым духом. Арсений закрывает глаза и так четко понимает близость Антона, что мурашки бегут по коже и в пальцах потрескивает электричество. «Какой же все-таки пиздец», — думает он, вспоминая их общую радость днем, когда все поняли, что истории взлетят. «Мы же будем снимать их постоянно. Еще импровизация, ютуб, и все это вместе и надолго. А я, блять, сколько еще так смогу?» — вопрос отзывается колкой болью между ребрами, и Арсений проваливается в тревожный и пьяный сон.