Продолжай играть

«Миллион причин, тысяча нулей Каждый новый день Все нормально» Каждый день — Mujuice Сентябрь — первое, что замечает Арсений в Питере, когда утром подходит к окну на кухне и смотрит на канал. Осень в этом году начинается как-то резко, по календарю. Из-за нее свет в квартире становится серым и пасмурным, стены домов окрашиваются в охровый и темно-желтый, а вода в канале начинает казаться более глубокой и мрачной. Арс заваривает себе чай и крутит по столу телефон, усиленно думая. По Антону он начал скучать еще в Москве, в те несколько дней, что провел в отеле. На утренней кухне в Питере его встречает уже не просто скучание, а тоска, которая словно бы все это время, застыв, ждала его здесь, и как только он подходит к окну — она начинает двигаться, обретать форму, заполняя собой все пространство вокруг. Она ходит за ним приклеенной тенью, ложится с ним в кровать, смешивается с водопроводной водой и попадает внутрь вместе с чаем и через капли на зубной щетке. Арсений был бы рад тоже смешаться с этой тоской, раствориться — но как назло он не чувствует ни апатии, ни меланхолии. Вместо этого в нем просыпается бесполезная, нервная энергичность: он переходит из комнаты в комнату, моет посуду, перебирает вещи в шкафу, переставляет кровать в спальне, пытается наводить порядок в пустой и сверкающей чистотой квартире. Каждый раз, когда нерастраченная энергия перестает помещаться в двух комнатах и начинает давить, — он сбегает на улицу и бесцельно бродит по городу. В городе ветрено, ветер с реки пахнет солью и морем и иногда идет мелкий дождь. Арс ходит улицами вокруг канала, избегая людных мест, замерзает, потому что по летней привычке все еще одевается слишком легко, и, не зная куда пойти, возвращается обратно. Постоянно крутит в руках телефон, поворачивая в разные стороны, зажимая между пальцами и думая, думая, думая. Антону хочется позвонить до застывшей от напряжения челюсти, до легкой дрожи в пальцах. Хочется просто понять, что он в порядке, услышать голос, успокоиться. Но Арс не может придумать что сказать. Он думает об этом целую неделю — но мысли нервные, обрывистые, бессмысленные, не связывающиеся в слова. Ему не хочется ничего говорить, тянет просто позвонить — и как-то дать Антону знать, что ему не все равно, что он скучает, чего-то бессмысленно ждет, любит. Любит так сильно, что тело не выдерживает, как при тяжелой зависимости. Что этот синдром отмены кажется Арсу сильнее всего что он когда-либо испытывал. Но он знает, что Антон ждет слов. Знает, что нужно придумать что-то похожее на план, сформировать какой-то ответ, придумать решение — и поэтому не звонит. Арсений постоянно думает о том, что ему говорил Сережа, что сказал Стас. Яростно пытается найти выход, лазейку, никем не замеченную тайную дверь, что угодно, что позволило бы ему не оставлять это все, не бросать, не терять — и с нарастающей тоской понимает, что кроме причин, почему лучше не продолжать, ничего не находит. Ему очень хочется знать, что у Антона все в порядке, и он пытается следить за его проектами, но Шаст, как специально, не светится почти нигде. Арсений решает, что Стас и его попросил залечь на дно. Поэтому, чтобы хоть чем-то заняться, пересматривает старые съемки. Те, что из февраля, и те, что из июля, и вновь замечает свое яркое сумасшествие до — и нежное спокойствие после. Через неделю звонит телефон. Это один из первых звонков за весь сентябрь, и Арс вздрагивает, чувствуя, как тело, начиная от пальцев ног, насквозь прошивает острый разряд электричества, и кидается к телефону. Номер определяется как Андрей. — Арсений? — в ухо говорит какой-то отдаленно знакомый голос. — Да? — Арсений с легким упреком успокаивает бьющееся сердце, которое успело простучать «Антон». — Это Андрей. Мы познакомились на съемках у Маши, может быть ты помнишь. Не отвлекаю? «Агент Орлова», — вспоминает Арс и здоровается. — Я тут недавно виделся с Машей, и она напомнила, что ты все еще открыт для большого кино. Арсений усмехается, думая, что Маша, видимо, как и все, посмотрев видео, испытала что-то вроде угрызений совести и решила позаботиться о его карьере. — Так вот, — продолжает Андрей, — большое кино пока не предлагаю, но я тут посмотрел пару вещей с твоим участием — есть сериал. Ты же из Питера? — Да, и сейчас как раз тут. — Отлично, режиссер тоже. И съемки планируют в Питере. Тебе интересно? — Думаю, да. А кто режиссер? — Мухин. Знакомая фамилия? Арс тихо присвистывает. — Знакомая. Андрей смеется: — То что я видел из сценария выглядит отлично. Снимают для онлайн-кинотеатра, так что ограничений меньше, а бюджет больше. Когда готов на пробы? — Да я в общем-то сейчас часто свободен. Что за роль? — Я сам не много знаю, у них все ужасно секретно, — говорит Андрей. — Им нужны актеры на две главные роли, одного уже нашли, а на второго отсмотрели половину Питера — и никто им не подходит. А ты, по-моему, прямо их типаж. Я скину тебе подробности какие знаю, и через пару дней встретимся, обсудим. Подойдет? Арсений соглашается, и Андрей присылает ему небольшую часть сценария, взятую откуда-то из середины, но Арсу и так понятно, что написано хорошо и снять можно будет тоже хорошо. Ему нравятся диалоги, взаимодействие главных героев, обстановка. Он читает сценарий до глубокой ночи, наконец-то пуская свою нерастраченную и энергичную тревогу на какое-то занятие. Через два дня, по несколько часов подряд репетируя у зеркала, он невольно заучивает весь кусок текста наизусть, вместе с описаниями локаций и репликами других героев. Встречу назначает неместный Андрей, поэтому они встречаются на Невском, заходят в шумную сетевую кофейню и садятся за столик у панорамного окна с видом на Казанский собор. Арс выпивает два водянистых кофе, слушая, как Андрей рассказывает ему сначала все, что знает про роль, потом сплетничает о режиссере, о Маше, о знакомых актерах, затем обсуждает свой гонорар. Уже на улице Андрей звонит продюсеру, договариваясь о пробах на завтра, и спешно прощается, садясь в такси. Перед пробами Арс впервые за долгое время чувствует, что немного волнуется: зачем-то заранее решает что надеть, потом путается в коридорах студии, пытаясь найти нужную комнату. В студии его ждет только продюсер: протягивает пару листов с диалогом, которого Арс еще не видел, и безэмоциональным тоном зачитывает ответные реплики. Арсений, который успел отвыкнуть от холодного равнодушия любых актерских проб, внезапно замечает, что легкое волнение, которое раньше, когда приходило время читать текст, всегда превращалось в мандраж, в этот раз уходит, сменяясь немного выгоревшей усталостью. И читает свои реплики почти не стараясь: без страсти, эмоциональности и надрыва. Он толком не знает, кого нужно играть, самостоятельно составив образ по обрывчатым частям сценария, которые видел: это мужчина тридцати с чем-то лет, который работал, а может все еще работает в полиции, а теперь зачем-то приехал в петербургский пригород и словно бы не по собственной воле пытается что-то расследовать. Арс решает, что такому герою и не нужны ни страстность, ни драма — и просто спокойно читает диалог с листа, отвечая то сухо, то резко, то утомленно. Они дочитывают сцену до конца, продюсер ему кивает, останавливает запись и просит подождать. Арс около часа сидит на пластиковом кресле в коридоре, размышляя где бы найти кофе, хотя бы из автомата, и уже почти решается пойти поискать, когда возвращается продюсер и уводит его куда-то вглубь студии. На этот раз, в совершенно такой же комнате, где они читали диалог с продюсером, от чего Арсу становится ужасно смешно, в кресле сидит сам режиссер, который ему хмуро кивает и просит начать, протягивая все тот же диалог. Когда они заканчивают, режиссер спрашивает: — Я вас где видел? — Возможно, в Импровизации. — Это что? Арсений объясняет, режиссер хмурится: — Вы больше по шуткам, значит? Арс качает головой: — Только в Импровизации. Но это и не кино. Вообще, серьезное мне ближе. — У вас репутация комедийного актера, — не спрашивает, а утверждает Мухин. — Возможно только в узких кругах. — Возможно. Мы свяжемся с вашим агентом, спасибо. Они пожимают руки, и Арсений уходит. Дома, вымотанный бессмысленным днем, он даже не пытается ничего анализировать и, уверенный, что роль ему не дадут, засыпает на диване. Его будит звонок: — Арсений, — бодрый голос Андрея кажется слишком громким, и Арс морщится, убирая телефон от уха, — у Мухина еще есть пара сомнений, но ему, говорят, ты понравился. Хочет видеть тебя завтра, почитать текст со вторым актером. Его в секрете держат, так что надо будет им там что-то подписать сначала. Но вообще ты молодец, как мне сказали. — Ладно, — еще не донца проснувшись, Арсений едва успевает понять, что ему говорят. — Хорошие новости, Андрей, спасибо. Во сколько? — В девять утра там же. Я тоже приду, посмотрю, что подписывать надо. — Хорошо, — Арс кладет трубку и проваливается обратно в сон. Утром они с Андреем подписывают договор, в котором говорится, что даже если его никуда не утвердят, Арсений не имеет права ничего никому рассказывать — Арса такая глупая секретность тоже смешит — а потом знакомят со вторым актером. Его зовут Артем, и Арсений о нем никогда не слышал. Они пожимают руки: Артему на вид лет двадцать пять, у него короткие темные волосы, какие-то слишком острые черты лица — длинный тонкий нос, резко скошенные углы челюсти — тонкие губы и темные глаза. Арс пытается понять, почему его утвердили сразу и теперь так долго не могут найти второго актера, но пока не видит в этом Артеме ничего особенно примечательного и отстраненно отмечает, что ростом он примерно с него, а может даже на пару сантиметров выше. Их просят прочитать диалог из той части сценария, которую Арсений уже выучил. Сцену они разыгрывают около получаса: Арс концентрируется на себе, но замечает насколько легче играть с актером, а не тянуться за механическими репликами сторонних наблюдателей. Артем играет так же спокойно как и Арс: у него приятный низкий тембр голоса, слова перекатываются в его речи точно камушки, обточенные водой, и Арс легко подстраивается под темп, увлекаясь и не замечая, как они добираются до конца диалога. Когда они замолкают, Артем ему улыбается. У Арсения пока не получается отделить персонажа от самого актера, и поэтому улыбка, после напряженной сцены, кажется ему неприятной и холодной. Но он улыбается в ответ, еще раз пожимает его руку, потом прощается с режиссером. Ему опять обещают позвонить. Он выходит из студии, вдыхает влажный, пропитанный недавно прошедшим дождем воздух, и решает пойти домой пешком. Оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться, и идет в сторону Горного, собираясь посмотреть на ледокол и потом пойти вдоль Невы. Он почти уверен, что в этот раз ему действительно позвонят. Он это знает, потому что ему немного все равно. В каком-то глобальном, мирозаполняющем смысле. Ему сейчас не важно кого играть, кому что говорить, что о нем думает режиссер, продюсер, другие актеры, люди на улице. Он чувствует, что эта роль попалась ему в самый верный момент, когда он весь состоит из нерастраченной энергии, любви и тоски. Когда чувств так много, но о них некому рассказать, не на кого выплеснуть, не во что превратить — вот тогда роль уставшего, взрослого, закостеневшего, что-то наверняка скрывающего мужчины — тогда такая роль получается, потому что он сам, со своим синдромом отмены, словно тоже закостенел и немного застыл. Он думает, что, наверное, вот эта его тоска, легкий след, который она оставляет на лице, — именно она и понравилась режиссеру. Потому что обычно Арс старается — и никогда не получает даже второй звонок на повторные пробы. А сейчас ему было все равно, сейчас он просто читал выученный текст, представляя, что говорит с Антоном и что Антон ему отвечает, намеренно себя обманывая и так же намеренно веря. И отсюда вся усталость, вся низкость в голосе, шум идущего в отдалении дождя вместо согласных; отсюда туман в глазах, отсюда взгляд исподлобья, немного наискосок, как дань Антону, который в последние разы, что они виделись, смотрел на него только так. Отсюда и плавность, честность реакций, искренность, идущая из глубины, из нутра, потому что к Антону у него всегда именно она. Арсений идет от студии домой вдоль Невы. У людей начинается утро: всё шумит, спешит и не обращает на него внимание. Опять начинается мелкий дождь. Арс идет вдоль Невы, не думая ни о роли, ни о том, как будет балансировать между концертами и съемками, ни о том, как будет играть. Арс вспоминает Антона. Вспоминает, как сильно его хотел, как сложно было просто стоять с ним рядом, как непросто смотреть, как тяжело дышать, когда они стояли очень близко. Он вспоминает ночи в отелях: в воспоминаниях они размытые, собранные во что-то единое, общее. У воспоминаний есть вкус: сигарет, соли, меда. В голове они окрашены в теплый желтый цвет, как фильм, снятый летом в Италии после цветокоррекции. Арс неспешно идет и думает, что словно бы учится находить в себе это желание, эту любовь, все скучание и направлять не на поглощающую тоску, а на созидание. Сублимировать все, что в нем есть, в новое, другое — и таким образом даже справиться. Увидеть Антона опять — и выдержать, не сдаться, не сгореть. Ему кажется, что если сейчас он сможет через это перейти, перетерпеть, то когда-нибудь оно и закончится, оставив после себя только мед и соль в воспоминаниях. Он понимает, что думая так — принимает решение. Не то, которое ждет от него Антон, но то, которое будет единственным правильным. Пытается представить, что это решение за собой повлечет, когда будет озвучено, и чувствует, как где-то под ребрами, в желудке и вообще во всем теле, что-то крепко сжимается, отдаваясь не физической, но ощутимой болью. «Нужно закончить», — говорит он себе, облокачиваясь о гранитный парапет, наклоняясь и заглядывая в темную воду реки. «Нужно же закончить?» — спрашивает он у бьющихся о гранит легких волн. «Если не сейчас — то когда?» — он смотрит на сливающиеся с серым небом крыши домов на другом берегу. Ему кажется, что он решает это ради Антона. Он пытается найти в этом решении что-то для себя, от чего будет лучше и ему тоже, но видит только Антона. Думает о его будущем, понимает, что пока они так крепко сплетены, пока он сам, первый, его не отпустит — у Антона не будет ничего. А он хочет Антону всего. Чтобы у него было — все. Но только все правильное. Он переходит через мост, покупает кофе в первой попавшейся кофейне, доходит до собора. Ему опять звонит Андрей. Они говорят коротко: режиссер в восторге от их химии с Артемом, роль его. Через два дня нужно подписать контракт, спрашивают, когда он может начинать. Снимать планируют с декабря. Концерты запланированы с октября по ноябрь. Арс понимает, что ему даже не придется нигде балансировать. Он звонит Стасу, говорит про роль, про декабрь. Стас недоволен, у него есть другие проекты для Арсения, а если с декабря по весну он будет сниматься в Питере — они подвисают в воздухе — но Стасу Арс ничего не должен. Концерты осенью — должен, новый сезон Импровизации следующим летом — должен, а больше ничего. Оба это знают, и Стас сухо отвечает, что новые планы будет пытаться подогнать под Арсения. Арс думает позвонить еще и Антону, сказать про роль. Но понимает, что сказать нужно будет не только это, поэтому решает сначала подписать контракт. Через два дня вечером на студии вместе с Андреем они обсуждают с режиссером условия. Условий много. — Снимать будем зимой, — говорит Мухин. — Сколько, не знаю, поэтому срок нечеткий. Ты будешь нужен нам полностью. Арс кивает. — Сценарий засекречен, поэтому прочитаешь только когда подпишем. Но есть пара вещей, о которых нужно договориться, чтобы потом без проблем. Сниматься голым. Со спины. Согласен? Арс думает несколько секунд — потом опять кивает. — Окей. Курить в кадре? У нас никаких этих эффектов дыма и прочей фигни. — Окей. — Еще одно. В сценарии прописан поцелуй главных героев. Арс смотрит на режиссера с немым вопросом в глазах. — А что? — с вызовом говорит Мухин. — Снимаем не для телека, делаем что хотим. Для сценария — важно. Выдержат твои фанаты такую импровизацию? — спрашивает он с сарказмом. Арсу неприятен ни режиссер, ни отношение к его работе, но еще больше его напрягает условие. — Я должен подумать, — твердо говорит он. — Ну подумай. Пять минут у тебя есть, — режиссер выходит из кабинета, оставляя их с Андреем одних. — Андрей? — спрашивает Арсений. — В моем куске сценария и намека не было на такую тему. — Не смотри на меня так, я сам не в курсе, — Андрей разводит руками. — Ну это индустрия, Арсений. И наверное это продается. Для тебя — проблема? — Да. — Слушай, — говорит Андрей. — Ты сейчас извини, если я не в свое дело залезу. Но все же видели тот видос, — он кивает куда-то в сторону, — что у вас там с Шастуном что-то словно бы…. — он не договаривает и многозначительно трет один указательный палец о другой. — Ты поэтому не хочешь? Думаешь, как-то еще подтвердит? Андрей бьет в цель, в самое зернышко. Арс морщится. — Ничего у меня нет с Шастуном, — говорит он. — Хватит верить сплетням. — Я и не верю, — пожимает плечами Андрей. — Но тогда в чем проблема? — Мы в какой стране, Андрей? Куда сериал, где я буду целовать мужика, меня лично приведет здесь? — Ты, видимо, давно не смотрел, что снимают сейчас, — отвечает Андрей. — Съемка у Мухина — даже если ты целуешься там с бараном — это то, что может разогнать карьеру любого. От такого не отказываются. Андрей прав, и Арс задумывается, взвешивает, договаривается с собой, что съемки — это другое, что Антон здесь вообще ни причем и что то, что у них, не может и не должно забирать то, что может быть у него. Он сжимает зубы — и срывается в карьер. Говорит вернувшемуся режиссеру: — Окей. Не проблема. Мухин кивает. Они подписывают контракт, ему дают запечатанный конверт со сценарием и говорят быть на студии седьмого декабря. Арсений записывает дату карандашом на конверте, прощается и уходит. В городе уже стемнело, и как и всю неделю по-прежнему моросит дождь. Арс прячет сценарий в рюкзак и вызывает такси. Своему решению он рад. Что бы там ни было написано — это его первая настоящая роль. Почти всю дорогу до дома он смотрит на мелькающие здания и представляет, как Антон смотрит его сериал. Ему нравится придумывать его реакцию на себя в такой новой, непривычной, совершенно серьезной роли и еще приятна вымышленная, несуществующая ревность от будущего поцелуя с другим мужчиной. Такси останавливается у дома. Арс выходит, захлопывает дверь — и замечает высокую тень в капюшоне и с рюкзаком, облокотившуюся о гранитный парпет. Сердце, узнав быстрее, чем успевает сообразить голова, начинает громко биться, проваливаясь куда-то в желудок. Вымышленный Антон и придуманная ревность растворяются. Арс пару раз моргает, убеждаясь, что не обознался, — и подходит. Тень обретает очертания Антона, который тоже его увидел и теперь неловко переминается с ноги на ногу. — Привет, — говорит Антон. — Привет, — отвечает Арс. Оба молчат, а потом одновременно говорят: — Ты почему… — Я тут немного не… Антон виновато улыбается: — Я был рядом. Играли с ребятами в Питере. Прости, что не позвонил. — Ничего, — отвечает Арсений. — Ты как понял, что я не дома? — У тебя свет не горит. Решил, что вряд ли ты спишь. Арсений кивает. Смотрит на Антона — дождь моросью осел на его капюшоне и плечах. — Давно ждешь? — Не знаю, — Антон пожимает плечами. — Может час. — Холодно же. — Я бы хотел поговорить, — игнорирует его замечание Антон. — Давай не здесь? Оба идут к воротам, заходят во двор. Арс набирает код на домофоне, они молча поднимаются по лестнице. Антон неловко топчется за его спиной и стряхивает дождь с капюшона, пока Арсений отпирает дверь. В прихожей они также неловко и молча снимают обувь, скидывают рюкзаки, идут на кухню. Антон останавливается посередине, включает лампу и нервно крутит одно из колец на пальце. Арс смотрит на него очень внимательно, замечая каждую усталую складку, позу, движение рук. Ему кажется, что он не видел его очень давно. Что сказать он не знает. Антон поднимает на него взгляд — и Арсения топит. Та самая тоска в глазах Антона, которую он так долго наблюдал в зеркале, — она накрывает Арса с головой, отключает все, что он думал, чувствовал и решал. Его накрывает всем, что сдерживалось так долго: грустью, нежностью, какой-то острой жалостью и невыносимым, горячим, терпким желанием. — Арс, я… — начинает говорить Антон. Но Арсений, не успев ни о чем подумать, делает два шага вперед и слышит как его «скучаю» растворяется на губах. Он втягивает Антона в сильный, глубокий, отчаянный поцелуй, крепко сжимая руки у него на затылке и запуская пальцы в волосы. Антон отвечает — и Арсу от этого не счастливо, а скорее больно, потому что Антон отвечает с бессилием, которое прорывается в поцелуй и пропитывает его собой. — Я тоже, — шепчет Арс ему в губы, — я тоже очень скучаю, — повторяет он, целуя его снова и снова. Антон тянется к его губам, улавливает слова, прижимается крепче, хватает за плечи. Арсений на секунду отпускает его губы, целуя в веки, в лоб, в виски, в колючий подбородок — но Антон наклоняется, возвращая его обратно в поцелуй. Спотыкаясь и пытаясь не отпустить они доходят до спальни. Арс снимает влажную толстовку Антона, его футболку, раздевается сам. Антон растворяется: податливо падает на кровать, толкается навстречу, оплетает руки вокруг спины, почти не дает пошевелиться. В какой-то момент Арс понимает, что Антон не пытается поменяться местами: просто отвечает на поцелуи и водит пальцами по его плечам. Арсений на него смотрит — и встречает тот самый взгляд: глаза Антона почти черные, глубокие — и этот взгляд. Арсений узнаёт его сразу же, он сам столько раз смотрел так же. Это предложение. Просьба. Желание. — Шаст, — говорит он, едва дыша и словно бы предостерегая. Проводит пальцем по влажным, чуть приоткрывающимся навстречу губам Антона. — Что ты… Договорить не получается, потому что Антон разводит ноги, прижимаясь к нему твердым членом. У Арса вырывается стон и он прикрывает глаза. — Ты же не хочешь, чтобы я….. — он опять давится словами, потому что Антон прижимается еще плотнее, подается навстречу. — Да, — говорит Антон. — Хочу. — Шаст, — опять пытается что-то сказать Арсений, но Антон, не отрывая взгляда, берет его руку и облизывает один из пальцев, оплетая его языком, а потом направляет вниз. — Давай, — просит он. — Прямо сейчас. Арсений проглатывает вздох — и прикасается влажным пальцем сначала к его члену, потом проводит ниже и — когда Антон втягивает воздух и прикрывает глаза — медленно поглаживает и проникает им внутрь. Внутри Антона будто расплавленный мед. Арсений медленно, осторожно его растягивает, целуя, собирая стоны и нечеткие слова. На секунду отрывается, находит смазку, добавляет второй палец. На третьем у него заканчивается дыхание, сердце сумасшедше стучит, Антон извивается под ним, подается навстречу, о чем-то тихо просит. — Ты уверен? — спрашивает Арс еще раз, отводя челку с его глаз. Он смотрит очень внимательно, но на лице Антона только решимость. — Да, — отвечает он и добавляет, улыбаясь: — Просто возьми. Больше Арс спрашивать не может. У него уже давно мед не только на языке, но будто бы и в венах тоже: кровь густеет, застывает, почти не течет. На вдохе — перга, а оттого вдох хриплый, рычащий. Арсений смотрит на Антона, у которого глаза — зверь перед светом автомобильных фар: он смотрит не отрываясь и почти не моргая. Арс придвигается ближе, надавливает на ноги Антона, касается, только касается членом входа. Толчок — небольшой — и его окутывает жар. Из Антона вырывается шипящий стон, но Арсений знает, что ему не больно, он был им столько раз. Он знает, что ощущение похоже на удар, которого ждешь так долго, что когда тебя наконец-то бьют — это то удовольствие, которое острое, резкое, сильное. Как лезвие ножа в живот. Еще два толчка — и он внутри полностью. Он наклоняется, прижимаясь к Антону, надавливая на его колени, заходит максимально глубоко и позволяет себе сделать вдох, который оборачивается тихим стоном. — Арс, — Антон говорит очень тихо, почти в губы. — Да, — Арсений хрипло и низко отвечает. — Да, — отвечает ему Антон. Арсений прикасается к его губам — и поцелуй это последнее, что остается. Арсений пытается продержаться, не сгореть и не захлебнуться, но все равно захлебывается, начинает двигаться быстрее, считывая Антона, понимая, что можно сильнее. Антон подается навстречу, иногда через поцелуй Арс слышит его стоны — дыхание у него хриплое, а руки скользят по мокрой спине, плечам, волосам. Ближе к концу, уже понимая — что все, Арсений останавливает поцелуй, ловит взгляд Антона, сжимает его подрагивающий член, проводит рукой вверх и вниз — и смотрит как он кончает, шепотом что-то повторяя. Антон кончает, сжимаясь вокруг него, пульсируя, и Арс заканчивается сразу же, в ту же секунду, сказав только «Блять, Шаст». Делает одно резкое, последнее движение — и замирает, растворяясь в оргазме. Потом он делает еще несколько рваных движений и выходит, выбивая из Антона тихий вздох. — Я пиздец как скучал, — говорит Арсений куда-то ему в висок. — Я тоже, — Антон обнимает крепче. — Очень сильно. Потом Антон целует его опять, очень нежно, почти как раньше, и Арс, отвечая, прижимая его к себе, понимает, что с оргазмом возбуждение никуда не ушло и что хочет еще. Они быстро идут в душ, возвращаются, толком не вытеревшись и оставляя на одеяле влажные следы. — Я ужасно тебя хочу, — шепчет Антон, губами собирая капли воды с его шеи. У Арса от этих слов что-то замирает внизу живота, он прижимается членом к бедру Антона, слегка потираясь, раздвигая колени, и подталкивает к нему смазку. Возбуждение прокатывается по всему телу, заставляя выгибаться, и он понимает, как сильно хочет, чтобы Антон его взял. Как раньше, как брал всегда: сначала безумно медленно, давая привыкнуть, а потом сильно, крепко. Антон его растягивает, сначала одним, потом двумя пальцами, и для Арса это тянется мучительно-долго, поэтому он тянет Антона за локоть, пытаясь убрать руку, шепчет: — Все, хватит. Давай. — Но… Арсений мешает ему возразить, глубоко целуя, а потом переворачивается, ложится на живот, немного выгибаясь и ощущая тяжесть Антона, который тут же ложится сверху — а потом входит, медленно, но сразу до конца. Чувство кажется Арсу почти забытым и оттого сводящим с ума: он сильнее подается ему навстречу, плавясь от вырывающегося у Шаста стона. Антон накрывает его руки, крепко сжимая запястья, впивается губами в шею — и все еще пытается быть осторожным, поэтому Арс подается назад, насаживаясь на его член и теряясь в густой плотности возбуждения. — Что ты вообще делаешь, — хрипло бормочет Антон ему в шею, невольно ускоряя темп. Он наконец-то берет его так, как было нужно Арсению: жестко, выходя почти полностью и с силой толкаясь обратно, все крепче сжимая запястья, впечатывая в кожу металл колец. Потом Арс немного приподнимается, поворачивая голову — и Антон сжимает его член и целует. И в этом поцелуе столько воспоминаний, столько еще оставшейся у обоих близости, столько — Арсений чувствует — любви, которая смешивается со слюной, ощущается как горячий воск, как соль на мокром плече, что он слышит свой тихий стон и кончает, не отрываясь от губ Антона сам и не позволяя оторваться ему, и чувствует, как Антон тоже кончает, немного сбиваясь с ритма и тяжело дыша. Постепенно к обоим возвращается ровное дыхание. Антон ложится рядом, переплетаясь с Арсом ногами и руками, зарывается носом в шею и глубоко вдыхает, словно пытаясь почувствовать какой-то запах. Они долго тихо переговариваются, разговаривая о чем-то неважном, шутят, негромко смеются, по очереди курят электронку Антона, и Арс наблюдает как сладкий пар густым облаком срывается с губ и тут же растворяется в воздухе, утекая в открытое окно. Потом Антон, забыв про душ, берет его еще раз, и третий раз получается долгим, тягуче-неспешным, почти совсем тихим, оставляя после себя мягкую слабость в теле и приятную тягу в мышцах. — Что ты делал в Москве вообще? — спрашивает Арсений через какое-то время. — Я пытался за твоими проектами следить, но ни одного нового не вышло. — Мне Стас сказал нигде не сниматься пару недель, — отвечает Антон, — переждать. И я просто две недели дома сидел. Думал отъеду окончательно. Арсений кивает, рассеянно чертя подушечками пальцев круги на его плече. . — Поз еще, — вздыхает Антон. — Психоаналитик хренов. Торчал у меня постоянно и пытался анализировать. У Арса вырывается смешок: — А что он? — Да не знаю. Природу наших взаимоотношений пытался понять. Секс или любовь спрашивал. — А ты что говорил? — В основном нахуй посылал. — Ну, по-моему, определенно секс, — говорит Арс, потираясь о его бедро. — Очевидно, — хмыкает Антон. — Но на самом деле, Арс, — говорит он через паузу, — мне кажется, что пиздец какая любовь. У Арсения гулко бухает сердце где-то в горле, и он грустно улыбается, проводя пальцами по скуле Антона: — Мне жаль, Шаст. — Почему? Это же вроде не так и плохо. — Чаще же чувствуется как плохо. — Но ведь не всегда? — он легко его целует в уголок губ. — Не всегда, — улыбается Арс, соглашаясь. — А ты что тут делал? — спрашивает Антон. — Думал в основном. На пробы сходил. — На какие? — Помнишь Машино интервью? — Ага. — Она же меня агентом туда заманила, и вот он позвонил, пока я тут торчал. Сегодня контракт подписали, — он кивает в сторону так и валяющегося в коридоре рюкзака. — Что за фильм? — Сериал, — говорит Арс. — А ты там кто? — Я сюжет толком не знаю еще, вот ехал домой, чтобы сценарий прочитать, — Арс улыбается, — а тут ты стоишь. Там два главных героя, молодой и постарше. Я тот, что постарше. — Это же классно, Арс, — радуется Антон. — Я не успел пока осознать, — честно говорит Арсений. — Как-то не до этого все было. Но да. Первая нормальная роль, получается. — А когда съемки? — Зимой. Сразу после концертов. — Стасу говорил? — Да, пару дней назад. — Он не очень, наверное, доволен. — Да он много чем недоволен, — Арсений смотрит на него, и Антон улыбается. Они какое-то время молчат, и Арс, шестым чувством угадывая, что сейчас, когда они поговорили уже обо всем, Антон спросит то самое, от чего нервно ускоряется успокоившееся было сердце. — Арс, — действительно зовет его Антон спустя время. — Может сейчас все-таки как-то это решим? Арсений вздыхает. — Как, Шаст? — Я не видеть тебя — не могу, — тихо говорит Антон, разглядывая потолок. — Сразу пиздец везде начинается. Но я тоже понимаю, что как раньше вот так палиться мы не можем. — Не можем, — Арсений кивает. — Давай просто слишком сильно сейчас ничего не решать, — предлагает Антон. — Но и не переставать. — Это как вообще, Шаст? — Ну, мы же можем видеться реже, — неуверенно говорит он. — Ты когда в Москве, мы можем встречаться где-то не у меня. И когда я в Питере, то тут. Арсений молчит, и Антон продолжает: — Я то есть вывезу, если мы будем пару раз в неделю видеться, но при этом чтобы вот так, — он на секунду прижимает его к себе чуть крепче. — А не как далекие знакомые. — Ну и что это за отношения вообще, Шаст? — Ну а ты как предлагаешь? Хуево же, если по-другому. — И так хуево тоже будет, — говорит Арсений. — И что мы в турах делать будем? — Ну мы же там ни разу не спалились. — Так это было до. Сейчас все в курсе и знают куда смотреть. — Ну придумаем что-то. Огромная, искренняя надежда в словах Антона отдается у Арса острой болью под ребрами. — Я не знаю, — качает головой Арсений. — Мы же пытались, и в итоге выходило только хуже. И допустим, мы с тобой протянем все это какое-то время, даже год. А потом что? Ничего же не поменяется. — Да и похер, Арс. Зато вместе. Ну ты правда разве сможешь просто вот так взять — и перестать? Арсений чувствует, как руки Антона, которые оплелись вокруг, напрягаются, как он застыл — и ждет ответ. «Просто». Антон уже второй раз задает ему вопрос, где говорит вот это вот «просто». Арсений ненавидит это слово всем телом, и на языке горит готовое сорваться «Нет». Горит огромное: «Нет, Антон. Не смогу перестать. Я же люблю тебя тоже пиздец. И я же кого-то уже любил столько раз и никогда не думал, что вообще умею вот так, как с тобой. Когда оно вообще везде, внутри и снаружи. Когда меня вместе собирает только если ты где-то рядом». Арс чувствует, что Антон на него смотрит, но не может ничего сказать или ответить на взгляд, опять ведя с собой диалог, малодушно пытаясь договориться — и каждый раз проигрывая. Его мучает огромное белое пятно во всем этом дурацком плане Антона. Он понимает, что если сейчас согласится — нерешенная проблема никуда не уйдет. Что им придется еще сильнее прятаться, скрываться, постоянно думать о том, что кто-то увидит, опять узнает, поймет — и что это будет вечно на них давить, не давать расслабиться и жить. И он знает, что Антону нужна другая жизнь. Хочет для него другой жизни, счастливой — с женой и детьми, без сплетен за спиной, без криков «гомик» и «пидр» в спину и за глаза. Еще он знает, что любым промедлением, каждым словом, прикосновением, согласием привязывает Антона к себе все сильнее, крепче. Знает, что если не сейчас — то потом может быть в тысячу раз хуже. Арсу хочется всего этого не знать, ничего не предвидеть. Хочется просто отдаться этой любви, которая везде, которая в любом случае с ним навсегда. Отчаянно хочется собственного эгоизма: открыть глаза, поцеловать Антона, успокоить, сказать, что да, давай. Давай, Шаст. Позволить взять себя еще раз. И еще. Отдаваться ему потом те редкие два раза в неделю, но знать, что Антон у него просто есть. «Просто». Мысли проносятся с огромной скоростью, и сменяющиеся картинки — Антон уходит из его квартиры, Антон смотрит на него чужим, злым, обиженным взглядом, Антон избегает его, Антон больше никогда не шепчет медовое “Арс”, жаркое “еще” ему в ухо — пробуждают ненависть. Арс ненавидит себя сильно и глубоко. Ненавидит за рациональность, за взрослость, за опыт, за понимание. За эту любовь, которая не позволяет ему самому быть хотя бы еще какое-то время счастливым. Ненавидит за то что однажды не сдержался — и теперь Антону будет так же больно как и ему. Ненавидит за свой ответ. — Да, — отвечает он. — Смогу. «Перестать — это те самые самые абсурд, вранье, череп, скелет и коса. Но я, блять, так сильно тебя люблю, что просто не могу и дальше тянуть за собой». Антон молчит, только его глаза делаются чуть шире. — Что? — выдыхает он. Арсений ненавидит себя за актерство. За то что решает соврать, чтобы было проще. За холодное, как сталь, равнодушие в голосе: — Мы уже сделали все, — говорит он, смотря в потолок. — Я думаю, что правда могу перестать. Так будет лучше вообще для всех, Шаст. Антон садится на кровати, сминая одеяло, с силой берет Арса за подбородок, поворачивая его лицо к себе. — На меня посмотри и скажи, что ты серьезно сейчас это все говоришь, — просит он нервно, с огромным недоверием в голосе. Арсений тоже садится. — Послушай меня, Антон, — он берет его руки в свои, крепко сжимая, поглаживая большими пальцами запястья. — Я не хочу тебе врать, я просто очень хочу, чтобы ты понял. Любой план, который мы сейчас придумаем, — он исчерпает себя через месяц, может два. Это будет несколько месяцев секса — а потом очередной скандал. И нам придется придумывать следующий план. Видеться раз в неделю, потом раз в месяц. Пытаться как-то сдерживаться на съемках. Жить в этом постоянно, вариться, терпеть. Ты такую жизнь себе хочешь? Я такую не хочу. И не хочу, чтобы у тебя такая была. — Почему ты постоянно что-то решаешь за меня? — тихо спрашивает Антон. Посмотреть ему прямо в глаза дается Арсу ценой всей любви, которую он собирает в себе и пускает ее силу на то, что говорит. — Хорошо, — говорит он спокойным и ровным голосом, — тогда я решу за себя. Я больше этого не хочу. Скажу еще более честно: я очень не хочу потерять тебя как друга. Коллегу. Мне важна наша работа. Но все, что я чувствовал раньше, все, что было больше, чем дружба, оно проходит, — Антон смотрит на него с нарастающей паникой в глазах, но Арс, ненавидя себя, продолжает: — Я просто тебя хотел. И я достаточно получил. И теперь хочу, чтобы мы просто жили как раньше. До всего. Осознание, прокатывающееся во всей позе Антона, бьет Арса наотмашь, и он добавляет: — Прости. Ты потом тоже поймешь, что так лучше. Антон вырывает руки и скрещивает их на груди. Кивает. Затем встает. Арс падает на подушку, слышит, как включается душ. Ему кажется, что потолок, на который он смотрит, падает на него белой глыбой, придавливает к кровати, погребает под собой, оставляет разломанной, не дышащей, ничего не чувствующей грудой из побелки, пыли и острых костей. Он быстро дышит — десять коротких выдохов через рот, пять длинных вдохов через нос. В глазах щиплет, будто засыпали песок, нос закладывает. Вода выключается. Возвращается Антон. Арс наблюдает за потолком, различая только тень, бродящую по комнате. Тень падает на него. — А все что ты говорил час назад. Все вот это. Это — куда? — голос у Антона чужой, далекий, смешивающийся с шумом усиливающегося за окном дождя. — Не бери в голову, — отвечает Арс потолку. — Много чего можно сказать во время секса. Больше Антон ничего не говорит. Через несколько минут в прихожей захлопывается дверь. Арсений сворачивается в пустой, холодной, пахнущей солью, медом и спермой постели и ждет, что потолок действительно обвалится. Любовь, которая за последние несколько часов стала еще ярче, нежнее, светлее, громче, которая заполнила собой все его тело, всю квартиру, весь канал за окном, всю Неву, весь Невский и Питер, протянулась до Москвы и стала задевать крылья летящих в другие страны самолетов, вырывается из него хриплыми, судорожными выдохами. Любовь выходит клоками, кровяными сгустками, слипшимся медом, завязшими в сотах пчелами, оставляя бесцветное, выжженное, пустое пространство. Когда ближе к утру Арсений засыпает, образовавшуюся пустоту начинает заполнять ненависть. *** После — Арс мало что помнит. Он не помнит, как проснулся на следующее утро, если спросить, то он не сможет ответить о чем думал неделю после, не сможет вспомнить как встал, пошел в душ, как заварил чай, докурил оставшиеся на подоконнике сигареты. Он понимает, что время не остановилось, но не может заметить его движение. В его мире — не происходит ничего. Он равнодушно замечает как заканчивается сентябрь: листья желтеют, часто будит шум дождя, в квартире сначала становится очень холодно, а потом дают отопление — и опять можно на ночь не закрывать окно. Арс замечает, что остается один. Понимает, что и раньше часто так было, но в этот раз проходит как-то заметнее. До октября ему никто не звонит, мало кто пишет — и из-за этого ему кажется, что и в мире в целом мало что происходит. Каждый день Арс пытается справляться. Ведет с собой долгие беседы, пытается что-то объяснить, в очередной раз доказывает, что так лучше. Проще. Им обоим. Совершенно не знает как там Антон, думает об этом каждую ночь, когда ложится спать, каждое утро, когда просыпается, и потом в течение дня. Он думает о нем так часто, что постепенно Антон становится тихой тенью, бродящей рядом, неотъемлемой частью подсознания, неосязаемым, но постоянным собеседником. Время слипается, объединяя часы и дни, и Арс не замечает наступление октября, не до конца понимает, что вот он уже летит в Краснодар, где у них первый концерт. Когда он видит Антона в холле отеля — это тоже замечает будто бы только тело. Голова кивает, внутри что-то кипит, а сам Арс, твердо для себя все решив, чувствует, что до сих пор лежит в Питере на кровати и ждет, когда упадет потолок. Октябрь, концерты, автобусы, все эти ужины, автографы, отели, камера Стаса, пара дней в Москве, а потом ноябрь, опять концерты, автобусы и все остальное — размытая картинка в воспоминаниях. Отдавая все силы на то, чтобы играть на концертах, чтобы быть собой, Арс не запоминает вообще ничего. Хочешь быть хорошим актером — играй всегда. И Арсений играет. В его спектакле Антон становится декорацией, а он сам растворяется, смешиваясь с пейзажем, городами и с первым снегом. «Что есть любовь, если не желание отпустить». И Арс отпускает. Но не его, а себя. Делится на деревья, на снег, на спокойное ожидание когда все закончится. Заканчиваются концерты. Начинаются съемки. На площадке его считают странным, тихим, закрытым, но зато режиссер проникается к нему любовью с первых отснятых сцен. А Арсу по-прежнему все равно, он знает, что играет хорошо, но играет он для себя. За несколько месяцев мир схлопывается, затихая, оставляя только его, высокую тень за плечом и легкую надежду, с которой он каждый день просыпается и, прогоняя первую мысль из оставшегося на губах сна — Антон — спрашивает себя вторую: «Отпустило?» И, ощупывая подушку, замечая бродящую по комнате тень, понимая — что нет, пока нет — чем-то занимает день, ночью засыпает опять, чтобы на следующее утро проснуться и заново спросить: «Отпустило?» И увидеть как высокая, больше чем полугодом приглушенная, со смазанными чертами лица, но все еще четкая тень, прислонившись к косяку двери легко улыбается ему и качает головой, словно говоря: «Нет, не сегодня. Пока играй. И спроси еще завтра».