Мороктябрь

Где-то на окраине мира по железной дороге милю за милей шёл поезд. День за толстыми стенами его вагонов пах свежестью. Хотелось поскорее выйти, размять уставшие от долгого сидения конечности и вдохнуть этот запах: уже закончились страницы книги, затихло давно опустевшее купе — только ветер чуть слышно тревожил старые стёкла окон. Даниил слегка зажмурился от слепящего мартовского солнца, но занавеску не задвинул. Перед глазами проносились легко узнаваемые пейзажи: за два года мало что изменилось в виде из окон этого поезда. Болезнь ушла, из руин восстановился Город, а степь всё та же — неуклонная, незыблемая, первородная. Пожалуй, даже он смог найти в ней некий шарм. Да, он возвращался. Чемодан с вещами и неизменный рабочий саквояж уже стояли у его ног. Странно, конечно, что в своей голове Данковский называл это возвращением: он был родом из Столицы, и смешно теперь даже вообразить, что каждый сезон светило медицины наведывается в Богом забытый город, который поначалу так отчаянно рвался покинуть. Потому, наверное, что его в кои-то веке ждали. Он в который раз фыркнул от этой мысли: ждали до того сильно, что практически вынудили взять билеты на первый же доступный рейс после таяния снега (этой зимой он приехать не смог, потому что осадков выпало колоссальное количество, а расчищать железные пути в такую даль никто не собирался). Но Даниил, в общем-то, не то чтобы сильно противился такому спешному визиту, нет — по правде сказать, он сам рвался в Город-на-Горхоне до неприличного сильно, и именно это странное положение визитёра никак не давало ему покоя. Боже упаси, у него иногда появлялось чувство, что он живёт на два города! А нужная станция тем временем неумолимо приближалась. Бакалавр в нетерпении переступил с ноги на ногу. Шум колёс теперь скорее нервировал ощущения, чем успокаивал. Тяжёлый гудок тифона и скрежет тормозов и вовсе неприятно резанули по ушам. Но вот поезд остановился; с противным лязгом разомкнулись двери и обманчивая пустота вдруг наполнилась шумом голосов: тёплыми приветствиями и детским смехом, весёлым и дружным гомоном, безудержным гвалтом и разговорами, дребезжащими от радости долгожданной встречи. Людей здесь скапливалось не более двух десятков, и машинист отродясь не объявлял эту далёкую безымянную станцию, но в подобном и не было нужды: ожидавшие по ту сторону вагонов никогда не давали усомниться в правильности пункта назначения. Покрепче перехватив ручки чемоданов, Даниил наконец-то шагнул на перрон. Он никого не ждал; нет, он вышел на платформу одним из самых последних — и всё равно поздоровался за руку с неожиданно узнавшим его пациентом, перебросился парой слов с не пойми откуда взявшейся ребятнёй и уже начал продумывать пути отступления, но Бурах оказался рядом сам. Посмотрел на чемоданы, спрятал невольную улыбку в шарфе. Люди вокруг исчезли до удивительного быстро. — Опять на полчаса поезд опаздывает. Дети заждались поди. Вообще-то, ему совсем не обязательно каждый раз встречать Данковского с поезда. Тот прекрасно помнил дорогу в город и не нуждался в помощниках или сопровождающих, но всё равно отчего-то знал, что Артемий придёт: несмотря на запаздывающий состав и ждущих дома детей. А между тем Бурах уже обнимал его — по-мужски коротко и крепко. Пах он неизменно дымом, сухими травами и молоком; а ещё, конечно, степью и домом, и Данковский позволил себе на пару секунд уткнуться ему в шарф (и откуда это?..), почти не обращая внимания, как крепко былой соперник стискивает его рёбра и хлопает рукой по спине. За время, проведённое в Столице, он успевал отвыкнуть от этих тяжёлых ладоней и вольных нравов, но Бурах, невозмутимый и привычный, быстро возвращал всё на свои места. Некоторые вещи воистину не менялись. — И тебе, Артемий, здравствуй, — Даниил отстранился и попривычке вгляделся в чужое лицо, силясь заметить, разобрать, что изменилось за время его отъезда. И сам иной раз поражался этой своей внимательности: мог бы — взял чужое лицо в руки, приподнял за подбородок, в профиль бы повернул, прошёлся пальцами по неизменной щетине, огладил еле заметный шрам, рассекающий кожу у края брови… Глупые, в общем-то, мысли. Он Артемию не врач, чтобы осмотры проводить: если тот захочет — всё расскажет сам. И новостями поделится, и в курс дела введёт — всё важное по пути поведает, а неважного в Городе-на-Горхоне, как известно, не бывает. — Домой? Или куда? — Домой, — сорвалось с языка само-собой разумеющееся, дохнуло в прохладный воздух прежде, чем Данковский успел об этом пожалеть. А дальше его чемоданы (даже рабочий!) по обыкновению передались в чужие руки, и Бурах, тоже по обыкновению, пропустил все причитания о том, что вот это уже необязательно, мимо ушей. По дороге в дом Даниил прятал замёрзшие ладони в карманы пальто и почти не жаловался на грязищу и лужи под ногами, завлекая их в очередную занимательную полубеседу-полуспор. И вскоре всё-таки спросил про этот дурацкий шарф. — Капелла связала, — с какой-то особой теплотой ответил Артемий, ловко обходя по самому краю огромную лужу прямо перед входом в дом Исидора. Его дом, — И когда только время нашла. Хозяйство ведёт, реку облагораживает, детей всех обласкать успевает, Хана за пазухой удерживает. Капелла расцветала на глазах. За два года она ещё не успела раскрыться как Хозяйка, её крылья только-только окрепли. Но она уже занесла их над Городом, готовая мягко накрыть его своим указом, когда придёт время. Артемий чувствовал это давление, ведь стоял у самого основания её крыла, у кости, как Старшина, как один из инструментов для создания нового Города. А потому он частенько посещал Ольгимскую. Также Капелла всегда знала о кратких визитах столичного доктора. И уже намекнула Бураху о том, что была бы рада видеть Данковского в Городе-на-Горхоне почаще. Она, говорит, как Хозяйка, обязательно найдёт ему достойное место, если тот когда-нибудь решит остаться с концами. Бурах долго об этом размышлял. Возможно дольше, чем следовало. Сам бы он ни за что не предложил столице остаться просто так, без повода. Теперь же у него был резон завести об этом беседу. Толкнув незапертую дверь, Артемий ввалился в протопленный дом; душное тепло сразу же ударило в лицо. Он бросил на Даниила короткий, меткий взгляд — не потонет ли в луже? — и прошел дальше, скидывая на ходу обувь, аккуратно ставя на сухое место вещи. — А, Виктория. Как всегда очень любезна, — рассеянно бросил Данковский, отступая от лужи и Бураха на два шага назад: не хватало только в первый же день вымочить брюки. — Любопытно наблюдать, как её намерения касательно Города медленно, но верно воплощаются в жизнь. Он действительно с интересом следил за изменениями, происходящими здесь во время его отсутствия, и за тем, как юная правительница грамотно расставляет всё по своим местам — словно шахматные фигурки по игровому полю. Бакалавр порой и сам с охотой прикладывал к этому руку, наталкивая местных деятелей на разного рода мысли, двигая эти винтики в большом механизме: всё-таки, Город-на-Горхоне всегда представлял из себя настоящее поле для экспериментов, где он, в своё время, принимал непосредственное участие. И хотя времена эпидемии настигли их всех в виде абсолютного кошмара, распоряжаться подобной властью было… прямо сказать, занимательным опытом. Но сейчас думалось об этом вяло. Даниил устал с дороги и ко всяческой умственной деятельности предпочёл бы подойти завтра. Сейчас его занимали другие вещи: например, насколько позорно выглядел прыжок столичного светила, вцепившегося в дверной проём дома Бурахов. — Надеюсь, Артемий, ты тоже привнесёшь свой вклад в облагораживание местности и избавишься от этого безобразия прямо перед входом в дом. Неужели вы каждый раз её обходите? — Затворяя за собой дверь, пробормотал Данковский. — Можно же засыпать землёй или что-нибудь в этом духе… — Спичка, заканчивай печь мучать, — строго, но беззлобно прикрикнул Бурах, стягивая шарф и совершенно не обращая внимания на чужие возмущения. — А нет Спички, — высунулась из-за косяка нерасчесанная макушка Мишки. Черные глазки сверкнули: заметила гостя позади широкой спины отца. Зайдя в дом, Данковский и сам встретился с хмурым, но заинтересованным взором Мишки. Вот папина дочка! И так же не здоровается. — У Костного столба Шабнака лепит с Ноткиным, снег сегодня липкий, черный. А печь он раньше натопил, пепел хотел забрать, чтобы чернее вышло. И правда, у Столба снег всегда лежал до последнего, словно не хотела земля принимать влагу с того места. Артемий тяжело выдохнул, словно не знал, что этим всё и закончится. — Сходи за ним, скажи что Данковский приехал, — вешая куртку и прикидывая сколько воды нагреть, чтобы теперь отмыть Спичку, откликнулся он. — Не пойду, там лужи по горло и земля холодная. И одеваться надо, — Мишка снова сверкнула глазёнками и хитро прищурилась. — Пусть дядь Бакалавр за ним сходит, он ещё не разделся. Развернувшись вполоборота, Бурах оценивающе глянул на «дядь Бакалавра». Это он, мол, с дороги такой усталый и замученный или хронический трудоголизм даёт о себе знать? — Он грязи больше тебя боится, — усмехнулся наконец Артемий. Поправив куртку на вешалке, он отвернулся и прошел в сторону кухни. — Одевайся, Миш, дай человеку отдохнуть с пути и вещи разобрать. — Здравствуй, Мишка, — Данковский подал голос, как только остался с ней один на один, перед этим стрельнув угрожающим взглядом в своего коллегу (если всякие степняки так уж сильно хотят марать ноги в грязи, то он не против, но сам бы выбрал обойтись без подобной практики). Сначала аккуратно разувшись, а затем стянув с плеч верхнюю одежду, он оценивающе оглядел вытянувшуюся за столь короткий срок девочку (всё-таки, растут в этом городе быстро, а взрослеют и подавно), повесил пальто на вешалку и, словно бы что-то внезапно вспомнив, подозвал её к себе. — Иди сюда, маленькая, покажу кое-что. — И никакая я не маленькая, — пробурчала та, но всё же юркнула к нему под бок. Даниил открыл саквояж и осторожно выудил оттуда небольшую стеклянную баночку, дно которой было присыпано землёй, устлано небольшими ветками и зелёными листками. Слегка встряхнул и, найдя взглядом оранжевую пятнистую спинку, показательно постучал ногтями по стеклу. — Halyzia sedecimguttata, божья коровка. Как и обещал, — с улыбкой произнёс Бакалавр, видя, как сверкают округлённые глаза и тянутся к банке Мишкины руки. Потом он обязательно расскажет ей о шестнадцатипятнистой галиции, которая питается тлёй и эризифовыми грибами — паразитами цветковых растений, которую он совершенно случайно нашёл в коре дуба и забрал с собой. Мишке нравились насекомые: она всегда с упоением слушала его рассказы про «интересных жучков и бабочек», забавно напоминая Даниилу самого себя в детстве. — Но сначала я бы попросил тебя послушать старика Бураха и привести сюда своего брата. Это ещё не все подарки из Столицы. Мишка оделась и выбежала на улицу в рекордное время; банка с божьей коровкой отправилась на её прикроватную тумбочку. И они с Артемием снова остались одни. — Всё же совладал ойнон с маленькой девчушкой? — донеслось с кухни, едва хлопнула с размаху входная дверь. Удовлетворённо проследив за удаляющейся фигурой из окна, Данковский выпрямился. На риторический вопрос не ответил, а затих отчего-то, окинул пространство взглядом: деревянные доски, вешалка, старенький половик с причудливым геометрическим узором — всё это осталось прежним со времён Чумы. И сколько бы Даниил не приезжал, что-то да добавлялось к интерьеру: детские и Артемьевы вещи, одинокий стул, комод с зеркалом, до которого пока не дотягивалась Мишка; пучки сухих трав, развешанные над ним. Теперь вот шарф. Было тепло и светло, кухня гремела посудой; дом поменялся, охваченный своими заботами, но всё ещё чувствовался… близким. Даниил расслабленно втянул носом его запах и подумал только о том, что лучше бы у Бураха был не комод, а шкаф, куда можно было бы поставить столичные чемоданы, чтобы не путались в ногах под вешалкой. Спустя непродолжительное время показался снимавший старые рукавицы-прихватки Артемий: посмотреть на победителя. От свитера он уже успел избавиться, оставшись в одной рубахе, да и та была расстёгнута наполовину. — А, совладал. Добро, — он улыбнулся так, словно и не верил изначально, что Данковский сможет договориться с ребенком и не пойдёт сам ноги мочить. Потом посерьёзнел, но по-свойски, оттого, что не знало его лицо расслабленным иного выражения, рукавицей лоб вытер. — У меня есть конфеты, я со всем вашим, если позволишь, семейством совладаю, — усмехнулся в свою очередь Даниил, показательно разворачиваясь к Артемию с увесистым кульком в руках. А затем на несколько секунд замялся, глупо пялясь на расстёгнутую рубашку, и тут же отвёл глаза. Бурах, напротив, охватил Данковского внимательным взглядом, будто ища что-то. Выдохнул тяжко. Не находил. Не изменилось ничего в Данииле, хотя почему-то казалось обратное. Знал бы, что высматривал так внимательно в знакомой фигуре — обязательно бы разглядел. В себе он давно разглядел то, что скучал и ждал, и наконец признавал это. Может, то же самое пытался увидеть и в Данииле теперь. Не видел. — Твоя — гостевая, как обычно. На копья, луки и карабины там не смотри — это Ноткинские попросили Спичку временный склад оружия устроить за какие-то редкие книги. А то побежишь опять в Склады отстреливать Грифовых работяг, знаем. — Спасибо, — так и не ответив на колкость, выдохнул Даниил. Пихнул конфеты обратно в чемодан с вещами и прошествовал с ним в гостевую, не догадываясь, что его тоже рассматривают. — Только окна потом открой, задохнёмся. И вновь Артемий исчез на кухне, словно особо крупный представитель рода домовых, всем своим нутром привязанных к печам. Ну а кто, кроме него, и вредную плиту правильно разгонит, и еду всем согреет, и чай нальёт, и воды таз вскипятит, не схватив при этом удар от перегрева? Об этом Данковский и думал, пока переодевался и раскладывал вещи, а проходя в коридор, чтобы вернуть разобранный чемодан под вешалку, вновь зацепился взглядом за суетящегося Артемия и насилу заставил себя отвернуться. Мышцы оголённых рук то напрягались, то расслаблялись, крупные локти ходили ходуном, пока тот что-то старательно мешал. Даниил вспомнил о его просьбе и поспешно открыл окно. К моменту, когда на столе в полном сборе оказались тушёные овощи, говяжьи котлеты, нарезанный хлеб, чай и немного орехов (только для вида, их же не едят, ими играют), дети так и не вернулись. Артемий поставил ещё кастрюльку воды на не успевшую остыть плиту: Мишка тоже чумазая вернётся. Наверняка помогает возведение снежного произведения искусства поскорее заканчивать. Даниила Бурах всё это время не трогал, не спрашивал ни о чём. Сталкивались, пересекались в комнатах, отпускали контрольные подначки, но не более. Потревожить, конечно, хотелось. О работе узнать, о зиме в Столице, о том, на сколько приехал. Но он не интересовался, давая Данковскому очухаться с дороги и заниматься своими важными бакалаврскими делами. Да и себе суетиться не мешал. Наконец Артемий унялся, снял фартук и сел за стол, терпеливо ожидая скорого возвращения детей. Подпёр рукой голову, глаза прищурил — не то за дверью смотрит, не то придремал. В доме стало посвежее, но рубашку Бурах так и забыл застегнуть. Ему всё ещё жарко, да и не до того было. — Надолго ты к нам, ойнон? — поинтересовался он лениво, не открывая глаз. Даниил вернулся на кухню, услышав вопрос; встал в дверном проёме, позволяя себе чуть-чуть полюбоваться. Артемий был красив. По-своему красив, с его крепкой степной породой, грубовато-острыми чертами лица и шедшей ему лёгкой небрежностью, с непоколебимой невозмутимостью и порой выводящим из себя упрямством: расстёгнутой наполовину рубашкой и нечитаемым прищуром. Неудивительно, что горожане так быстро признали его «вожаком». Он был силён, мудр… И готовить умел, причём умел неплохо. Даниил, может, к домашней кулинарии и относился скептически, но все его сомнения быстро растаяли под гнётом сытной и наваристой бураховской стряпни. И всю свою язвительность касательно комментариев о «тощем некормленом учёном» он заел тоже. «Своё ведь, Даня!» Своё. И сейчас своё было. Накрытый стол, аппетитный запах еды, нагретый чайник… Снятые фартук и варежки и эта его утомлённая поза — ну точно забегавшийся отец, ждущий детей к ужину. Всё-таки, Артемий был отличным семьянином, и Данковскому иногда даже становилось совестно, что он так нагло урывал чужое домашнее счастье. И заглядывался. Словно почувствовав волну пристального внимания и мыслей, Бурах перестал придремывать, раскрыл глаза и обратил внимание на то, что смотрит не на дверь, а прямо на Данковского. Вот же шабнак, знает куда встать. Поймав чужой неотрывный взгляд, Артемий отразил его. Ах да. Надолго ли он. — Как получится, — всё-таки ответил Даниил, хотя скорее отмахнулся, думая сейчас не о том. Он действительно не имел чёткого плана на эту сумбурную поездку, а работать пока можно было и удалённо, так что зависело всё от обстоятельств другого толка. — Хорошая рубашка. Тебе идёт. Артемий растерянно моргнул и стушевался. — Обычная рубашка. Третий год ей. — Я тебе новых из Столицы привезу, — зачем-то пообещал он. Да, привезёт. И всё равно, что тот отнекиваться будет, упрямец. «Товар, может, и качественный, да бездушный, не наши бабы руки о иглы кололи, не приживётся здесь столичный покрой». «Своё”-то всегда дороже. Данковский и сам бы рад быть своим, чтобы так же — дороже, нужнее, но взрастила и воспитала людей учёных Столица, а не щедрая матерь-степь. Подумав об этом, он невесело пождал губы. Взрастить-то она взрастила, а до неба добраться всё-таки не дала: прибила к асфальту слежкой за каждым шагом, постелила под ноги пепел Танатики, погребальным саваном укрывший его следы. Хорошо оплачиваемая и уважаемая работа под чутким руководством Властей оказалась похожа на домашний арест преступников. Должно быть, в этом была некая ирония: смешно получилось, что перспективная Столица для Данковского обратилась клеткой, а место его персональной ссылки — личным загородным участком, подобно тем, куда уезжают в отпуск по наступлению лета крупные деятели. — Как получится — это до завтра или на месяц? — не то усмехнулся, не то фыркнул Артемий, как будто мысли прочитав. Вопрос больше риторический, они оба это знали. На месяц Даниил ещё ни разу не задерживался. У него же работа. Большая наука. — Как получится — это как получится, Артемий. Или я так мешаю? Задержаться, без сомнений, хотелось. Провести время с Бурахом и его безобразниками — Спичкой и Мишкой, повидать друзей, Город, отдохнуть от столичной суеты, в конце-концов. Но всегда была опаска: вдруг он переборщит, вдруг не так поймут?.. И Артемий со своей рубашкой. — Если тебе так нравится рубашка, я и завтра её надену, — тот беззаботно пожал плечами, словно не видел зазорного в том, чтобы подстраивать свой гардероб под вкусы друга. А он и правда не видел. Одежда же — не мысли, не нутро. Одежда — это просто одежда. Всё, что в ней важно — чтобы была удобной и подходящей к месту и человеку. — И галстук наденешь, ежели попрошу? — Ну, может и надену, — расплывчато отозвался Бурах, судя по всему уже жалея о своих словах. Внимательно глянув на Даниила, он встал и отступил к шкафам, решив немного покопаться в настенных ящиках. Надо же чем-то угостить гостя. — А про то, что мешаешь, речь здесь не заводи. Если бы не был к месту — не звали бы тебя, — он грубовато продолжил, с плохо читаемым выражением лица по возвращению. Данковский, вроде, не дурак, а такие глупости порой несёт, что даже обидно. Оставалось лишь надеяться, что его умнейшейство догадается не сболтнуть такого при детях. Сев за стол, Бурах поставил рядом с чаем выуженный из закромов уже початый бальзам. Не твириновую настойку, не спиртовую выжимку, а самый настоящий бальзам, под сорок градусов, с выдержкой, пахнущий букетом целебных трав, солнцем и совсем капельку горча твирью. Откупорив бутылку, Артемий, как всякий уважающий себя степняк, подлил бальзам в две чашки на глаз. Вымерять по чайной ложке — гостей оскорблять. — Вот теперь можно чаю выпить, — уже куда радушнее сообщил Артемий, аккуратненько ставя бутылку на пол, рядом с ножкой стола. Чтобы и детей не смущать когда вернутся, и Даниила лишний раз не провоцировать видом недосягаемого спиртного. А то вдруг ему от долгого разглядывания небольшой бутылочки покажется, что жизнь его алкоголем обделила, и он застрянет на всю ночь у Стаматиных. — Как твоя работа продвигается, ойнон? Данковский мигом взялся за керамическую ручку и поднёс ту к губам, делая смелый глоток не глядя. Терпкая сладость согревающе разлилась по языку, горлу и пищеводу, а вслед за ней разлилась по губам и довольная улыбка. Он незаметно облизнулся: понравилось. — Неужели и такое теперь продают? Или это собственного производства? Весьма недурно, я бы сказал… Следующие десять минут прошли за дегустацией напитков (и даже повторной) да за беседами обо всём том, что они не успели обсудить по дороге домой, и, конечно, о том, что не успеют обсудить после, не имея возможности встречаться чаще, чем лишь один раз за весь сезон. А почему не имея? — А, работа… Слишком много отчётностей в последнее время. Сейчас я бы предпочёл вернуться к независимым исследованиям, — проговорил ответ на свой же вопрос Бакалавр, задумчиво уткнувшись в охваченную ладонями чашку. — …Нет, всё-таки никакая это не твирь, от той бы исходил характерный запах. На моей памяти Андрей показывал процесс перегонки прошлой осенью: из твири бальзама бы не вышло, только очередной местный аналог крепкого спиртного. Так они и проводили время: заметно расслабившийся Даниил и Артемий, за насыщенным разговором уже налёгший локтями на поверхность стола. Так и сидели: через весь стол, но всё равно близко, глаза в глаза, не успев заметить, когда слова всё-таки кончились. Пауза не была неловкой, и отчего-то затихший, словно выжидающий момента Данковский, лишь досадливо прикрыл глаза, заслышав гомон ввалившихся в коридор детей. — Дядь-Даня приехал! — донеслось из прихожей и в считанные же секунды заполонило кухню. Даниил встал со своего места и тихо охнул, когда пронырливый Спичка налетел на него с объятиями, а осмотрительная Мишка в это время уже тянула пальцы к кульку конфет. — Так, на гостинцы не налегайте, сначала ужин, — раскатисто пробасил глава семейства. Похлопывая мальчишку по спине, Бакалавр еле заметно улыбнулся. Шумная детская радость перекатывалась по всем комнатам, пока Спичка и Мишка наспех мыли руки с лицом и скидывали с себя теплые вещи. Потом чуть схлынула, приутихла, но продолжила разливаться и постепенно затопила собой всю комнату, когда сорванцы упали за стол и загремели столовыми приборами. Дети глотали не жуя, прикладывая куда больше внимания к тому, чтобы заболтать гостя, да посильнее. Вернее Спичка, справлявшийся за троих. Мишка, пусть и не самая разговорчивая, тоже вставляла свои пять копеек. Артемий чинно жевал свои котлеты с таким видом, словно его совершенно не заботила неизбежная судьба гостя остаться голодным со всеми этими разговорами. — …и Ноткин говорит: «я с тобой, Хан, и в огонь, и воду, а единую гвардию делать не стану». А у Хана, у Хана-то уже щеки красные, и кулаки сжимаются, Мишка тоже видела! — Не видела, не было меня там. —– Да была, сама у меня карту с укромными уголками просила в тот же день когда я сказал что меня на переговоры позовут, — Спичка проигнорировал ворчание Мишки и закинул в рот мякиш хлеба. — Они ж так ни с чем и разошлись. И зачем только звали — от имени Капеллы! Ну и черт с ними, правда? Главное что не подрались и опять войну не объявили. Хан хоть и назвал Ноткина такой же змеюкой подколодной как ты, дядь Бакалавр, а всё равно зла Ноткину не желал. Они ж как вы с Артемием, всё понять не могут что- — Спичка, дай гостю мирно поесть с дороги, — спокойно, но строго прогромыхало со стороны Гаруспика. — И сам ешь. Спичка тут же притих и наконец-то всерьёз озаботился сражением с овощами на своей тарелке. Видимо, понял что лишнего сболтнул. Мишка сделала вид, будто за всё время и слова не проронила. Воцарилась условная тишина, только вилки позвякивали. Но, несмотря на замечание, оба подростка напоминали довольные масляные лампочки, подсвеченные изнутри мягким желто-рыжеватым светом. Специально для Данковского. Впрочем, столичного гостя было не заболтать: он к детским разговорам давно привык, навострил с любопытством уши. Знал, ещё со времён эпидемии понял, что порой ребятня может рассказать вещи поинтереснее тех, что дают новостные сводки да речи главенствующих семей. Там, скрытое от глаз взрослых, растёт их собственное королевство. — Ни с чем, значит? — он участливо улыбнулся. Но даже будущим правителям приходит пора возвращаться домой. Повезло, должно быть, Даниилу — наблюдать за их жизнью вне политических стен. И, более того, совсем немножечко в ней участвовать. — Но я рад, что удалось избежать войны. Молодым людям, вроде вас, важно научиться дипломатии. Тяжело было признавать, но хотя бы перед самим собой стоило: в его потугах воспитывать фактически чужих детей было куда больше личного, чем он когда-либо мог предполагать. Но Бурахи принимали его — по каким-то причинам. Возможно, по тем же самым, из-за которых он с неожиданным для самого себя удовольствием разговаривал со Спичкой о прочитанных книгах, отмечая толковый ум и похвальную для его лет любознательность; ползал по кустам, чтобы показать и рассказать о своём детском увлечении внимательной Мишке; и, конечно, скучал… скучал по Артемию. Притом совершенно не зря. Широкий и тёплый — таким почти всегда был приём Данковского в этой маленькой семье. Бурах наблюдал за этим и надеялся, что Даниил чувствует себя как дома в такие моменты. Хотел верить, что когда-нибудь он начнёт ощущать себя на своём месте среди них, людей-осколков, острых, повреждённых, разбросанных по жизни, но как-то сросшихся вместе, сошедшихся гранями. Бурах признавал, что, пожалуй, даёт себе слишком много чести думать о таком, но украдкой он размышлял о том, что такой же разбитый и израненный сам об себя, остро-язвительный и опасный, Даниил хорошо дополнил бы их коллектив обломков общества. Может быть, даже завершил его, сделал совсем-совсем цельным. За два года не нашелся никто более подходящий к оставшимся пазам так хорошо, как Данковский. Пусть и птица не их полёта. Вскоре ужин был сметён, тарелки отставлены в рукомойник, а размеренная болтовня и не думала прекращаться. В окне отцветали последние лучи уходящего солнца — его уже заменила теплом нагретая лампочка. Сыто, довольно, уютно. Надо поблагодарить Бураха за ужин. Тот уже плавно перетек в затяжное чаепитие. Дети вернулись к болтовне, рассказам о внутренней политике Города и расспросам, как там дела у Данковского в его Столице. С чистой совестью начали опорожнять кулек с конфетами. Артемий сделал ещё чая с бальзамом для себя и Даниила. Стало совсем тепло и лениво. — Неужто ещё работать пойдешь? — успел втиснуть свой вопрос к Даниилу Артемий, между расспросами Спички о том, сколько и каких книг привёз с собой Бакалавр. — Да, это… к сожалению, необходимость. Я оставил у вас свой микроскоп и забыл в нём образец для исследования. Придётся заканчивать тут… И нужно отнести в прозекторскую остальные инструменты. Обустраивать подобие лаборатории для него одного было сомнительной идеей, но она, на удивление, вправду сработала. Настолько, что Данковский начал замечать, как потихоньку перевозит свои наработки сюда: чтобы каждый раз с собой не таскать. И этот каждый раз он объяснял себе тем, что в городе-почве для поистине уникальных вещей работается несколько свободнее. Но время уже перевалило за вечер. Бурах убрал заветную бутылку обратно в шкаф и занялся мойкой посуды, сбегав на улицу за ведром воды. А дети устали возиться на кухне — потому потащили Даниила в гостиную и принялись возиться там. Спичка пытался настроить старенький граммофон и хвастался новыми пластинками, героически отвоёванными у кого-то из Складов; Мишка забралась на диван и очень подозрительно на него косилась, ожидая, когда тот потеряет бдительность. — Дядь Бакалавр, — шепнула она ему прямо в ухо, неожиданно потянув за него и заставив учёного вздрогнуть, склонить голову вбок. — Д..да, тыковка? — А ты с нами останешься? Ну вот. Данковский мягко освободил несчастное ухо и вернул голову в нормальное положение. — Конечно. Не идти же мне на вокзал на ночь глядя. Мишка протестующе замотала головой. — Ты останешься с нами жить? Он опешил. Это… что за вопрос? — Боюсь, — с губ слетел нервный смешок, — ваш папа неправильно поймёт. Нельзя сказать, что он не хотел. Нельзя сказать, что не думал о жизни с ними бок о бок, приди ему на ум блажь остаться в Городе. Но это было… болезненным уколом. У него оказались десятки причин, разбивающих эту дурную фантазию в пух и прах. Начались бы проблемы с Властями. Пришлось бы искать себе работу, да хоть квартиру — вот лишняя морока… — А вот и правильно, честно-честно! — неожиданно разгорячилась девочка, хмуря бровки. — Он тебя всю неделю ждал! Всё ходил тут и убирался, и вещи переставлял, и нам со Спичкой тоже доставалось! Папа очень хочет, он… Даниил не успел ответить, даже обдумать не сумел: в дверном проёме появился вытирающий руки полотенцем Бурах — с предположительной целью отправить детей спать. А его, должно быть, прямиком под землю. — Ждал, — закончил предложение Артемий. — Как же не ждать гостя из Столицы? Поставив на этом точку, он быстро разогнал детей по комнатам, а затем впервые, нечитаемо-неловко, обратился к Данковскому. — Я уложу Мишку. А потом к тебе зайду. Оставив Даниила в гостиной, он скрылся в спальне дочери. Она засыпала трудно, особенно в одиночестве, поэтому всё время, пока та не отправится видеть сны, Бурах сидел рядом с её постелью. Иногда он держал её за руку, иногда гладил по голове, а иной раз читал старые сказки на степняцкий лад. Закончив с Мишкой, Артемий тихо заглянул к Спичке, чтобы проверить, не читает ли он с лампой под одеялом, а затем, собравшись с духом, постучал в дверь гостевой.