Мороктябрь

Прогулки по чудесной Изнанке действительно пошли ему на благо. Гаруспик как-то сказал, что больше всего ему нравится, когда Город окрашивается в оттенки золотого — как залитая солнцем степь. Красный по его мнению заставляет работать на износ и загораться странными идеями, зелёный и синий иногда погружают в тоску, а золотой… золотой в самый раз. И сказал он это так, будто Бакалавр вообще мог ожидать от него другого ответа. В этот раз они действительно были залиты мёдом и патокой, но шли куда-то в степь, по границе между темнеющим небом и ярко-жёлтыми травами. Ему опять слышался этот звук, этот мерный ритм и пульсация, совсем рядом — манящий, зовущий изо всех мест разом, тянущий подстроиться. Однажды Самозванка написала на стене: Бог не над нами, а под нами. Тогда это казалось заурядным издевательством, просто-напросто высмеиванием того, что пытались вдолбить в их юные умы воспитатели… Но сейчас Бакалавр понял, что это правда. Сейчас, когда пространство плыло и смазывалось, как масляные краски, когда он не пил, но чувствовал себя пьяным, когда земля была готова развёрзнуться из-под их ног… Сейчас Гаруспик поймал его ладонь и, как бы ненароком, погладил её большим пальцем. — Эй, ойнон. Полегче, взлетим ведь на воздух. А степные колосья бежали вверх, и ветер с небом закручивались в извилистые спирали, брызгая в воздух неизвестными созвездиями, вплетаясь друг в друга, словно шнурки. — И ты это видишь?.. — Как же не видеть? Слепой бы увидел. Их пальцы осторожно сцепились, и эта пульсация, этот ритм понёсся куда-то снова, откликаясь на шум за его рёбрами, и он точно знал, что это под землёй стучит огромное сердце. Гаруспик не отпускал его руки, а ещё, кажется, звал: ласково и снисходительно, как домашнего зверя. Когда Бакалавр повернулся, его совсем опалило жаром: так же мягко, неторопливо — Гаруспик прижимался к его губам. Запястья сами скользнули ему на шею — и тут же одёрнулись, потому что их вдруг пронзило глубокое, гулкое биение, в такт его собственному. Тогда Бакалавр распахнул глаза. — Прости, — Гаруспик широко улыбался, — Просто хотел показать тебе. Бакалаврова ладонь, под предводительством чужой, скользнула на широкую грудину. Оказалось, именно там Гаруспик всё это время хранил оплетённое травами сердце.