Мороктябрь

Когда Бурах осторожно толкнул дверь в гостевую, за неимением ответа на стук, Даниила в комнате не обнаружилось. Что было странно: он ведь предупредил, что зайдёт. Зато на тумбе у кровати обнаружилась записка: “Артемий, мне срочно понадобилось зайти в кабинет для расстановки оборудования. Я задержусь, так что можешь не ждать”. Артемий неловко повёл плечами. Что творилось в голове у Данковского — непонятно. Надо ему было бежать в свою мини-лабораторию сию же минуту… Это не обидело, но расстроило; поселило небольшую, но жгучую досаду, нисколько не объективную. В том не было вины Даниила, но порой рядом с ним Бурах чувствовал себя ребёнком: как будто ему всего мало. Мало разговоров, мало вечера, мало одного приезда в сезон. И сна тоже мало. Он так и не смог расслабиться в постели: всё невольно внимал тишине дома. Вдруг сейчас в коридоре послышатся шаги? Уже как час перевалило за полночь... Не собирался же Даниил там, в самом деле, ночевать? Артемий перевернулся на другой бок, подложив под подушку руку. Вот ведь несносный человек. Вроде, учёный, а такой дурной. Только приехал, так сразу выкидывает что-нибудь: то не ждали, мол, то убегает невесть зачем. То “ваш папа поймёт неправильно”. Чего ж неправильного случилось за год? Лабораторию его эту в Жильниках организовали? Или в Бураховом доме приняли? Да даже в самом городе: до сих пор важная шишка, с Каиными на короткой ноге, Стаматины его повсюду отлавливают, чтобы выпить затащить. Младший Влад, Юлия. Ева… Тоже ждёт. А он бежать сразу, посреди ночи. Как Спичка, в самом деле. Провинился в чём-то — так прячется с глаз долой. Чувствует, что разговор серьёзный будет… Бурах вздохнул. Заснёт он с такими мыслями, как же. Чуть кряхтя, он поднялся с кровати, слепо нашарил домашние тапки и вышел на кухню. Яблоко себе, что ли, почистить? Почистил, порезал. Запихнул в себя дольку, а дальше не лезет. Снова вздохнул. Ну, делать нечего. Собрался Артемий за 5 минут. Завернул яблоко в кулёк, зашнуровал сапоги; дублёнку прямо на майке запахнул. И двинулся в путь. Здание под этот “кабинет” они с Данковским отвоевали прям у Костного столба. Небольшое оконце в домике, чуть больше Стаховой прозекторской, выходило прямо на пустырь. В нём горел свет. Бурах постоял на пороге, уверенный, что его ещё не заметили, а потом постучал три раза тяжёлым кулаком. Пока ждал у двери, слышал, как внутри настороженно замерли все звуки, а потом торопливо зазвучали вновь. Прямо как у человека, к которому неожиданно нагрянули гости, и он принялся переставлять вещи местами в попытке убраться: он отчетливо мог представить себе Даниила, впопыхах перебирающего свои склянки с колбочками за стенкой. Мысленная сцена повеселила, и он выдохнул в морозный воздух улыбчивое: — Дань, это… я. Дверь распахнулась. Раньше это была бакалея, да после чумы переехала, а здание они выторговали почти за бесценок. Данковский выглядел устало. — И куда ты пропал? Уж спать надо, — он сказал первое, что пришло на ум. Даниил зачем-то глянул ему за спину, будто проверял, пришёл ли Артемий один. Потом схватился ладонью за дверной косяк. — И спал бы, Артемий, — он нахмурился, но голос прозвучал мягко. — Я написал, чтобы ты меня не ждал. Бураху захотелось упрямо возразить: слишком у них мало времени, чтобы не ждать. Неужели тот не понимает? Не чувствует, как он? — Ой, дурак ты, ойнон, — пробурчал Артемий вместо всего этого. И прошёл в домик, протиснувшись мимо Данковского плечом. Надоело на холоде топтаться. Даниил закрыл дверь и растерянно сложил ладони вместе. Его молчание нервировало. — Ну, чего стоишь? Садись. Даниил присел. Был напротив стола с оборудованием добротный такой диван зелёного цвета: староват, но пригоден, очень даже. Его они вдвоём притащили из гостиной Исидорова дома. Бурах всё равно закупил туда новую мебель, а хорошее выбрасывать жалко. А столик им на заводе состругали. На него Артемий принялся раскладывать кулёк с чищенными яблочными дольками под чужой непонимающий взгляд. — Это я тебе принёс, — объяснил очевидное Бурах. — …Спасибо, — выдавил Данковский, подняв брови. Посмотрел на яблоки, потом на него… И уронил лицо в ладонь. Потёр лоб и снова вскочил на ноги. Артемий наблюдал за его лихорадочными плясками с каким-то особенным, восторженным ужасом. А устав стоять, сам сел на диван, провожая глазами все Данииловы метания у стола и шкафа: тот немо перебирал бумаги, ища нечто невидимое, несуществующее. Вскоре скрупулёзно принялся что-то писать… В конце-концов, когда он выронил ручку из дрожащих пальцев, Бурах нарушил тишину: — Неугомонный ты. Весь день мне голову морочишь. А у меня к тебе разговор. Даниил, сдавшись, вздохнул так, будто ждал этого. Опёрся обеими ладонями на поверхность стола; даже не повернулся. — Это не может подождать утра? — Не может, — отрезал Бурах. И затем выложил, как на духу: — Оставайся у нас в городе, а? Для достоверности он всё же поднялся, подошёл близко за чужую спину. — Ты ведь знаешь, что это сложно. Нужно будет искать квартиру, работу… — А ты живи у меня. Данковский выдохнул неверящий смешок. — Шутишь… — Не шучу. Даня, — позвал Артемий с внутренней просьбой: ну посмотри на меня. Тот действительно развернулся, упёрся копчиком в стол. А глаза потерянные, смятённые… Как будто в ловушку загнали, ей-Богу. Бурах смягчился, продолжил почти даже ласково: — Живи у меня. У нас, вот так. Со мной и детьми. — И как ты себе это представляешь? — немного осипшим голосом ответил Даниил. — Такое… тесное соседство. Артемий, чёрт знает почему, вдруг улыбнулся, потупил глаза в пол. И сам не заметил, как раскраснелся от волнения, подошёл куда ближе дозволенного. — Ну. Хорошо… представляю, — не зная, что ещё добавить, он так и не решился поднять взгляда, а лишь протянул руку и убрал ворсинку с чужого плеча. — Даня. Не умею я это всё… И всё же ему пришлось посмотреть в чужое лицо, тут же ощущая в себе пылкую, горячную панику. Сначала он попытался осмыслить ладонь на своей щеке, но в итоге просто рефлекторно двинулся вниз, куда потянули, чтобы встретиться с Данковским губами. Не закрывая глаз, Артемий судорожно выдохнул в чужой рот; сердце у него истерично забилось. Даниил продолжал его целовать. Он обхватил его лицо ладонями и зажмурился,так что было чётко видно, как дрожали тёмные густые ресницы. Бурах шевельнул губами навстречу, попробовал положить руки на чужую талию, но те словно онемели, повиснув в нескольких сантиметров от Даниила. Данковский оторвался на секунду, приоткрыл глаза и переложил его ладони точно туда, куда их намеревался деть хозяин. А потом встретился с его ошарашенным взглядом, смял губы своими на этот раз коротко и мягко, утверждающе, и вернулся к их совместному занятию, только когда Артемий расслабленно опустил веки. Через несколько минут тот уже обнимал Даниила за поясницу, наконец почувствовав, как легко и просто перекрылось его вечное “мало”. Он всего-то скользил носом по чужой щеке, иногда отвечая на беспорядочные поцелуи, куда придётся. — …Так ты останешься? — Да. Да. Останусь. — А яблоко будешь? Данковский счастливо рассмеялся.